Czytaj książkę: «Не ходи служить в пехоту! Книга 3. Завели. Сели. Поехали. Там разберёмся. 25-летию начала первой Чеченской войны посвящается! Том 2», strona 2

В комнате была хорошо оборудованная пулемётная точка.

Второй чеченец как сидел на стуле. Он так и не успел с него встать, один из разведчиков успел приставить к его рту автомат. Я посмотрел чеченцу в глаза. Мне показалось, он хотел что-то крикнуть, и я тут же выстрелил в него. Получился только громкий вздох. Подошёл вплотную и выстрелил в голову. Разведчики тут же обшарили карманы, быстро обменялись чем-то и через несколько секунд протянули мне купюры в долларах.

– Это ваша доля, товарищ капитан.

Я на секунду задумался и забрал деньги. Первоначально я хотел оставить деньги этим храбрым солдатам. Я не знал их совсем, но уже сильно уважал. Это были уже не школьники и не пэтэушники, это были настоящие Солдаты – с большой буквы. И для них эти деньги не были обычной наживой. Для них это боевой приз и только. Конечно, мне эти деньги были не нужны, а точнее, им они были нужнее. Но я хотел ощутить этот боевой дух опять, ведь первый раз мне очень понравилось. Эти деньги – это самый настоящий запах добычи.

Оказывается, в доме было трое чеченцев. Один из них спал, и разведчики его просто и тихо зарезали.

Вызвал в дом Кузнецова с группой. Связался с полком. Дождался от полка ответа, что связи с нашими по-прежнему нет.

В дом к осаждённым пошёл солдат из моей роты. Доброволец. В одной руке он тащил радиостанцию, а другой размахивал белой нательной рубахой. Солдата впустили в дом. Через несколько секунд я уже разговаривал с их командиром.

Пошёл я и двое разведчиков. Влетели в выбитую дверь подъезда, и мой лоб сразу наткнулся на холодный ствол автомата. Даже в такой темени я смог разглядеть напуганное и крайне уставшее лицо бойца СОБР.

– Спокойно, ребята. Свои. Где ваш командир? Быстрее, мужики, соображаем, если жить хотим.

– Я здесь! – из проёма квартиры первого этажа вышел человек.

– Товарищ майор, быстро и тихо отправляй своих людей в тот дом. Ясно? – немного повысив голос, произнёс я.

– Ясно. Все ко мне! – голос майора мне показался очень знакомым, но я не придал этому значения.

Через несколько секунд на лестнице собралось человек двенадцать.

– Собираемся все здесь. Уходим в частный дом, тихо, без всякого шума.

Ко мне обратился какой-то собровец.

– Кто командир?

Я назвал свои звание, фамилию и должность и уже тише добавил:

– И не командир, и не ты, а товарищ капитан.

– Ну, извини, командир, я старший лейтенант и у себя в отряде обращаюсь к капитанам на «ты». А потом ты в такой форме, что и не скажешь, что ты капитан.

Я только сейчас вспомнил о том, что одет, как чеченец. Надо же, в такой обстановке, в такой момент и все сильно, но тихо рассмеялись. Конечно, это было смешно немного, но и нервы давали о себе знать.

– Всё. Хорош! Давай, мужики, собираемся живее.

Ко мне подошёл их старший, майор ФСК, и произнес:

– Здорово, Юра!

Это был Игорь Копылов. Обнялись.

– Игорь, быстрее выноси раненых сюда, к выходу. Сколько их у тебя?

– Трое.

Видимо, ещё одного ранили, пока мы шли им на выручку.

В квартирах первого этажа были пробиты дыры в стенах между квартирами, так что можно было перемещаться по всему дому, не выходя на улицу. Когда мне доложили, что все в сборе и на позиции остался только пулеметчик из СОБРа, для прикрытия нашего отхода, я дал команду немедленно покидать дом.

Прошло всё тихо. В частном доме разобрались немного. Первыми пошли разведчики, за ними понесли раненых, мои бойцы помогали их нести. Мы отправились дальше, Кузнецов с группой остался прикрывать.

Как только впереди идущие достигли домов, за которыми стояло два БМП, началась стрельба со стороны боевого охранения справа. Я дал команду одной из БМП выдвинуться в сторону охранения и прикрыть его огнём. БМП завелась, выехала из-за дома, проехала метров на пятьдесят в сторону. Остановилась.

В чём дело? Почему не открывают огонь? Неужели что-то с пушкой? Эти мысли промелькнули мгновенно, казалось, что прошла уйма времени. БМП наконец открыла огонь, видимо, наводчик не сразу сориентировался.

Я обернулся в сторону того дома, где осталась группа Кузнецова, они уже вовсю бежали к нам. Молодец!

Заняли позиции. Надо было ждать отхода боевого охранения, такую команду они получили.

– Товарищ капитан, дайте нам сходить за ними. Мы быстро, – обратился ко мне сержант-разведчик.

В этот момент началась стрельба со стороны боевого охранения слева, и почти одновременно с ним начался обстрел пятиэтажки, где ещё недавно находились мы вместе с этой группой. Видимо, чеченцы ещё не поняли, что произошло. Они не знают, что их уже там нет.

– Идите, – сказал я разведчикам.

Ко мне подбежал командир собровцев со своими бойцами.

– Командир, что делать будем? – произнёс он, продолжая снаряжать свои магазины.

– Воевать будем, – раздражённо ответил я.

– Это понятно. Какая у нас задача?

– Ждать мою команду.

Дал команду второй машине выехать и прикрыть боевое охранение слева, остальным двум БМП подъехать ближе ко мне. БРМ оставил на месте. Тем временем Кузнецов связался с обоими боевыми охранениями.

Доклад от боевого охранения справа, что все, включая разведчиков, в сборе. Отходят, не прекращая огня.

– Командир, давай отходить. Время! В этом районе чеченов, как грязи. Я тебя прошу, отходим! – опять наседал на меня командир собровцев.

С одной стороны, он прав, я и сам хотел раньше уйти. И психологически я его понимал, он уже почти спасся из того ада, в котором оказался, а тут опять на грани.

Вспомнилось, как тогда, после первой своей курсантской сессии, я приехал на Южный вокзал в Калининграде, и как, ухмыляясь, со стороны осматривали меня, курсанта-первокурсника, пехотинца, местные милиционеры. Невольно посмотрел на уставшее лицо этого милиционера, в нем была мольба, выражавшая огромное желание поскорее всё закончить.

Бой слева не утихал. Дал команду двум БМП из тех, что были в резерве, подъехать и вести огонь по противнику. Подъехали и тут же открыли огонь. Погрузка произошла мгновенно. Начали отходить.

Доклад от командира БМП, прикрывавшей боевое охранение слева, что все в сборе. Дал команду двигаться в сторону БРМ. Сам, отъехав метров на триста в сторону, в поле, остановился. Все три БМП набрали скорость и вели огонь короткими очередями. Противник пытался достать их из СПГ. Посмотрел на наводчика.

– Вижу, товарищ капитан.

– Огонь!

Дал команду механику-водителю догонять наших. Впереди выстроилась уже колонна из трех БМП и БРМ. Кузнецов дал им команду прекратить огонь. Сейчас мне не давала покоя мысль, всех ли я собрал. Вроде бы доклады были. Но кто проверял? Всё-таки одно дело, когда штатные подразделения, сержант и все знают и чувствуют локоть соседа, а здесь сборная солянка.

Прекратила огонь и моя машина. Всё спокойно. Хотя там, откуда мы только что улизнули, правда, сильно нашумев всё-таки, судя по звуку, шёл очень интенсивный огневой бой. Интересно, кто там и с кем воюет? Усмехнулся, допустил минутную слабость мысленно поиздеваться над врагом. Признаюсь, это огромное удовольствие, очень сладкое, но очень вредное, и нам ещё в училище запрещали так думать.

– Быстро проверяем людей!

От моей роты все на месте, от разведчиков все на месте, артиллерист со своим артиллерийским разведчиком на месте. Игорь доложил, что у него тоже всё в порядке. Только сейчас я дал команду артиллеристу вызвать заранее оговорённый огонь его могучего артиллерийского дивизиона. Решил дождаться открытия огня, чтобы лейтенант из дивизиона мог его скорректировать хоть приблизительно.

– Командир, чего ждём? Я тебя прошу, давай скорее, у меня трехсотые, боюсь, что один из них не дотянет, – деликатно, уставшим голосом попросил меня командир собровцев.

– Терпение. Ждём три-четыре минуты. А зачем ты со мной кодовыми словами разговариваешь?

– Что? Не понял тебя, Юра.

– Я говорю, зачем ты раненых трехсотыми называешь?

– Ну так принято.

– Ты что, в эфире? Кроме того, для обозначения раненых сейчас действуют другие кодовые слова.

– Какая, хер, разница! Что ты умничаешь?

– Я и без этих уже жаргонных, но не кодовых слов вижу, что вы тут хватили через край. Не надо передо мной этого всего, и так достаточно.

Увидел разрыв одного 152-мм снаряда. Ясно. Пристрелочный. Тут же реакция лейтенанта из дивизиона, он дал целеуказания и доворот.

По лицу милиционера я понял, что от моих слов он был ошеломлён и крайне недоволен. Он очень сильно себя сдерживал, и я был уверен, что сейчас, если бы не такая обстановка, то он кинулся бы бить мне лицо. Ведь я умничаю, вместо того чтобы спасать раненых его боевых и своих теперь, кстати, тоже товарищей. Я в его глазах обнаглевшее, потерявшее все нормальные человеческие свойства бездушное животное, которому наплевать на людей.

Отлично! То, что нужно! Именно такую реакцию я от него ожидал. Специально решил вывести его из равновесия, разозлить и переключить на другое, чтобы он тут не ныл и терпел. По-человечески я его хорошо понимал, но я тут командир, и мне ещё задачу надо выполнить – до конца (!). Более-менее точный огонь дивизиона делал наш уход отсюда совершенно безопасным. Вот таким нехитрым приемом из курса военной педагогики и психологии любого высшего общевоинского и не только командного училища я решил нейтрализовать вполне понятные мне переживания и желания нормального командира.

Ну что поделать? Милиционеры не изучают военного дела и многое не знают, поэтому заглотил он мой примитивный приём полностью, дал мне возможность спокойно сделать то, что я, как общевойсковой командир, считал нужным. Но это командир собровцев очень хороший командир и человек с самой большой буквы. Уважаю его, искренне.

В этот момент в нужном районе начали рваться снаряды нашего дивизиона. Лейтенант вышел на свой «Тобол» и начал корректировку огня. Я как вальсом Штрауса наслаждался в эфире словами наших артиллеристов: «Ока, стой! Цель двести первая.... Пехота укрытая. Уровень… Основное направление левее.. Заряд… По три снаряда беглым, Огонь!» Вот теперь поехали!

Обернулся, посмотрел на всполохи огня, и мне стало спокойнее. Точнее, я получил от этой артиллерийской речи в эфире и разрывов снарядов огромное удовольствие. Эти их шаблонные слова с цифрами расчётов для стрельбы действуют на любого общевойскового командира умиротворяюще и успокоительно. Блаженство! Есть у нас, у пехоты, своя эстетика. Есть!

Шли в темноте, но на хорошей скорости. До полка дошли нормально. Уже на подходе к полку нас два раза обстреляли из пулемётов свои. Обошлось. Но орал я так, что меня, возможно, и без средств связи могли услышать на КП полка.

Подъехали сразу к медпункту, все уже ждали раненых, я заранее предупредил. Потом подъехали прямо к КП. Построились. Вышел командир полка и начальник штаба полка. Командир всех поблагодарил и сказал, что все, кто участвовал в этой вылазке, будут представлены к государственным боевым наградам.

Разведчики повели пленных к себе. С ними будет разбираться начальник разведки полка, а потом особисты.

Всю группу во главе с Игорем позвали в штабную палатку, кроме агента-чеченца, его сразу увели в сторону и повели к кунгу особистов нашего полка. До меня дошло, что не зря у него было постоянно спрятано под балаклавой лицо.

Туда же, в штабную палатку, позвали и меня с Кузнецовым. Генерал обратился к Игорю и милиционерам, крепко каждому пожал руки, поблагодарил и сказал, что всех наградят. Сказал он спасибо и нам с Кузнецовым, сказал, что лично проконтролирует наше награждение. Командир полка объявил, что всех сейчас помоют, покормят, устроят на ночлег, а генерал добавил, что утром они вместе с ним уедут в Ханкалу.

– Я что-то не пойму, вы знакомы? – вдруг задал вопрос Игорю генерал.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, – ответил Игорь.

– Откуда?

– Мы вместе с капитаном Тимофеевым начали службу в Сибири, но оттуда нас двоих отправили служить в Степанакертский полк, попали в одну мотострелковую роту. Я был замполитом роты, а он командиром взвода.

– Ну и отлично. Забирай его, Тимофеев. Отметьте свою победу. Можно. Заслужили.

Я вызвал старшину роты и попросил организовать самый хороший, который только возможно, стол. Вызвал Гену Василевского, познакомил их с Игорем, сказал Гене, что он сегодня дежурит всю ночь.

Старшина договорился с батальоном, и мы с Игорем и Кузнецовым пошли в баню. Быстро помылись, воды горячей было мало. Когда вернулись, стол был накрыт. Кузнецов с нами посидел недолго, но разобрали по косточкам весь бой.

Проговорили почти всю ночь. Я рассказал о себе. Игорь рассказал о себе. Получилось так, что прибыв в мотострелковую дивизию в Нахичевани, которая была подчинена в тот момент через Погранвойска КГБ СССР, Игорь показал себя с хорошей стороны, и после передачи дивизии в 1991 году обратно в Вооружённые Силы ему предложили продолжить службу в КГБ СССР, направили на учёбу, потом оставили в Москве. Подробнее он ничего рассказать не мог, я отнёсся к этому с пониманием. Женился, получил квартиру в Москве. Родил сына.

– Как, по армии не скучаешь?

– Бывает, вспоминаю, как мы служили, ностальгия. Нравилось мне многое. Мотострелковая рота, мощь какая! Но ты сам знаешь, какое отношение к замполитам в войсках, я терпеть это уже не мог. Поэтому не жалею.

Вспомнили всех, Новикова особенно, и только хорошими словами. Несколько раз добрым словом вспомнили комдива в Сибири, который настолько к нам по-отечески отнёсся, что выдал в самый разгар антиалкогольного маразма по бутылке конька в дорогу и закуску.

Я рассказал про тот ужас, как мы формировались. Оказывается, Игорь знал о ситуации вообще и про наш полк в частности. И самое страшное, с его слов, что о том, что представляет собой наш полк, знают все боевики.

Игорь рассказал, как оборонялись они с собровцами в этом доме, что он пережил. О том, как сильно обрадовались, когда узнали, что им на выручку будет направлена группа из полка. Как ждали все они нас, простую пехоту, но боялись, что если мы не дойдём, то придётся умирать. Сопоставили время, когда им сказали о том, что мы идём, и время, когда я получил задачу, вышло, что им сказали намного раньше. Хотелось поговорить и всё рассказать, но Игорь буквально выключался, засыпал, да и меня так тянуло в сон, что я не мог дальше с ним бороться.

Утром расстались. Игорь оставил мне телефон и адрес. Договорились встретиться. Осталось только выжить.

Политики объявили перемирие. Это вызвало взрыв недовольства в войсках. Пошли разговоры про предательство. Дошло до того, что мы, офицеры, между собой заподозрили в предательстве генерала, в тот момент командовавшего тем, что пафосно называлось нашей «группировкой». Генерал был слишком болтлив на телекамеры и никогда не разговаривал с командирами батальонов и рот. А ведь в этой группировке батальонов было всего-то несколько. Лично мне, как и моему комбату, все эти разговоры не понравились сразу.

Тут нужно пояснить. Дело в том, что как бы офицеры не скрывали от солдат своё мнение, но на самом деле скрыть его невозможно. Каким бы аполитичным не был солдат, но общий настрой офицера против генералов, точнее, командования и Верховного Главнокомандующего, не скроешь, и если личный состав думает, что его большие начальники предали, жди беды.

Эта война вообще показала, насколько у Верховного Главнокомандующего оказались болтливы генералы. Особое раздражение среди них вызывал командующий внутренними войсками МВД. Почему? Потому что эти самые внутренние войска МВД холили и лелеяли, комплектовали по потребности за счёт Вооружённых сил, ведь в армии даже бригады спецназа ГРУ Генштаба оказались не укомплектованы полностью личным составом. Планировалось наводить порядок на Кавказе без привлечения Вооруженных сил. Армия сейчас делает работу именно МВД и оказалась не боеготова именно по той причине, что комплектовались части внутренних войск МВД. И этот генерал громче и чаще всех виден в телевизоре. Ну ладно, не получилось, бывает. Тогда повинись на всю страну, признайся или хотя бы рот закрой.

Наши армейские генералы перед перемирием начали публично заявлять о том, что основная часть сил противника разгромлена, что врагу осталось немного и недолго. Волей или неволей и личный состав это слышал, хотел верить и думал, что осталось немного, и войне придёт конец. Что войска в целом и без нашего полка как-то справятся с этим. А тут новость о перемирии и тут же приказ о запрете открывать огонь, что стрелять можно только в ответ.

Солдат не будет сильно философствовать и сразу же найдёт простой и объясняющий всё универсальный ответ. Нашли ответ быстро: все Предатели. Особенно Борис Ельцин и все, кто ниже.

Мы быстро среагировали и поняли опасность произошедшего, но не молниеносно, что было большой ошибкой. Мы всё-таки не предполагали, насколько сокрушительно это всё повлияет на боевой дух личного состава.

Комбат и все, кто выше, тоже очень поздно опомнились, начали всячески оправдывать Бориса Ельцина, правда, быстро поняли, что ничего у нас не получается, и плюнули на всё.

Гена всё-таки предпринял ещё попытку во всём обвинять коммунистов, которые «развалили Российскую империю и потом СССР», тем самым отвести лютую ненависть личного состава от Бориса Ельцина. Не получилось, так как они на самом деле ненавидели и коммунистов, и Бориса Ельцина тоже и, кстати, также считали его коммунистом. В общем, не увидели мы никакой пользы в этой пропаганде, плюнули и начали думать, как выправлять ситуацию по-другому.

Тем временем начались бесконечные переговоры с полевыми командирами чеченов. Я категорически не хотел в них участвовать. Повезло, что всё-таки командиров рот и взводов не особенно к ним привлекали. А вот офицерам управлений батальонов и полка не открутиться. Офицеры рассказывали, что видели полковника Масхадова, передавали свои впечатления. Но мне было это совсем не интересно.

На фоне катастрофически упавшего боевого духа я очень большую опасность чувствовал оттого, что рота сильно разбросана. Повторю два критерия острой проблемы одновременно:

– тактическая проблема объективного характера;

– низкий боевой дух личного состава.

И что ждать? Только беды. Все мои мысли были занятыми тем, как обеспечить в таких условиях несение службы.

Начал личному составу рассказывать про ужасы чеченского плена, в который запросто можно угодить из-за халатного несения службы. Умышленно разжигал в них ненависть к противнику, хотя никакая официальная информация подобного характера нам не доводилась. Но нужного результата не достиг. Плохо действовало, хотя, конечно, они во всех чеченцах видели врага, но как-то уже безразлично всё воспринимали, если не сказать жёстче.

На помощь пришёл мой заместитель по политической части, Гена. Оказывается, он через своего коллегу, заместителя командира роты материального обеспечения полка, узнал, что кто-то из водителей этой роты на рынке в Моздоке, куда они регулярно ездят на склады, купил CD-диск с записью многочисленных кадров зверского, варварского обращения с русскими пленными, снятыми самими чеченцами для запугивания призывников (якобы для этого, но не точно).

Гена выкупил этот диск у солдата-водителя и попросил своего коллегу приобрести при следующем визите в Моздок продолжение. Вся рота увидела отрезание голов нашим пленным солдатам и очень много другого, что я не стал бы смотреть и показывать личному составу при других жизненных обстоятельствах.

Вот так выглядит правда о том, как я выровнял ситуацию с боевым духом и морально-психологическим состоянием личного состава в своей роте, точнее, вернул его в то состояние, которое хотел. Тем самым кардинально изменил отношение личного состава к несению службы. Я был уверен, что халатности и сна при несении службы теперь должно быть гораздо меньше.

Вместе с тем я, конечно, заметил и влияние этих фильмов на межнациональное мировоззрение личного состава. Но я бы не смог найти таких слов, которые бы объясняли что-то, типа, «народ хороший, есть отдельные люди…» и так далее. На самом деле правда звучит так: на войне нужно расчеловечить противника. Это надо делать, чтобы победить.

Позднее роту пополнили двумя утраченными в бою БМП. Почти новые. Опять же личный состав задумался над вопросом: к чему бы это? Я пришёл им на помощь и объяснил, что нас жду тяжёлые бои, что чеченцы не сдадутся просто так, что никуда мы не денемся, и придётся воевать много и долго. Но личный состав воспринимал мои слова как то, что их командир специально нагоняет тревоги, дескать, мне по должности положено это делать. Информация о перемирии обнадёживала личный состав, и трудно было переломить их мнение и надежду.

Однажды вечером меня вызвал комбат и предложил немного поужинать (выпить, соответственно) вместе с офицерами управления батальона и остальными командирами рот и батареи.

– А ты почему, Юра, увиливаешь, не хочешь в переговорах поучаствовать?

Я посмотрел на комбата и раздумывал, ответить ли ему правду.

– Не хочу.

– Почему? Неужели не интересно посмотреть, с кем воюешь?

– Не интересно, я и так знаю, кто эти люди и этот народ.

– Скрытный ты какой-то, не могу тебя понять. Командир ты хороший. Но я, как твой командир, обязан знать не только твои деловые качества, но и личные.

– Я открыт.

– Это ты-то открыт?

– Всего, что касается службы.

– А я вот, Юра, с удовольствием здесь воюю. Давно пора этот Кавказ на место ставить.

– Я без удовольствия. Считаю, что можно было и без войны обойтись.

– Ты что, пацифист?

– Не обзывайтесь. Какой же из меня пацифист?

– Как без войны? Без войны они отсоединятся от России.

– Вот и хорошо.

– Не понял?!

– Я говорю, а что плохого, если Чечня отсоединится?

– Россия развалится. Другие захотят.

– Кто другие?

– Дагестан, Кабардино-Балкария и вообще весь Северный Кавказ.

– Не думаю, что весь. Не думаю, что Северная Осетия этого захочет. Во-вторых, если все, кого вы назвали, уйдут из России нам будет лучше, им не знаю, о них не думаю, но нам будет легче.

– Чем лучше?

– Без Кавказа будет нам легче. Слишком разный у нас с ними менталитет, разное мировоззрение. И я совсем не люблю этот Кавказ, очень не люблю.

– А ты прав. Я тоже не люблю их всех. Но ведь что нам политики говорят? Говорят, что тогда уйдёт Татария и Башкирия!

Только сейчас я уловил в его словах лёгкую издёвку, не ко мне, а ко всем этим пропагандистским штампам.

– Не уверен. Не вижу связи никакой.

– Выходит, ты, Юра, воюешь за то, чтобы Чечня осталась в России, но не хочешь победить?

– Победить хочу. Ничего уже сейчас не поделаешь, войну мы начали. Теперь надо побеждать. Мало ли, как я думаю. Я офицер и есть приказ. Моё мнение спросят на избирательном участке.

– Избирательный участок! Это дерьмо. Это дерьмо затеяли дерьмократы и довели страну до такого состояния, – в его словах опять была лёгкая издёвка. Я догадался, что он так не думает.

– До какого?

– Союз распался, – здесь он уже почти в открытую ухмылялся.

– Ну и что? Что в этом плохого? Что плохого в том, что мы с туркменами, грузинами, украинцами, азербайджанцами и прочими живём в разных государствах? Нахрен нам все эти республики? Что плохого оттого, что они ушли? Я вижу только хорошее. Живём мы так плохо не потому, что они ушли, а потому, что у нас власть такая тупорылая. Потому что мы сами её нормальную выбрать не можем.

– Насчёт всех согласен. А вот насчёт белорусов и украинцев не согласен.

И опять у него лёгкая ухмылка.

– Так ведь это сами украинцы не захотели новый союзный договор подписывать, поэтому подписали Беловежские соглашения.

– Да, украинцы были самыми главными сепаратистами Союза, кроме прибалтов, ничего не скажешь. Выходит, воюешь ты, Юра, без идеи.

– Идея моя – это приказ командования. Не важно, как я думаю, важно, что решили те, у кого власть. Иначе анархия. Может, они и правы, что Новгородская область уйдёт от Псковской области, если Чечня получит независимость, а мне, такому тупому сапогу, этого не объяснили, и мне этого не дано понять.

Давно слушавшие завязавшийся диалог между мной и комбатом остальные командиры рот и заместители комбата поддержали меня.

– Да поставить забор метров десять на границе с Чечнёй и нас на прикрытие госграницы – и делу конец, – высказался начальник штаба батальона.

– На каждую автоматную очередь с их стороны, залп САДН, – добавил командир миномётной батареи.

Комбат ухмыльнулся, и я понял, что ему совсем не чужды эти радикальные, но не реальные мысли.

– Ладно, я с вами согласен, господа офицеры. Но вот что делать будем с солдатскими матерями? Они у нас тут ходят, как у себя дома. Жалуются на вас, что вы бездушные и всё такое.

– Надо прекращать эту вакханалию с матерями. У них одно на уме – увезти своего сына домой.

– Предложения? – резко оборвал офицеров комбат.

– Надо, чтобы как-то МВД ими занялось.

– Легко сказать. Кто им команду такую даст?

– Ельцин. Кто ещё? – ответил я.

– Понятно. Ельцин бухает беспробудно, он об этой проблеме не знает.

– Тогда собрать их всех и вывезти в Моздок.

– Не пойдёт. Они сюда быстрее нас доедут обратно.

Все замолчали. Комбат был прав. Но и разговоры с ними разговаривать ни у кого не был ни сил, ни желания.

– А кто отвечает за охрану тыла? – спросил я.

– Умный? – резко ответил комбат.

– МВД в полном составе, включая ВВ, – глухо произнёс начальник штаба.

Наступила полная тишина. Никто не знал, что делать, но их подрывная деятельность под личиной всемирного добра всем уже очень надоела.

– Моё решение такое. В роты комитет не пускать. Заниматься матерями будет замполит батальона, поэтому всех их из рот разворачивать и привозить сюда, к замполиту. А что здесь с ними делать, мы с тут с ним подумаем. Другого выхода нет.

Я вышел после ужина полный решимости прекратить деятельность солдатских матерей. Благо, в моей роте их появление носило эпизодический характер. Если приехала мать конкретного моего солдата, им встречу обеспечу и устрою её нормально. А если приедет какая-то общественница из комитета – эту в батальон, и без всяких разговоров, в роте ноги её не будет. Тем более возить её по отдельным постам, по которым разбросана рота, возможности нет. Рота разбросана на три с половиной километра. У меня не на постах две БМП с экипажами и пять пехотинцев, на второй только наводчик и механик, один танк Т-80БВ, старшина, техник роты и два автомобиля с водителями из взвода обеспечения батальона. Все офицеры роты, кроме меня, на постах. И это всё. Больше резервов нет. Хватит. Пусть жалуются, кому захотят.

Ночью решил проверить, как моя рота несёт службу. Было подозрение, что дела обстоят очень плохо, так как чеченцы соблюдали перемирие и нас не обстреливали, а солдаты ждали долгожданный мир, и им, почти всем, было плевать на то, где и в каком качестве окажется эта Чечня. В общем, народ ждал дембеля.

Скрытно вышел примерно на триста метров вперёд от позиций. Предупредил на всякий случай техника роты. Обогнул минное поле, прошёл вдоль лесопосадки, (не заходя в неё, там растяжки) и, слегка пригнувшись, спокойно дошёл почти до позиций. Немного ползком. Встал на бруствер и соскочил в окоп.

Бойцы были сильно напуганы, но, увидев меня, обрадовались. Зря. Всю ночь гонял все посты роты. Давал вводные. К утру расстреляли почти весь боекомплект. Дисциплина была уже на удовлетворительном уровне. Война расставила всё по своим местам. Но с несением службы большие проблемы, как я и думал.

Утром в лесопосадку пошли старшина и пятеро бойцов, нашли там трёх убитых боевиков с оружием. Это послужило хорошим уроком всей роте. Убитые случайно боевики оказались украинцами в нашей форме, один из них с погонами старшего лейтенанта. Прежде чем отдать эти трупы особистам, я провёз их по всем постам роты. На роту это подействовало, ведь чисто внешне этих украинцев от нас не отличишь.

Потом, правда, эти трупы забрал комбат и предъявил всему личному составу батальона, а потом их повезли и в соседний батальон. Вот это очень хорошо подействовало на личный состав, ведь при таких делах дембель может оказаться в опасности.

Я тоже принял самые решительные меры. То, что я сам лично дежурю каждую ночь – это было уже сложившейся традицией еще с Закавказья, но меня на все три с половиной километра по фронту не хватит, и хронический недосып тоже давал о себе знать (иной раз забываешь кое-что). Во-первых, дал взбучку командирам взводов. Во-вторых, вытащил с позиций к себе замполита, чтобы разделить с ним ночь по частям. В-третьих, направил вместо замполита старшину (они через ночь менялись с техником). И главное – обязал командиров всех солдат, которые будут дежурить ночью, укладывать спать не позже шестнадцати часов дня. На деле они имели возможность лечь спать уже где-то в половине третьего, что я приветствовал.

Повторную подобную проверку я уже не проводил. Боялся. Могли свои подстрелить. Но стрельбу ночью вели частенько. Вызов огня артиллерии превратился в хорошую ночную традицию, как салют. Я знаю, что командиру полка жаловались на этот счёт неоднократно, но до меня претензии не доходили. Комбат тоже меня покрывал и одобрял своим молчанием.

Постепенно моя пехота обживалась.

Натаскали ковров, кастрюль, чайников, печек разномастных, солений, варений и всякой всячины. Частенько меня кормили свежей говядиной. Я знал, откуда всё это. Одно слово «мародёрка». Специально закрывал глаза, потому что считал важным, чтобы у солдата был быт как можно лучше. Чем лучше у солдата быт, тем лучше он службу тащить будет. И это для меня самое главное, ведь я им дать ничего не могу. Мне было всё равно, что будут думать о нас чеченцы. Чем хуже – тем лучше, меньше будет желающих в Россию вернуться.

Однажды техник притащил на КП роты ЗиЛ-131 с кунгом и прицепом. Это был брошенный кем-то автомобиль, прострелянный и разукомплектованный. Зато салон кунга и прицепа, на мой крайне непритязательный в этих условиях вкус, был в удовлетворительном состоянии и готов к проживанию. Приказал отмыть, и кое-что подделать. Договорился с командиром инженерно-саперной роты полка, и он отрыл нам окоп. Натянули маскировочную сеть. Жить можно. В кунге разместились мы с замполитом, в прицепе – прапорщики роты.