Czytaj książkę: «Записки о незначительном»

Голос

… я слушала его голос.

Не вникая в смысл слов и не улавливая значения интонаций. Просто слушала сам звук его голоса. Мягкий, бархатистый. Спокойный и потому успокаивающий, убаюкивающий. И не дающий уснуть.

Я слушала его как музыку? Хм… Все-таки, нет. Слушая музыку, даже если в ней нет слов, мы все равно вкладываем в неё какой-то смысл. А его голос был, как ветер в кронах деревьев, как шум дождя за окном, или как морской прибой… Да. Пожалуй, это самое верное сравнение. Я слушала его голос, как слушают морской прибой. Ведь никто, сидя на берегу, не будет в самом деле пытаться разобрать слова в шуме волн. Как думаешь, морю не обидно?..

Когда он говорил, я не могла видеть, его лицо: выражение глаз, то, как двигаются его губы. Наверное, это даже к лучшему. Иначе его голос обрел бы плоть, перестал быть тем таинственным, почти мистическим порождением стихии, каким мне казался. Иначе все происходящее утратило бы свою какую-то очень интимную, сакральную сущность, и остался бы мужчина, о чем-то говоривший женщине. И, наверное, я сразу поняла бы о чем.

Его голос обволакивал, укутывал, словно мягкий пушистый плед. Он никуда не звал, но все же увлекал за собой. И перед моим внутренним взором вставали картины чужих миров: чьи-то лица, неизвестные мне пейзажи. Видимо, до какой-то части моего сознания все же доходил смысл произносимых им слов. Но и он держался там недолго: едва словам удавалось сложиться в предложение, они рассыпались буквами, полными природной гармонии звуками, которым и не нужно иного порядка. Но мне было их не жаль. Самого его голоса мне было довольно.

Я слушала его так долго, что в какой-то момент его голос превратился в белый шум. В звуковой фон, непрерывно сопровождающий мою жизнь и поэтому уже неразличимый. Как неразличимо в потоке ежедневных звуков биение собственного сердца. Честно говоря, не могу сказать, что от этого мне стало как-то особенно грустно. Никто ведь не плачет, когда перестает лить дождь или идти снег. Как бы обидно не было дождю и снегу. А лес, даже если его кроны не наполнены ветром, замолчать не может, как не может этого сделать и море. И тут, словно почувствовав эти мои мысли, он замолчал.

В наступившей тишине я слышала, с каким неприличным шумом втягивают и выпускают воздух мои легкие. Как оглушительно колотится где-то внутри сердце. И тогда я обернулась, чтобы будто бы впервые заглянуть в его лицо…

Говорят, вначале было слово. Но слову, чтобы стать таковым, сперва нужно быть распознанным и осознанным разумом. А ещё за мгновение до этого, я увижу, как снова шевельнутся его губы…

Говорят, вначале было слово. Врут. В этой растянутой, застывшей секунде был только звук. Звук его голоса. А потом, в ослепительной вспышке восходящего солнца мир родился заново – я ответила.

Ожидание

Ожидание

Сегодня ветер поселился в костях моего дома.

Как случайный сквозняк забирается под пальто, он проскользнул под старые стены и гуляет меж перекрытий и по вентиляционным шахтам, пугая ошалевших от такой наглости домовых.

Ветер принес звук твоих шагов. Размеренный, неторопливый стук, с которым твои тяжелые сапоги попирают замерзшую землю моей страны. Ветер знает, что ты придешь независимо от моего желания. Ветер знает, что я жду. Хорошо, что он не болтлив.

В этом году осень загостилась в наших краях. Зима скоро перевалит за середину, а снег только выпал. Но теперь мне кажется, что ветер принес с собой твое жаркое дыхание, и от него этот снег вот-вот растает.

И почему я так уверена, что эта странная зима несет в себе огонь? И почему не знаю радуюсь я этому или этого же боюсь?

– Ты ждешь, – говорит ветер, скользнув кончиками пальцев по моей щеке, – ты просто ждешь…

Да… А ещё мысленно прикидываю, сколько вещиц не найду завтра на своих местах. Домовые гостеприимны, они простят самоуправство незваного гостя. А радушие хозяйки – вряд ли.

Но я улыбаюсь, наблюдая, как стайка голубей, напуганная воем сквозняка в невидимых щелях, не может найти себе места на подоконнике. Если тебя не ревнуют, значит и не любят. Наверное…

Мои домашние выглядят такими же растерянно-встревоженными, как эти голуби. Говорят, если поставить новые окна, то их уже не нужно будет заклеивать на зиму. Я не знаю, может, это и так. Но ветер находит лазейки. Он гудит и звенит в новеньких белых рамах и не дает уснуть моим домочадцам. Им кажется, он воет и стонет. По-моему, он смеется.

Он окликает меня по имени то из одного, то из другого угла. Как старый, но почему-то не повзрослевший, приятель, которому вдруг вздумалось поиграть в прятки. Приятель, которого я никак не могу поймать, чтобы расспросить о тебе.

– А оно тебе нужно? – засмеется ветер, качнув люстру над моей головой, – спрашивать?

– Вот уж нет, – пробухтит домовой, прячась в платяном шкафу.

– Вот уж нет, – проворчит голубь, царапнув когтем стекло.

Ветер несет твой смех и голос, и шум твоих шагов. Он знает, как швырять снег тебе в лицо и как завивать кольцами твои волосы. Поэтому он никогда не сможет придумать тебя таким, каким я помню.

К вечеру снег действительно растаял. И не ясно было: вернулась ли это осень или уже наступила весна. Ветер затих, сытым змеем свернувшись где-то на чердаке.

А потом в мою дверь постучали…

Добрый знак

Перед Новым годом в магазине рядом с моим домом продавались огромные кружки с разными дизайнами: всякими надписями и картинками.

Я присматривалась к ним на предмет купить кому-то в подарок, но ничего подходящего для моих близких и знакомых, увы, не нашлось.

Зато нашлась кружка, которая очень понравилась именно мне. Но… Мне же не нужна еще одна кружка! И чай в ней будет, скорее всего, невкусным, а кофе в таких объемах я не пью. Да и лишних денег на всякую ерунду нет.

Ну и не купила.

Потом праздники прошли, кружки подешевели. Но той самой среди них уже не было. И что-то мне так жалко стало…

А вчера захожу – и на тебе! – стоит на полке. Как-то сиротливо стоит: в уголке, будто ей неловко, что она такая вся пыльная и с небольшим сколом.

И знаете, можете считать, что это моя дурость, вещизм или шопоголизм, или еще что. А я сочту за добрый знак. Что что-то – ну скажем условно – хорошее может вернуться, когда я, казалось бы, с этим уже попрощалась.

Так что вспомнив, что я вообще-то убеждена, что Вселенная говорит с каждым человеком именно на том языке, который он способен понять, я пошла на кассу и не стала просить скидку за скол. Ведь, наверное, не стоит быть мелочной, в вопросах добрых знаков, так?

Смотреть на тебя

Говорят, это мужчины в отличие от женщин любят глазами. Но ей, определенно, не стоит на тебя смотреть. Ей это прямо противопоказано, как противопоказано алкоголику заходить в бар или лудоману – в казино.

А она смотрит. Борясь с каким-то почти маниакальным желанием закурить, которое всегда возникает у нее в твоем присутствии. Наверное, тут к месту было бы найти этому какое-то красивое, символическое объяснение. Вроде того, что сигаретным дымом она пытается вытеснить твой образ, запечатленный в ее сознании. Но на самом деле ей просто надо занять руки. И рот.

Она не сдается. Ведь бороться с отринутой когда-то вредной привычкой бывает приятно. Наверняка, от того и приятно, что риск проигрыша велик вдвойне. А ты – еще одна ее вредная привычка.

Кажется, она может смотреть на тебя часами. Осознавать, что все ее мысли, превращаясь в вязкий, густой кисель, опускаются куда-то в низ живота горячей, пульсирующей тяжестью, но все равно не отводить взгляд. Смотреть, пока голова не станет совсем пустой и легкой. В общем-то сейчас ей здравые мысли ни к чему – хватит и желаний.

Самое главное, дело-то не в том, что ты как-то особенно красив. Вовсе нет. Конечно, ты не уродлив – ты удивительно обычен, почти безлик. Измени чуть-чуть прическу и стиль одежды – и ты уже другой человек: можно даже и не узнать, случайно столкнувшись. Но она, будь уверен, узнает. Для нее ты, как огонь или как вода, которые не имея своей собственной формы все время меняются и все время остаются собой. Возможно, поэтому ей до сих пор и не надоело наблюдать за тобой.

Когда к ней вернется возможность соображать, она вспомнит, что вообще-то ценит тебя за острый ум и за чувство юмора, за неиссякаемое любопытство к жизни и много за что еще. Но это будет потом, когда первая, ударная волна твоего обаяния схлынет. А сейчас она вглядывается в тебя до рези в глазах, словно бы можно насмотреться про запас, выжечь на сетчатке твой образ и тайком унести его с собой. Для того, чтобы… Наверное, она и сама не знает толком для чего.

Нет, вообще-то она молодец. Она читает книги по психологии, она пьет воду, она, в конце концов, курить бросила. Но не может бросить привычку смотреть на тебя так, будто бы от этого что-то зависит. Будто бы ты можешь что-то исправить… Ведь в это так легко поверить, когда голова ее пуста и безмысленна.

Иногда ей везет, и она перехватывает твой ответный взгляд. И, как знать, возможно, вот оно, то удовольствие, в котором она не может себе отказать. Ей просто нравится собственное отражение в глубине твоих глаз. Отражение ее настоящей.

Латте с фисташкой

Не дело это – убегать от проблем. И тем более, ничего хорошего нет в том, чтобы перекладывать ответственность за свое душевное равновесие на кого-то другого. Но иногда так бывает, что чей-то чужой голос становится твоей территорией комфорта – и это во благо. И пусть нерушимость границ этой территории довольно условна, как условна нерушимость границ островка безопасности посреди дороги с оживленным движением. Но такой островок может стать спасением, если уже никак не успеть преодолеть переход до смены сигнала светофора.

Привычно небрежно ты поправляешь прическу, водружаешь на нос цветные очки, спрятав за ними глаза – и ставишь свой мир на паузу: сбегаешь из дома. Хотя бы на час. На полчаса. Хотя бы на один большой латте с фисташкой.

Кофе на самом деле не хочется, но таков ритуал. И вот ты выходишь из стеклянных дверей кофейни с картонным стаканчиком в руке. Раньше на этом месте находилась аптека. Со времен твоего детства она, казалось, не менялась, всегда была солидной и основательной, с высокими деревянными прилавками, покрытыми темным глянцевито блестящим лаком, со старинной кассой и таинственными баночками вдоль стен. Но… Ничто не вечно. Однако, ты выходишь из дверей бывшей аптеки со стаканчиком кофе и думаешь, что сейчас это тоже лекарство.

Сворачиваешь за угол, следуя заведенному маршруту. С легким сожалением думаешь, что все места на скамейках под молодыми сосенками в уютном сквере, который будет чуть впереди, скорее всего опять заняты. Заученным до автоматизма жестом достаешь телефон из заднего кармана джинсов и открываешь плейлист. Голос в наушниках оживает почти одновременно с первым глотком кофе.

Так образуется привычка. И с каждым повторением она крепнет. Конечно, ты понимаешь, что похожа на мышку, которая жмет и жмет на кнопку “удовольствие” вместо кнопки “корм”, но – что поделать? – иначе тебе придется остаться наедине со своими мыслями. А так хочется от них отдохнуть. Чтобы они оставили тебя в покое хотя бы на час. На полчаса. Хотя бы на один большой латте с фисташкой…

И ты выстраиваешь свое эфемерное убежище, сплетаешь его из предложений и строк, озвученных чужим голосом, из уже заученных на память слов. Что ж, зона комфорта не должна быть изменчивой, она должна быть знакомой, привычной. Обыденной. В который раз слушая свой специально подобранный плейлист, ты снова притворяешься, что кто-то говорит эти слова тебе, говорит с тобой…

Кофе заканчивается быстро, ты допиваешь его одним большим, самым сладким глотком. Голос в наушниках продолжает говорить, но кроме него ты вдруг слышишь разговоры прохожих, шум машин, пение птиц и обрывки каких-то музык – много-много звуков, с которыми живет окружающий мир.

Привычным движением ты достаешь телефон из заднего кармана джинсов и нажимаешь на паузу. Похоже, теперь у тебя есть силы идти дальше. И кажется, что под цветными стеклами очков твои глаза улыбаются.