Czytaj książkę: «Той ночью Шарик не лаял»

Той ночью Шарик не лаял

Тайлер Новак

Из цикла «Бобровка»

Записано со слов Александра Петровича, потомственного пасечника из села Бобровка. Фамилию рассказчик попросил не указывать.

I

Вы только напишите всё как было.

Не надо из меня дурака делать и не надо, наоборот, приукрашивать. Я вам не скажу, что видел лешего. Не скажу, что видел чёрта. И про мертвеца говорить не буду.

Я видел то, что видел.

А что это было — решайте сами.

Мне сейчас уже легче об этом рассказывать. Тогда бы не рассказал. Тогда я дня три даже жене ничего не говорил. Мы ещё вместе жили. Она спрашивает:

— Ты чего такой?

А что я ей скажу?

Что взрослый мужик, который один ночевал и в тайге, и на сенокосах, и зимой в степи машину сторожил, вдруг до рассвета лежал под одеялом и боялся лицо наружу высунуть?

Засмеётся.

Я бы сам засмеялся.

До той ночи.

Пасека у нас родовая. Не знаю, можно ли точно сказать — в пятом поколении, но прадед моего деда уже держал пчёл. У нас вообще в Бобровке с пчёлами история старая. Не вчера началась. Здесь их ещё в восемнадцатом веке разводили, когда никаких наших нынешних дорог не было.

Старики говорили:

— Бобровка пчелой кормлена.

Я в детстве думал, это поговорка.

Потом понял — нет.

У нас некоторые семьи действительно поколениями жили мёдом.

Пчела ведь что такое?

Это не корова. Не поставишь её на цепь. Не запрёшь.

Сегодня она твоя, а завтра поднялся рой и ушёл через сопку.

Хочешь — беги за ним.

Пчела сама решает, где ей жить.

Мой отец поэтому никогда не говорил «мои пчёлы».

Он говорил:

— Пчёлы у меня стоят.

Чувствуете разницу?

Я раньше не чувствовал.

Теперь чувствую.

Наша дальняя пасека стояла километрах в трёх или четырёх от деревни. По прямой, может, и меньше. Дорога туда делала крюк через поля.

Если не знаешь, где она, — пройдёшь в ста метрах и не заметишь.

Представьте: поле идёт ровно, потом земля вдруг проседает. Не овраг даже, а длинная ложбина. По краям трава человеку почти по пояс, местами выше. Кусты. Ивы. Тальник. Весной всё мокрое, летом высыхает.

А внизу — пасека.

Домик.

Банька.

Сарай.

Навес.

Ульи рядами.

И родник.

Вот родник был особенный.

В самые жаркие дни вода такая холодная, что зубы ломило. Опустишь бутылку минут на десять — достаёшь словно из холодильника.

Вода чистая.

А на дне песок тёмный.

Не весь.

Обычный песок, глина, мелкий камень, а между ними будто чёрная крупа.

Я в детстве эти крупинки собирал.

Отец увидел — дал по рукам.

— Не тащи домой.

— Почему?

— Потому.

Вот и всё объяснение.

У наших отцов вообще много было объяснений такого рода.

«Почему?»

«Потому».

И живи дальше.

II

Седлуху от пасеки не видно.

Из ложбины вообще мало что видно, кроме неба да верхушек травы.

Но если подняться наверх, на поле, она стоит в стороне.

Кто видел, тот поймёт, почему Седлуха.

С одного места действительно похожа на седло.

А есть другая точка — мне ещё бабка показывала, — откуда гора похожа совсем на другое.

Будто огромная женщина лежит на спине.

Голова.

Грудь.

Колени.

И рука будто лицо прикрывает.

Я мальчишкой смеялся.

Бабушка сказала:

— Не смейся над горой.

— А что она мне сделает?

Она посмотрела на меня и ответила:

— Ничего. Вот потому и не смейся.

Этого я тогда тоже не понял.

Про Седлуху рассказывали, будто под ней много воды.

Не ручей.

Не родник.

А именно вода внутри горы.

Целые пустоты.

Старики говорили — море.

Ясное дело, какое море под горой? Я взрослый человек. У меня образование нормальное. Я на заводе работал, прежде чем полностью пасекой заняться. Понимаю, что есть водоносные горизонты, трещины, подземные воды.

Но в деревне говорили именно так:

море.

Говорили, копали когда-то там что-то, руду искали, золото. Говорили, вода мешала.

Насколько правда — не знаю.

Врать не буду.

Только родников вокруг действительно много.

И холодные они.

Ещё рассказывали старую сказку, будто раньше здесь было озеро, а Седлуха была не горой, а великаншей. И когда её дети или внуки полезли за звёздами — это уже кто как рассказывал, — она вобрала в себя воду озера.

Почему-то в детстве меня именно это пугало.

Не великаны.

Не звёзды.

А мысль о горе, внутри которой осталась вода.

Много воды.

Тёмной.

Холодной.

Которая стоит там сотни, тысячи лет.

Знаете, ребёнок иногда подумает такую ерунду, а потом боится.