Czytaj książkę: «Зелёная война»

Светлана Потапова

Czcionka:

* * *

Часть I. Саша

1

Добежать бы до дерева!

Вот оно – передо мной. Сосна. Коричнево-янтарная кора с отслаивающимися чешуйками. Близко. Но за мной – выстрел.

Он похож на залп домашнего праздничного фейерверка. Не такой уж громкий. Но он – В МЕНЯ.

Дерево принимает мои ладони, я с силой отталкиваюсь от него и протискиваюсь (смотря на свои движения, как в замедленной съемке, не глазами, а будто изнутри себя, откуда-то из области сердца) вперед, в чащу спутанных тонких стволиков, веток! Мои ноги сами расталкивают их, то ищут опору во внезапной пустоте, то спотыкаются о кочки; я почти падаю, и ветка тыкается мне возле глаза. Вонзаются со всех сторон в бока, руки, щеки острые сучья; на ладони, как чужой, мелькнувшей перед глазами, я замечаю капли крови, но еще сильнее раздвигаю руками и ногами то, что на пути, продираюсь вперед. Позади – еще выстрелы. Как хорошо, что я худая! ИМ тут пройти труднее. Но что если они обойдут?

Я на секунду останавливаюсь. Куда я вообще двигаюсь?

Блестит впереди вода. Берег! Оттуда я пришла. По бокам от леска, где пробираюсь я, к счастью, нет полянок. Везде только эта худосочная чаща питерского леса. Наверное, еще питерского? Или нас занесло в Карелию?

Передо мной открывается голый бугор и – спуск с него к берегу. Я бегу изо всех сил и преодолеваю эту смертельную линию, на которой выстрел достал бы меня на сто процентов.

На берегу даю себе секунды осмотреться. Кусты у воды тянутся сплошняком. В одном месте между ними выдается макушка косо лежащего, наверно, поваленного сильным ветром толстого дерева. Я бегу к нему.

Почему? Не знаю. В этом решении голова будто не участвовала. Что-то понесло меня туда. Инстинкт? Уже присев за стволом, оглядываюсь: от него под небольшим углом отходит мощная ветвь, сама толщиной почти с дерево. Ветвь вместе со стволом и кустами загораживает меня с берега, и, если ОНИ начнут высматривать с озера, меня тоже не будет видно. И тут же я испуганно думаю: а что если и ОНИ рассудят точно так же? И придут искать именно сюда?

Но времени нет перепрятываться. Я как можно глубже заползаю под толстую ветвь.

Краем глаза вдруг замечаю затащенный на берег катер. Привязан веревкой к дереву. Если б я умела управлять катером! Но даже если бы умела – нет времени и сил развязать веревку. И катер мне, наверное, не столкнуть! И – на бугре уже – ИХ голоса!..

…Всего, кажется, десять минут назад я вышла на полянку и увидела ИХ. Я так обрадовалась сначала: это же – люди!!! Ура!!! Мое спасение!

А потом один из них вдруг достал автомат. И взвел курок или что-то такое. Как в боевиках.

Я сначала не поняла. Потом не поверила. А потом побежала к сосне. Всё это вместе, наверно, за секунду.

И вот теперь я лежу под веткой дерева и слышу ИХ. Их было на полянке трое. Наверное, все тут.

Один кричит ласковым фальшивым голосом:

– Девочка, ты где?! Я пошутил! Мы тут играем. В войну. У нас пейнтбол. Ты играла когда-нибудь в пейнтбол? Выходи, поиграем вместе! Будет весело! Обещаю!

Я молчу. Ага, пейнтбол. На них, конечно, были, я помню, костюмы цвета хаки. Но шлемов не было, вот что. И защитных нагрудников. А может, они просто не успели их надеть? Я сомневаюсь. Но зачем он выстрелил в меня? И зачем они за мной гнались и еще стреляли? Приняли за кого-то из своих игроков? Я не знаю, как звучит выстрел пейнтбольного ружья. Никогда не играла. Только по телику видела. Но мне кажется, звук должен быть другим…

О чем я вообще думаю?! Я-то сама была БЕЗ пейнтбольного костюма!

На мне – голубая ветровка, футболка и шорты!

Я тихо прижимаю к себе ногу, которую уже начала вытаскивать из-под ветки.

Второй голос говорит (ой, совсем рядом со мной!):

– Лёха, брось. Ты ребенка будешь мочить? Она не поняла ничего. К тому же она не с неба ведь упала. С родителями небось приехала. Или вообще какой-нибудь… лагерь. Вот зараза. Давайте валить отсюда скорей!

– На чем приехала? – усомнился первый. – В этом-то и вопрос. На озере – ни лодки, ни катера, кроме нашего. По земле, сами знаете, сюда хода нет. Болота кругом. Поэтому и выбрали это место. Че за девка? Может, шторм? С утра волны были нехилые. ЧП кто-нибудь смотрел? А, блин, здесь связь не берет.

– Какая разница, откуда она, – раздался третий голос. (Мне стало совсем жутко: такой он был… неживой. Страшный.) Голос спокойно продолжил: – Девку надо убрать в любом случае. Она видела место. И потом – сразу в катер.

– У меня патронов не до фига., – возразил первый голос.

– Ну, тогда воспользуемся моей чуйкой. Профессиональной. – И третий, неживой, голос засмеялся с придыханием. – Дай мне калаш.

И по кустам, где я сидела, загремели выстрелы.

Я, лежа на животе, лицом вниз, прижимала к земле затылок, – фантастика какая-то! – не трогая его руками. Но даже больно, честное слово, было от этого затылку. Глаза закрыла. Ни о чем не думала. Нет, думала одно. «Это неправда. Этого не может быть. Я не верю. Почему это случилось именно со мной? Так не бывает. Не бывает. Не бывает…»

Ой! Удар в щеку. Я закусила руку зубами, чтобы не вскрикнуть. Больно ужасно. Но это была – щепка, которую, видимо, выстрел выбил из дерева. Вон эта щепка, лежит недалеко. А раньше ее не было… Я тут, пока лежала, изучила каждую травинку…

Потом ОНИ еще ходили и шарили по кустам. Кусты были густые, так что к моему дереву им было близко не подобраться. Они же взрослые. Большие, широкие. Они еще о чем-то поспорили, сели в катер и уехали.

А я осталась на берегу. Одна.

2

Всего за день до этих событий, 18 июня 2021 года, я, Саша Танина, коренная петербурженка, спокойно проживавшая себе в трехкомнатной квартире на Второй Советской улице в центре Питера недалеко от Эрмитажа, бывшая семиклассница, перешедшая в восьмой, между прочим, без троек, тринадцати от роду лет, черноволосая и с синими глазами (это у нас фамильное), небольшого роста, худая, но, по-моему, довольно симпатичная, начала бы эту историю так.

Вторая Советская – Комарово. Элита

Если ты родилась в Петербурге, и твоя семья – профессора СПбГУ («Раньше – ЛГУ!» – обязательно уточнит бабушка) аж в двух поколениях, и профессора эти провели жизнь на кафедре биологии, то путь тебе один. Нет, не в профессора биологии мне путь, это уж фигушки. Пускай родственники сами свои цветочки-пестики разбирают. А мне в школе древнего прозвища «ботаник» хватает – еще более обидного тем, что оно древнее. Совершенно незаслуженное прозвище, потому что ботанику и всякую биологию в целом я ненавижу!

Когда я сказала «путь», то имела в виду прямое значение. Почти у каждого человека, мне кажется, есть такой основной путь. Семейный. Это – абсолютно материальная и крайне скучная дорога, по которой ты в течение жизни ездишь часто и далеко. Или более-менее далеко.

Точка приезда – дача или какая-нибудь деревня. Там жили или и сейчас живут какие-нибудь, обычно дряхлые, родственники.

По этому навязанному семейному пути человек вынужден перемещаться из пункта А в пункт Б сначала ребенком, каждое лето на каникулах. Потом человек становится старше и сам уже возит своего ребенка по этой же дороге на каникулы. Потом человек превращается в старушку или старичка и часто остается навсегда в этом пункте Б, и тогда уже ездят к нему. Или эта старушка или старичок ездит иногда в обратном направлении, из пункта Б в пункт А. Сам же путь остается неизменным.

У нашей семьи такой путь – из-за того, что мои предки в двух поколениях профессора биологии, – имеет в качестве точки Б Комарово.

Комарово, кто вдруг не знает, – это элитный поселок… Постойте, я сейчас расскажу вам про Комарово, только дайте мне минутку, чтобы поорать про себя: «Как же мне все это надоело!!!»

И кому бы не надоело на моем месте!

Каждый вечер каждой пятницы в течение всей моей тринадцатилетней жизни, какую я помню и не помню тоже, вся наша семья в полном составе обязательно тащится на дачу в Комарово.

Чтобы вернуться в город на Вторую Советскую вечером воскресенья.

Эта тоска повторяется на всех моих каникулах. И всех праздниках. Взрослые нашей семьи все отпуска проводят в Комарово.

Похоже, им это нравится. А у меня… пожалуй, смешанные чувства. Нет, я не могу ненавидеть Комарово. Я к нему привыкла. Там у меня куча друзей. На Второй Советской у меня тоже – куча друзей. Эти компании регулярно перемешиваются и перемещаются вместе со мной между моими А и Б – Второй Советской и Комарово.

Моя мама и бабушка – люди гостеприимные. Так что все мои подружки с детства в обоих пунктах А и Б могли рассчитывать на еду на столе и запасные кровати или раскладушки с чистым бельем для ночевки.

Комарово я, наверное, все-таки люблю, и Вторую Советскую тоже. Но – понимаете – мне становится не по себе, когда я думаю, что вся жизнь нашей семьи – а главное – вся моя жизнь! – это только перемещение между пунктами А и Б. Никакого разнообразия в этом счастье!

Сегодня как раз таки вечер пятницы. А значит, мы всей семьей едем в Комарово.

Мы, собственно, сейчас тем и занимаемся, что передвигаемся туда в машине. Так что у меня куча зря пропадающего времени, и я могу рассказать вам о Комарово, что будет занятно, и о тех, кто сидит в машине вместе со мной.

Комарово – знаменитый дачный поселок на северо-западе Питера. И даже воспетый в одной советской песне, которую в данный момент бубнит себе под нос мама: «На недельку до второго я уеду в Комарово»… От нашей квартиры на Второй Советской до Комарово на навигаторе – пятьдесят километров. Час езды на машине, если нет больших пробок.

Комарово, как я уже сказала, – поселок элитный. Как московская Рублёвка, но не совсем. Комарово означает элиту происхождения, а не денег.

Вот у нашей семьи, например – денег нет, а элитная история рода есть. Поэтому мы – настоящие комаровцы. Каждый из нас это осознаёт. И, если каждый из нас будет честным сам с собой, должен признать: приятно ходить по дорожкам Комарово, думая, что ты принадлежишь к избранной части человечества, и здороваться с такими же избранными.

Когда Санкт-Петербург был столицей Российской империи, все самые знатные дворяне страны жили в нашем городе. Чтобы не тратить много времени на переезды, они строили себе дачи недалеко от Петербурга. Так что теперь их несколько, исторических и элитных поселков по дороге из Питера на Выборг и Финляндию. Их привычные названия мелькают передо мной каждый раз из окна нашей машины, когда мы движемся к Комарово: Репино, Солнечное… Все эти поселки в наше время относятся к Курортному району Петербурга и тянутся вдоль Финского залива, который плещется в нескольких метрах от шоссе. Слово «Курортный» говорит само за себя.

Во всех этих поселках сохранились старые дачи, где жили всякие знаменитости. В Репино жил, как можно догадаться, Репин. А еще (как я читаю для вас сейчас в «Википедии») Чуковский, Горький, Маяковский и разные другие. В Зеленогорске жили Салтыков-Щедрин, Менделеев, Блок. В нашем Комарово жила Анна Ахматова, балерина Галина Уланова, при царе балерина Матильда Кшесинская и Фаберже. В общем, цитирую «Википедию», – Комарово – «дачный поселок для выдающихся деятелей искусства, науки, литературы и кино». Бабушка всегда обязательно вспоминает, что в Комарово жил Иван Павлов – академик, первый нобелевский лауреат России – естественно, по биологии. Или что-то там такое, похожее на биологию.

С Павлова это началось или нет, не знаю, но именно в Комарово уже при СССР раздавали бесплатно дачи профессорам биологии. Не только им, конечно, – Ахматовой здесь тоже подарили дачу и всяким другим, при СССР людям бесплатно давали и жилье, и дачи, прежде всего тем, кто считался крут. Но если ты профессор биологии – тогда ты был просто обязан кучковаться со своими друзьями-ботаниками почему-то именно в Комарово!

Я как-то додумалась: может, советская власть специально так дачи распределяла, по профессиям, чтобы точно знать, кто из известных людей где находится?

Иметь дачу в Комарово в наше время тоже престижно. Но те, кто получил тут землю и дом по наследству, и те, кто просто купил здесь недавно даже самый распрекрасный особняк, сильно отличаются. Наша семья относится к первой категории. Мы – элита рода и духа, а не денег. То есть – настоящая элита!

Мне скучно в машине, и я фантазирую. Если бы кто-нибудь догадывался, какая детская чушь лезет иногда в голову тринадцатилетнего подростка! Я размышляю о том, что в прежние времена люди перемещались не на машинах, а на лошадях. Так что в какой-нибудь такой же июньский день какого-нибудь девятнадцатого века какая-нибудь девочка, как я сейчас, так же сидела и скучала, только не в семейном внедорожнике, а в карете. Которая несла ее из пункта А в пункт Б. По привычному семейному пути. Из особняка в Петербурге до дачи в поселке.

Я представляю, что на девочке был капор с лентами – синими, под цвет ее глаз. И красивое белое летнее пышное платье.

А вдруг родительский особняк этой девочки, еще оживленнее придумываю я, в Петербурге находился на нынешней Второй Советской? А ее дача – в нынешнем Комарово?! Тогда, получается, я двигаюсь сейчас точным образом по ее пути из пункта А в пункт Б. Хотя семейный путь этой девочки был, пожалуй, тяжелее моего. Ведь в карете ей приходилось ехать… Я задаю вопрос в инете и выясняю – ого – полдня, не меньше!

Открытие не открытие, если им не с кем поделиться. Я смотрю на сидящих со мной в машине.

За рулем – конечно, мама.

Маме сорок восемь, но выглядит она на десять лет моложе. У нее, как и у меня, черные волосы и синие глаза. Это у нас семейное. И фигура девочки-подростка. Маме некогда толстеть и стареть. Мама работает, как трактор, и обеспечивает всю семью.

Рядом с ней сидит мамин третий муж Сева. Ее бывший одноклассник и, как и предыдущие два ее мужа, безработный бездельник.

На заднем сиденье за Севой – моя старшая сестра Анфиса. Тоже безработная бездельница. И даже в институт не поступила. Ей двадцать один год. Анфиса – от первого маминого мужа, а я от второго, так что мы не похожи. Оба наших отца – к слову, чтобы уж не вспоминать о них больше – исчезли навсегда. Анфиса высокая, а я мелкая. У Анфисы карие глаза, каштановые вьющиеся волосы и профиль греческой богини. Между Анфисой и мной сидит Андрей. Бабушка называет Андрея в старинном стиле «Анфисин молодой человек».

Я не удерживаюсь и шепчу Андрею про девочку девятнадцатого века в карете.

– Не получится, – вполголоса и вполоборота ко мне бесстрастно сообщает Андрей. Умничает, чтобы Анфиска слышала. – Комарово и все поселки в этом направлении возникли после 1900-х.

Вместе со строительством железной дороги. Раньше там был лес.

Фрру-уу или как там – тпрру-у! Кони резко останавливаются, карета чуть не валится набок. С девочки в капоре снимают капор, спешно переодевают в менее пышное платье, в волосах у нее теперь уже ленточка, и она пересаживается в вагон железной дороги.

А мы приехали! Наша машина заезжает в Комарово и здоровается правым зеркалом с зелеными ветками деревьев.

Родовое гнездо. Праправнучка двух мегазвезд. Анфиса сомневается

Мы едем по улочкам Комарово – асфальтовым, узким, зеленым, пахнущим хвоей. Елки, сосны. Дома – двух—, одноэтажные, за длинными заборами.

Дома здесь, как знатные леди, гордятся своим происхождением, одеты по-старомодному и не стремятся ярко краситься. Наша дача покрыта узкими досками бледно-салатового цвета. Она точно такая, какой ее получили от государства родители бабушки, оба – профессора ЛГУ – в 1950-х. Иногда салатовую краску подновляют, но больше ничего не трогают. У дачи два этажа. Со второго выходит открытая веранда в форме полукруга.

В данный момент, когда наша машина подъезжает к даче, нам виден за забором второй этаж и эта веранда.

С веранды, взмахнув руками, с криком падает человек.

Второй человек, оставшийся на веранде, бросает на пол пистолет, выразительно плюет вниз, видимо, на упавшее тело, и смеется дьявольским смехом.

Мамин муж Сева меланхолично выходит из машины и отворяет ворота. Мама, улыбаясь, ведет машину с нами по песчаной, покрытой хвоей дорожке к дому.

Внизу под нашей верандой люди. Один сидит с рупором на пластиковом стуле. Кто-то весело бегает вокруг него – кажется, тот, кто упал с веранды. Куча техники и кабелей.

Мама подходит к человеку с рупором.

– Да-да, – говорит он. – Мы закончили на сегодня. Снято!

Наша старая выцветшая дача в Комарово приносит нам двадцать пять тысяч рублей за день киносъемки. Столько получала бы Анфиса в месяц, если бы работала. Ее (дачу, а не Анфису) можно увидеть в двух десятках современных телесериалов, в основном исторических или «ментовских». Есть большая база объектов для киносъемки в Питере и окрестностях, наша дача – в ней. И внешне, и внутри дача снята в одном из культовых российских сериалов, в котором главную роль играла мамина (и Севина) одноклассница, известная киноактриса.

Я могу пройти по нашей даче даже самой темной ночью без света или с закрытыми глазами.

Два шага по старому каменному крыльцу с двумя ступеньками, на которых лежит хвоя и растет мох. Дверь, бардак в первом, полукруглом пространстве с большими окнами: сюда составлены поцарапанные, лишенные части ножек или пробитые шкафы с деревянной резьбой и стулья с обивкой из ткани, какой не производят уже лет семьдесят; повсюду в кадушках и горшках цветы на толстых стеблях с мясистыми листьями; скалит на входящих зубы чучело медведя с подносом в лапах – единственная сохранившаяся материальная ценность от очередной погибшей маминой бизнес-идеи открыть совместное кафе с подругой. Груда обуви и домашних тапочек. Обувь снимаем, надеваем тапочки – снова ступенька и снова, уже двойные, стеклянные двери – и мы входим в гостиную-столовую.

У большого овального стола, покрытого линялой скатертью, спиной к нам стоит худая женщина в выцветшем халате; черные волосы с седыми ниточками собраны в пучок. Она держит на руках грудного ребенка.

Она не слышит, что мы вошли, и не оборачивается. Ее доброе, я знаю, лицо обращено к ребеночку.

– Добрый день, Ирина Александровна, – здоровается с бабушкой Сева.

– Мама, нельзя же так! – укоризненно восклицает моя мама, втаскивая в обеих руках тяжелые сумки с продуктами. – Снова калитка и дверь в дом нараспашку! Заходи кто хочешь.

– Съемочная группа же здесь, – без успеха пытаясь забрать у мамы сумки, заступается за бабушку Андрей.

– У нее все равно всегда двери открыты. Днем и ночью, – не сдается мама. – Твой же собственный ребенок тут, Андрей!

Это правда. Здесь вообще – два ребенка. На руках у бабушки – семимесячная Алёнка. И из комнат к нам выбегает двухлетний Стёпочка.

Алёнка и Стёпочка – дети Анфисы и Андрея. Только Анфиска и Андрей не женаты. Анфиса не хочет. Почему, объясню потом.

Мы разносим вещи по своим комнатам.

Проходя по первому этажу, вижу в открытую дверь Анфисину спальню. Сестра, сев на кровати, вздыхая, глядит на линялые обои, потертую мебель. На кухне мама, уже в домашней, растянутой и бесформенной, кажется, Севиной, футболке, варит в старой высокой медной толстостенной турке на плите кофе на всех, и что-то кипит в трех кастрюлях рядом. На стенах кухни простая белая плитка: еще советская, мама ее называет «кафель», когда-то это было круто. За маминой спиной у противоположной стены – три старые большие прямоугольные соединенные между собой стальные емкости, какие можно увидеть в школьных столовках за спинами поварих, они завалены горами немытых чашек и тарелок. По винтовой лесенке поднимаюсь на второй этаж. На маленькой переходной площадке, сколько себя помню, всегда лежат перевязанные веревками высокие пыльные кипы советских книг и журналов. Моя любимая комнатка с круглым небольшим окном, похожим на иллюминатор корабля, – еще мамина детская. В ней помещаются старая кровать, облезлая тумбочка и книжные полки. Я бросаю на застиранное блеклое покрывало на кровати свой рюкзачок. Заглядываю в круглое оконце.

За окном в тонкой поросли сосенок – простой синий деревянный одноэтажный домик. Это – дача соседа, академика-географа и по совместительству классика, написавшего всего одну приключенческую книгу, которая вошла в золотой список русской литературы и стала основой культового фильма. Академик давно помер, а меня интересует, приехала ли его праправнучка Дашка, моя подружка. У синего домика движения не видно. Хочется есть, и я спускаюсь.

– С этой лестницы сегодня девочка падала, – сообщает нам бабушка.

– Что вы говорите, Ирина Александровна?! Случайно? – тут же интересуется Сева. Он вообще к бабушке подлизывается. Боится, наверное, что бабушка будет его ругать за то, что он не работает, а пашет на всю семью моя мама.

Но Сева хоть и женат на маме три года, а бабушку не знает. Бабуля в жизни ни на кого не ругалась.

– Нет, знаете, Сева, специально. Съемка! – поясняет бабушка. – И так деточка падала, жалко очень, все бока, наверно, отшибла. А шесть этих… как их… дублей! Девчушке лет восемь, наверное!

Анфиса хмурит красиво изогнутые брови. Я знаю – Анфиска мечтает сняться в кино. Но нас с сестрой только раз в массовку взяли. Хотя мама хлопотала за Анфису, предлагала бесплатно снимать нашу дачу, но режиссеры не соглашаются. Есть вещи, для которых деньги не имеют значения.

Андрей, поцеловав Алёнку и Стёпочку, прощается со всеми и идет к выходу.

– Андрюша! Поужинать с нами! – всплескивает руками бабушка, и голос ее облекается в сталь. – Слушать ничего не хочу! Незамедлительно к столу!

Но Андрей – кремень, крепче бабушки. Он спокойно поясняет:

– Мама ждет. Это святое.

Открывает двойные стеклянные двери и выходит.

Все это похоже со стороны на обыкновенные малозначащие семейные разговоры. Но мама глубоко вздыхает.

– Мама, опять?! – резко реагирует Анфиска.

Я не знаю, кто в нашей семье больше подросток – Анфиса или я. Мама за Анфису переживает. За меня пока еще рано переживать, наверное.

– Такой хороший молодой человек! – восклицает мама.

Анфиса резко встает из-за стола, грохочет тяжелым стулом и быстрым шагом идет к себе в комнату. Мама спешит за ней. Дверь за ними закрывается, но мы слышим, что Анфиса кричит на маму. Та тихо оправдывается. Мы делаем вид, что ничего не происходит, и пытаемся светски беседовать за овальным столом.

Если бы в этот момент в нашей гостиной снималось историческое кино и бабушку и Севу одели соответственно эпохе, они двое смотрелись бы в кадре достоверными аристократами. А реквизитщика или как его называют – того, кто отвечает за предметы для фильма, – режиссер похвалил бы.

Над нами висит антикварная медная люстра с четырьмя рожками, в двух из которых, впрочем, отсутствуют лампочки, – Сева ничего не умеет, а у мамы не до всего доходят руки. На пятно на льняной скатерти бабушка водружает серебряный старинный молочник. Чай заварен в фарфоровом старом чайнике. Из большого шкафа-буфета темного дерева, украшенного резными листьями и цветами, достается коробочка с серебряными чайными ложками. Сева, как хрустальную, берет чайную чашку и многословно благодарит бабушку за отлично заваренный чай.

Алёнку унесли спать. Мы – кроме Стёпочки, у которого детский стульчик с личным столиком, – сидим на старых деревянных стульях с изогнутыми ножками. Бабушка называет их венскими. На нашу трапезу завистливо глядят от противоположной стены столовой два Атланта. Это деревянные барельефы еще одного шкафа – книжного.

Атланты стоят симметрично, с обеих сторон, держа на плечах верхушку шкафа. Под ними открыли рты с высунутыми языками два деревянных Мефистофеля, с узкими глазками, бородками и позолоченными рожками. Мефистофелям есть от чего высунуть языки – атлетические Атланты стоят на их головах. Над головами Атлантов идет поперечная широкая полоса с резными конями и причудливой растительностью. В стеклах шкафа отражаются мелкие квадраты английской рамы окна гостиной, а в глубине, как солнце в черных водах лесного озера, на темном, ветхом тускло блестит золото – буквы на корешках старинных томов. Одно только дореволюционное собрание энциклопедии Брокгауза и Ефрона занимает несколько полок.

На верху шкафа с Атлантами и Мефистофелями стоит большой деревянный корабль. Надпись по борту: «Севастополь». Тоже прадедушкиного времени. То ли самоделка, то ли купили. Мне корабли неинтересны, я не спрашивала.

Шкаф с Атлантами и Мефистофелями – приданое какой-то, кажется, сестры прадедушки. То есть отца моей бабушки. Когда семья получила эту дачу в 1950-х, шкаф перевезли сюда с другими вещами из города. Шкаф не сожгли даже в блокаду, когда были морозы. В шкафу – только старые книги: занятные, если начать разглядывать. По одному справочнику по химии, дореволюционному, с твердыми знаками на концах слов, я вдруг поняла химию. До этого не давалась мне химия никак, наш школьный учебник – отстой. Но однажды от нечего делать я достала из шкафа тот старинный справочник, раскрыла на теме «Валентность» – за валентность я до этого «пару» схватила – и вдруг с хода быстро эту валентность поняла. Там как-то всё просто и по-человечески написано, хоть этой книжке и больше ста лет. Читаешь и чувствуешь себя умным и понятливым. Вот бы по такому учебнику в школе учиться – все стали бы отличниками!

Перед атланто-мефистофельским шкафом располагается фортепьяно. Обыкновенная, даже поцарапанная груда старого дерева с надписью «Blüthner». И не заподозришь, что это, как говорит мама, – золотой запас нашей семьи на черный день!

Фортепьяно нам подарили соседи по даче.

Все настоящие комаровские семьи элитные, но у этих наших соседей семья – суперэлитная, причем… дважды!

В их семье во времена СССР поженились сын мегазвезды-писателя и дочь мегазвезды-композитора. Или наоборот. Это и сейчас такие известные фамилии, что члены их семьи могут вообще не работать. Они все так и делают. Я здороваюсь из этих потомков с двумя, теми, кого часто вижу в Комарово. Первый и живет всегда тут, на даче. Это молчаливый дяденька лет шестидесяти. Он говорит соседям только «Здравствуйте», «Хорошая погода» и «Доброй ночи», принципиально не дает интервью журналистам и ничем не занимается. Его внучка Ксения, студентка, часто – обязанность семейного пути из пункта А в пункт Б! – бывает в Комарово. Ксения – подружка нашей Анфисы.

Ксения и молчаливый дяденька и подарили нам фортепьяно своего предка – гения-композитора. Сказали, у них есть еще два в состоянии получше, а это им ставить некуда. Не продавать же – позорить честь фамилии.

Я не умею играть на фортепьяно. Но помню, когда нам занесли в столовую этот инструмент гения – мне было лет десять, – я, пока взрослые куда-то ушли, села просто так постучать по клавишам.

Не очень верю в ангелов и загробную жизнь, но как будто что-то… дышало тогда надо мной.

И я, собравшаяся, спотыкаясь пальцами, потренькать «Собачий вальс», вдруг что-то такое заиграла, не имевшее четкой мелодии, но… в этих звуках была – душа. Причем я не уверена – моя ли? И как будто я играть УМЕЛА.

Я даже испугалась тогда. Больше я никогда нигде так не играла. И за это фортепьяно с тех пор не садилась.

Хотя, если рассуждать с научной точки зрения, – может, это просто сила самовнушения открыла во мне скрытые резервы?

Если б я была ботаником-биологом, занялась бы такой любопытной темой…

Но нет! Я – не ботаник!

Какие еще предметы в нашей столовой, кроме старинных шкафов, фортепьяно и прочей рухляди, обожают киношники?

Про то, что фортепьяно принадлежало гению, кстати, киношники не знают. Мама всем нам приказала об этом молчать. Так что золотой запас нашей семьи на черный день стоит невидимкой у всех на виду.

Живописны еще изразцы на камине.

Камин в нашей столовой был с 1950-х. А изразцы для него мама с Анфисой лет пять назад притащили с помойки. Ну, это я так дразнюсь, не с помойки – с дачи одной старушки-графини. Графиня умерла, наследников не осталось, и ее дом в Комарово постепенно развалился. Мама с Анфисой увидели: под открытым небом лежат каминные изразцы необыкновенной красоты. Мама с сестрой отбивали их от кирпичей и таскали на себе два дня. Глянец. Квадраты изразцов обрамлены полосками цвета темного дерева с завитками на пересечении линий. Внутри квадратов на кремовом фоне – переплетения нежно-розовых цветков с бирюзовыми листочками. На самом верху камина – мама с Анфисой отыскали эти куски – повторяется тот же рисунок из цветков и листьев, но в форме короны. Камин со старинными изразцами мы не топим – давно засорен. Когда киношники его не снимают, на нем сидят в ряд Стёпины мягкие игрушки.

Что еще в столовой интересного древнего? Советский большой черный телефон с цифрами на диске. Когда моя бабушка была молодая, телефон на даче и даже в квартире был роскошью. Невероятно, но телефон рабочий. Мы звоним бабушке по нему сюда, в Комарово, а она нам – на Вторую Советскую, где тоже сохранен городской телефон. Наша бабушка живет в Комарово постоянно. Наверное, молодой она ездила сюда из пункта А в пункт Б, а потом осталась тут навсегда. Черный советский телефон стоит на Стёпином игровом столике с ярким мультяшным рисунком.

И такой микс старого и нового во всем. Фоном идет разруха: камин дымит, потолок гостиной протекает после дождей, а при подведенных трубах – это тоже была роскошь на дачах в прежние времена, да и сейчас не на каждой даче есть водопровод – в ванной течет ржавая вода и унитаз плохо смывает. Сева ничего не умеет, а мама умеет не всё…

…В столовую после скандала возвращаются мама с Анфисой. Анфиса с видом оскорбленной королевы садится за стол. Кроткая бабушка забывает налить Анфисе чаю. Все беседуют. Анфиска встает, наливает себе чай и идет вместе с чашкой к шкафу-буфету – за ложечкой.

Вжих! – с буфета летит рыжий вихрь.

Это – белка! Мы забыли: бабушка приютила белку, которую покусала собака. Белка живет где хочет, а туалет у нее исключительно на буфете.

В Анфисину чашку с верха буфета с бульканьем падают коричневые шарики.

Вечером к нам приходит Ксения – та самая праправнучка двух гениев, писателя и композитора. У нее розоватое, словно сияющее изнутри, без единого прыщичка или пятнышка лицо с вежливым-мечтательным-слегка-восторженным выражением. Она в очочках, хороших джинсах и белоснежной кофточке. Ксения всерьез считает нашу Анфису равной себе. Оторвалась совсем барышня от жизни! Забавно, как уважительно Ксения разговаривает с Анфиской. Впрочем, сестра умеет сделать деловую физиономию. А ум нашей Анфисе заменяет резкость, которую можно принять за уверенность – свойство великих. Анфиса сидит с Ксенией на скамье возле нашего дома.

– Я не могу выйти за Андрея замуж, – с вытаращенными от напряжения глазами объясняет Анфиска Ксении, стараясь подбирать культурные слова. – Он не нашего круга!