Czytaj książkę: «Запретная страсть»

Часть первая. Шум

Глава 1. Последний паром

Паром мягко ткнулся в причал, и Вера заметила это только по звуку — двигатель замолчал, что-то глухо стукнуло под палубой, а канат заскрипел о мокрый столб.

Она убрала телефон в карман и увидела, что связи нет ещё с середины пролива. Карта острова, загруженная заранее, показывала пристань, две улицы и бывший радиотеатр на севере. Пешком до него было 14 минут, если карта не врала.

Матрос придержал для неё узкую дверь на палубу:

— Осторожно, доска скользкая.

— Спасибо.

Она вышла на берег, поставила чемодан и сразу почувствовала, как холодно. Октябрьский воздух пробирался сквозь мокрый ворот пальто, а под ботинком чавкала размокшая щепка.

У причала пахло канатом, соляркой и яблоками — неожиданно домашним запахом, пока она не увидела ящик возле рыбного склада. Рыжие плоды лежали в листьях, несколько из них подгнили. Над ними висела старая лампочка в проволочной клетке. Склад был закрыт, но за дверью пахло хлоркой и старой рыбой — кто-то недавно мыл пол.

— Это точно последний рейс? — спросила она матроса.

Он уже выбирал канат:

— На сегодня точно. Утром в семь.

Вера кивнула и записала время в блокнот. Там уже были адрес, телефон заказчика и номер договора. В работе с архивами любая мелочь могла потом стать проблемой.

Паром снова заработал двигателем. Она хотела оглянуться, но в этот момент у выезда с пристани загорелись фары. Свет полоснул ей по глазам. Она зажмурилась и напряглась, но фары быстро ушли в сторону. Из темноты выехала машина с брезентовым верхом и поехала к посёлку.

Вера выдохнула, ругая себя. Её укачало на пароме, а с утра пришлось добираться с пересадками, и поесть она так и не успела.

Дорога начиналась за складом. Узкий асфальт блестел после дождя, по обеим сторонам стояли низкие дома с включёнными телевизорами или лампами. На калитке висела перевёрнутая лейка. За забором кто-то гавкнул и замолчал.

Она шла быстро, перекладывая ручку чемодана из руки в руку. Внутри были одежда, ноутбук, наушники, перчатки, фонарик и набор для работы с магнитной лентой. Основное оборудование ждало её на месте. Если магнитофон не будет работать, за неделю спасти архив не получится.

Здание должны были снести в конце ноября. В договоре это было написано жирным шрифтом. Муниципалитет нанял её опись сделать, проверить состояние плёнок и сделать копии всего, что ещё можно. «Всего» было 187 коробок. На фото полки уходили в темноту, и Вера подозревала, что это старая ведомость, а не реальное содержимое.

Она согласилась, потому что плёнки в таких местах гниют тихо. Сначала коробки стоят в сухой комнате, потом течёт крыша, здание закрывают, и до них годами никому нет дела.

За последним домом дорога поднялась на холм. Между деревьями показался радиотеатр — длинное двухэтажное здание из светлого кирпича. Над входом были металлические буквы: «ОСТРОВНОЙ РАДИОТЕАТР», но одной буквы не хватало. Справа к корпусу примыкала маленькая пристройка с погрузочной дверью. У входа стояла мокрая скамейка, на которую никто не сел бы.

В окне первого этажа горел свет.

Вера остановилась, достала телефон и проверила адрес. Всё совпадало. Она поднялась по четырём ступеням, поставила чемодан у стены и позвонила. Внутри звякнуло.

Дверь открыли не сразу. Сначала щёлкнул замок, потом второй. На пороге стоял мужчина с ключами и карандашом. Ему было немного за сорок. Тёмный свитер, закатанные рукава, на запястье царапина. Усталое лицо человека, который забыл поесть и думал, что ещё не поздно.

— Вера? — спросил он.

— Да. А вы Лев?

— Лев. Проходите. Тут сквозняк.

Он отступил, давая ей место, но не потянулся за чемоданом. Вере это понравилось: она терпеть не могла, когда её вещи брали раньше, чем спрашивали.

В прихожей пахло мокрой штукатуркой, пылью и чем-то тёплым, кухонным. На полу лежал резиновый коврик, в углу стояла оцинкованная бадья с зонтами. Два зонта были сломаны. Третий, большой чёрный, сушился раскрытым прямо в проходе.

— Это ваш? — спросила Вера.

— Нет. Я всё собираюсь его убрать.

Он закрыл дверь и привычным движением проверил ручку. Карандаш всё ещё был у него между пальцами.

— Паром не задержали?

— Вроде нет. Я не посмотрела на часы при отплытии.

— Он в это время часто опаздывает.

Лев сказал это так, будто хотел продолжить, но передумал. Вера расстегнула пальто. Подкладка у ворота прилипла к шее.

— У вас отопление работает?

— Частично. Батареи в архиве тёплые. В коридоре лучше не рассчитывать.

Он повесил её пальто на свободный крючок. Вера позволила: в отличие от чемодана, пальто уже капало на пол.

За прихожей находился вестибюль с кассовым окошком. Стекло в нём сохранилось, и за стеклом лежали выцветшие бланки. На стене висело расписание передач в узких металлических рамках. Вера подошла ближе.

«Театр у микрофона». «Письма с побережья». «Музыка по воскресеньям». «Ночной сеанс», два часа двадцать минут.

— По воскресеньям музыку не любили? — спросила она, коснувшись рамки пальцем.

Лев проследил за её взглядом.

— Почему?

— Она тут на сорок минут. А ночной сеанс почти на два с половиной часа.

— Ночной сеанс был популярнее. Его записывали на материк, потом повторяли в других областях.

— Хорошо. Значит, копии могут быть не только здесь.

Он взглянул на неё внимательнее.

— Вы уже ищете запасной вариант?

— Всегда ищу.

Лев слегка улыбнулся, и его лицо на мгновение стало менее напряжённым.

Из переписки Вера знала, что Лев — композитор. В договоре его должность была указана как «консультант по музыкальным материалам радиотеатра». Он был на острове раньше неё и работал с записью Ады Мирской, певицы, которая пропала несколько недель назад по пути сюда. Поэтому Вера внимательно прочитала договор перед подписанием. Про архивные плёнки было написано подробно, а про запись пропавшей женщины — всего одна строчка в списке приоритетов.

Лев провёл Веру мимо кассы к лестнице. На площадке между этажами стояла пустая пепельница и бумажный стаканчик с высохшим чаем.

— Основные фонды наверху, — сказал он. — Аппаратная внизу. Я сначала покажу вам всё целиком, а потом открою коробки.

— Хорошо. Но перед коробками мне нужны условия: влажность, температура, протечки. И стол, где лента не будет пылиться.

— Стол есть. Была протечка два года назад в дальнем углу. Потом крышу чинили.

— Когда это было «потом»?

Лев посмотрел на неё через плечо.

— Не знаю. Покажу вам угол.

Ответ был честный. Вера достала блокнот.

На втором этаже был длинный коридор от лестницы. По одной стене шли двери студий, по другой — окна во двор. За окнами темнели мокрые ветки, а под ними стоял ржавый фургон без колёс. Линолеум тут был в мелких серых квадратах, возле дверей квадраты сильно вытерлись. Под потолком тянулись провода в металлических коробках.

Лев включил свет у лестницы. Загорелись три лампы, а четвёртая уже горела.

Вера подняла голову:

— Вы её не выключили?

— Похоже.

— Здание же закрыто?

— Сигнализация работает, есть оборудование. Электрик приходит раз в месяц.

Это объясняло, почему тут ещё горел свет. Старые здания часто закрывают, но свет оставляют гореть годами. Вера всё же отметила эту лампу — привычка замечать условия для работы.

Дверь архива была в конце левого коридора. Лев открыл её плечом, задевая порог.

Помещение оказалось больше, чем на фото. Три ряда стеллажей тянулись к дальней стене. На полках стояли картонные коробки, жестяные банки с плёнками, пластиковые ящики и папки. Между первым и вторым рядом был стол с зелёной лампой, лупой, катушками и синей чашкой с каплей засохшего кофе. Под потолком светили две длинные лампы: одна работала, другая мигала.

Вера поставила чемодан у стола и пошла вдоль полок.

— Здесь всё по годам?

— Когда-то было. Я старался не менять порядок.

На коробках стояли машинописные номера. На иных — надписи от руки: «восстановить монтаж», «репетиция, не выдавать», «шум моря — чистый». На одной жестяной банке кто-то нарисовал фломастером маленькую лодку.

Вера провела ладонью над крышками, не касаясь их.

— Банки открыть сегодня можно?

— Конечно.

— Только не все подряд. Сначала то, что в плохом состоянии, и то, чего нет в ведомости. Если там ацетат, он сам скажет, когда начнёт разрушаться.

— Запахом уксуса?

— И усадкой. Бывает, открываешь банку, а лента уже деформировалась. Её нельзя сразу пускать через аппарат, даже если очень хочется узнать, что записано.

Лев стоял у двери и слушал. Вере нравилось, когда ей не приходилось доказывать, что осторожность нужна не для красивого отчёта.

Она наклонилась к нижней полке. Возле стены действительно виднелось старое пятно: штукатурка вспухла над плинтусом, а на двух коробках картон пошёл волной.

— Это та протечка?

— Да.

— Сначала снимем их отдельно. И мне нужен термогигрометр.

— У вас свой?

— В чемодане. Но если местный висит где-нибудь, сравним показания.

— Висит. Правда, он старше меня.

Лев подошёл к стене и показал круглый прибор за стеклом. Их плечи почти соприкоснулись. Вера почувствовала запах его свитера — пыль, мыло, чуть-чуть табака, хотя от рук табаком не пахло. Он поднял руку над её плечом и постучал ногтем по стеклу.

— Стрелка застряла? — спросила она.

— Вы мне скажите.

Она повернулась к нему, чтобы отойти от стены, и обнаружила, что свободного места между ними меньше, чем ей казалось. Лев сразу шагнул назад. Без суеты, будто просто освободил проход.

— Скажу, — ответила Вера. — Когда сверю.

Её голос прозвучал ровно. Почему это потребовало усилия, она не стала разбирать.

Лев показал ей деревянный шкаф с журналами дежурств. Они лежали стопками, перетянутые хлопчатобумажной тесьмой. На верхней обложке значилось: «Ночная смена. Входящие линии. Октябрь». Год выцвел.

— Кто заполнял?

— Дежурные звукооператоры. Иногда режиссёры. Там время начала записи, номер студии, замечания по аппаратуре.

— Отлично.

Вера развязала тесьму и открыла книгу. Там было что-то про помехи в эфире. Ниже говорилось, что запись можно прослушать снова, без помех. В графе подписи стояли инициалы, которые было невозможно разобрать.

— Эти подписи тоже нужно сканировать, — сказала Вера.

— В договоре же только про носители, — возразил Лев.

— Там написано про «сопроводительную документацию». Это она и есть. Иначе кто-нибудь через год найдёт файл «Дорожка 18» и не поймёт, зачем мы тут торчим.

— Вы всегда помните все формулировки из договора?

— Пока заказчик не забудет, что там написано.

— Понятно. — Лев закрыл шкаф, который она оставила приоткрытым. — Вам понравится в соседней комнате.

Соседняя комната была бывшей аппаратной. За длинным столом с потёртой кромкой стояла панель с сотнями клавиш и подписей: «Студия 1», «Студия 2», «Эфир», «Запись», «Контроль», «Резерв». Кабели висели аккуратными кольцами. В одном гнезде был штекер с красной ручкой.

Над переключателями светились две зелёные лампочки.

— Это что, питание? — спросила Вера.

Лев задумался.

— Кажется, да.

— «Кажется»?

— Я не эксперт. Я знаю, когда что-то сломалось. Откуда у него ток — это к электрику.

Вера наклонилась ближе. Пластик вокруг лампочек был чистым, без пыли. Видимо, Лев тут убирался. На столе лежали его записи: ноты, пометки карандашом, номера дублей. Один лист был смят и аккуратно расправлен.

— Здесь вы работаете с Мирской? — спросила Вера.

Лев посмотрел на ноты.

— Иногда. Саму запись слушаю в другой комнате. Здесь удобнее сверять партии.

— Что с плёнкой?

— Она повреждена. И в конце есть несколько секунд, которые нужно разобрать.

— Речь?

— Возможно.

— Я могу потом послушать на хорошем оборудовании.

— Если решите, что это безопасно для носителя.

Лев ответил аккуратно. Вера кивнула, согласившись.

На верхнем листе нот она увидела имя: «А. Мирская». Несколько тактов были зачёркнуты так сильно, что карандаш проткнул бумагу. Лев положил сверху чистую ведомость.

Вера отвела глаза. Ей не хотелось спрашивать о пропавшей женщине у человека, который явно ждал любого упоминания о ней. Но в голове появилась неприятная мысль: певица ехала на остров, не вернулась; её последняя запись лежала здесь, где половина ламп светилась, несмотря на закрытые двери.

— Вы с ней работали над этой записью? — спросила Вера.

Лев сцепил ключи в ладони.

— Я написал музыку.

Он не добавил ничего. Через несколько секунд Вера сказала:

— Мне понадобится исходная коробка, не только копия.

— Дам.

Они вышли в коридор. Внизу что-то щёлкнуло, за окном ветка стукнула по стеклу.

Лев шёл рядом, подстраиваясь под её шаг. Вера заметила, как по-разному звучат их подошвы на линолеуме: её — жёстче, его — мягче. Она всегда обращала внимание на звуки вокруг. Сейчас ей хотелось понять, как он ходит, когда не показывает здание гостям.

На дверях студий были латунные цифры. Первая была приоткрыта. Лев показал ей помещение с двумя микрофонными стойками, пыльным пианино и ширмой. За ней, наверное, когда-то готовили реквизит для радиоспектаклей. Вторая пахла деревом, стены были обшиты потемневшими рейками. В третьей лежали сложенные стулья и картонные декорации: дверь, окно, нарисованный очаг.

У четвёртой двери Лев остановился. Цифра на ней была такая же, как на остальных, но держалась на одном винте и немного съехала. Под дверью была тонкая тёмная щель, а ручка была медная, с протёртым пятном.

Вера посмотрела на Льва.

— Здесь что?

— Студия.

— Я уже видела.

— Там смотреть нечего.

— Если там есть носители, мне нужно их учесть.

— Носителей нет.

Он произнёс это быстро, оглянулся на лестницу и, будто рассердившись на себя, добавил:

— Я проверял.

— Когда?

Лев посмотрел на ключи.

— Недавно. Вера, не открывайте эту дверь без меня.

Она могла спросить почему, но в его лице было не желание командовать, а скорее тревога.

— Можно с вами? — спросила она.

— Пока нет.

Он выбрал ключ, вставил в замок и повернул. Дверь тихо щёлкнула. Лев проверил, что она заперта, и убрал ключи в карман.

От его жеста Вере стало холодно, хотя в коридоре было не так уж и холодно.

— Это из-за проводки? — спросила она.

— Нет.

— Из-за конструкции? Плесени? Скажите что-нибудь для журнала по технике безопасности.

Лев потёр переносицу.

— Напишите, что помещение закрыто ответственным сотрудником до проверки. Это правда.

— А если мне нужна будет причина?

— Я её придумаю.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Серые глаза, красные от долгого сидения за компом; возле виска след от наушников — похоже, он носил их несколько часов. Вера не увидела в нём уверенности человека, который что-то скрывает. Он сам боялся своего ответа.

— Ладно, — сказала она. — Пока не открою. Но в итоге эта дверь будет в списке.

— Я и не прошу.

Они стояли слишком близко друг к другу. Лев у двери, Вера напротив, меньше шага между ними. В конце коридора моргнула лампа, и на его лице сместились тени, как будто он собирался сказать что-то другое.

Вера первая отошла к окну.

— Вы ужинали? — спросил Лев.

Вопрос был такой нелепый, что она усмехнулась.

— Только пачку крекеров в автобусе.

— Это не ужин.

— Знаю.

— Внизу есть чайник. И хлеб. Сыр, если соседский холодильник ещё работает.

— Угощаете всех или только тех, кто не заходит в четвёртую студию?

— Сегодня только вы.

Он сказал это без улыбки, и фраза прозвучала интимнее, чем следовало. Вера почувствовала, как краснеет, и отвернулась к окну. Их отражения были видны в стекле: её светлое лицо на чёрном фоне двора, его фигура сзади. Он не подошёл ближе.

— Сначала посмотрим рабочее место, — сказала она. — Потом чай. Я хочу понять, что с магнитофоном, пока не вырубилась от усталости.

— Договорились.

На первом этаже оказалось узкое помещение без окон. В центре стоял пульт с потёртыми ползунками. С одной стороны стеллажи с катушечными магнитофонами, с другой — два современных монитора, ноутбук Льва и настольная лампа. В углу работал осушитель, тихо гудя и наполняя пластиковый бак водой.

Вера помыла руки в туалете, вытерла и вернулась к аппарату. У одного магнитофона прижимной ролик был в порядке, у другого резина потрескалась.

— Второй не используем, — сказала она.

Лев заглянул ей через плечо.

— Он воспроизводит.

— Воспроизводит, но ленту царапает. Ролик надо менять. Пока хватит первого, если головки в норме. У вас есть чистящие палочки?

— В нижнем ящике. И спирт тоже.

— Хорошо. Завтра проверим на технической плёнке. Исходники пока не трогаем.

Она включила фонарик и осмотрела аппарат. Работать с чужим оборудованием вечером ей не нравилось, особенно когда хотелось поскорее что-то услышать. Лучше уехать утром без новых проблем, чем с испорченным оригиналом.

Лев присел на корточки рядом и придержал фонарик, пока она проверяла направляющие. Его рука была близко, но не касалась её. Вера почти физически чувствовала этот зазор. Отодвинулась бы, если бы мешал; но он не мешал.

— Можно? — спросил Лев. — Хочу показать участок записи на копии. Не всю запись, а только часть.

Вера посмотрела на часы. Без четверти десять.

— Пять минут.

Лев сел за комп, а Вера осталась рядом. На экране звуковая дорожка: голос и музыка, потом тишина, где волна почти сливается с центральной линией.

Лев говорит: "Это последние секунды, голос закончился. По документам после песни ничего нет."

— А на плёнке?

— Послушайте.

Он предложил ей наушники, она поправила оголовье, Лев убавил громкость. Из наушников — лёгкий шорох, короткий металлический звук, дыхание или движение воздуха, потом тишина.

— Повторите, — просит Вера.

На втором прослушивании ей кажется, что в тишине два звука: щелчок и трение.

— Не слышу речи. Пока.

— Как делали копию? — спрашивает Вера.

— До моего приезда. У меня только файл и плёнка.

— Надо сравнить. Копия могла получить шумы на любой стадии. Покажи техпаспорт записи, если что.

— Найдём.

Лев берёт наушники, их пальцы на секунду соприкасаются. Вера не отдёргивает руку, и Лев тоже держит свою. Потом он кладёт наушники на пульт.

— Слышали её живьём? — спрашивает Лев.

— Нет, только записи.

— Живьём она пела тише.

— Жаль, что она пропала, — говорит Вера.

Лев проводит пальцем по царапине на запястье: "Да."

Осушитель шумит громче, набирая новый цикл. Вера смотрит на дорожку на мониторе: несколько секунд чужой тишины.

— Завтра с утра начнём с архива, — говорит она. — С плёнкой Мирской займёмся после проверки аппарата.

— Хорошо.

Выходят в коридор. Лев выключает свет и запирает дверь. Внизу лампы горят ровно, наверху одна светит сквозь перила. Вера останавливается у подножия, проверяя, оставила ли блокнот в архиве.

— Я поднимусь за вещами, — говорит она. — Мне чемодан и пальто.

— Чемодан в архиве, пальто у входа. Я закрою боковую дверь и подожду вас внизу.

— Не надо ждать, найду дорогу.

— Главный замок заедает, если тянуть дверь на себя.

Лев показывает, как придержать язычок и толкнуть. Вера повторяет, Лев кивает.

— И чай? — спрашивает он.

Она смотрит на него. Он, наверное, хочет, чтобы она осталась, или просто не хочет отправлять голодного человека на мороз? Она пока не понимает, в чём разница.

— Если он не отменит закрытие боковой двери.

— Не отменит.

— Тогда чай.

Лев пошёл направо, к служебной лестнице и двери во двор, проверить замки. Вера поднялась на второй этаж и пошла налево, к архиву. Через пару шагов она услышала, как у другого конца коридора его ключи звякнули. Потом тихо хлопнула дверь. Его шаги стихли за углом.

Она осталась одна. Шаги её ботинок чётко отстукивали по серому линолеуму: шаг, пауза, шаг. Она обходила вздувшийся у стены кусок покрытия. Коридор был пустой, в окнах дрожали лампы.

На полпути она остановилась.

Сзади раздался шаг.

Она обернулась. Между ней и лестницей никого не было. Звук мог идти от Льва внизу — он легко поднимался по шахте и возвращался эхом. В старых зданиях такое часто бывает. Вера знала об этом звуке и не пугалась каждого эха.

Она пошла дальше, прислушиваясь. Её каблук коснулся края линолеума. Она сделала шаг, потом второй.

Сзади кто-то тоже сделал два шага.

Вера замедлилась, поправила впившиеся стринги в промежность. Звук сзади тоже замедлился, но не сразу. Между её шагом и эхом было ровно три удара сердца.

Она остановилась у двери третьей студии.

Сердце пропустило удар, потом ещё один.

За её спиной прозвучали два последних шага. Её шаги, повторенные точно, вплоть до скрипа левой подошвы.

Вера не двинулась с места.

В конце коридора, у запертой четвёртой студии, тихо повернулась дверная ручка.