Czytaj książkę: «О любви»

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с французскогоЭ. Браиловской

© Перевод. Э. Браиловская, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ [1]

[1] Май 1826 года. –Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, цифрами обозначены примеч. авт.

Данное произведение не имело никакого успеха; его сочли невразумительным, и не без оснований. Поэтому в новом издании автор прежде всего старался донести свои мысли со всей ясностью. Он поведал, как они пришли ему в голову; он написал предисловие, введение, чтобы все прояснить; и, несмотря на все эти старания, из ста читателей, прочитавших «Коринну», не найдется и четырех, которые поймут предлагаемую книгу.

Хотя этот небольшой том посвящен любви, он не является романом и – главное – он не так занимателен, как роман. Это просто точное и научное описание некоторого подобия безумия, весьма редкого во Франции. Господство приличий, каждодневно усиливающееся не столько из-за чистоты наших нравов, сколько из-за страха насмешек, превратило само слово, ставшее названием этого произведения, в термин, который избегают произносить как таковой и который может даже показаться шокирующим. Я же был вынужден употребить его, полагая, что научная строгость языка предохранит меня от любых упреков по данному поводу.

* * *

Я знаком с одним или двумя секретарями посольств, которые по возвращении смогут мне быть полезными. А до тех пор что я мог бы сказать людям, отрицающим факты, которые я описываю? Лишь попросить их не слушать меня.

Выбранную мной форму повествования можно упрекнуть вэготизме. Путешественнику позволительно сказать: «Я был в Нью-Йорке, откуда я отплыл в Южную Америку, я добрался до Санта-Фе-де-Богота. На протяжении всего пути меня донимали комары и москиты, и на три дня я лишился возможности использовать правый глаз».

Никто не обвиняет этого путешественника в том, что он чересчур охотно говорит о себе; ему прощают все этия и меня, поскольку в такой манере доходчивее и интереснее всего рассказывать о том, что он видел.

Вот и автор настоящего путешествия в малоизвестные области человеческого сердца по мере своих сил стремится к подобной доходчивости и выразительности, когда повествует: «Я вместе с г-жой Герарди отправился в соляные копи Халляйна… Принцесса Крешенци рассказала мне в Риме… Однажды в Берлине я увидел красавца капитана Л.». Автор пятнадцать лет прожил в Германии и Италии, и все эти мелкие события действительно с ним произошли. Но, будучи скорее любопытным, нежели чувствительным, он никогда не переживал даже малейшей любовной интриги и не испытывал лично таких чувств, которые заслуживали бы того, чтобы их описывать; а если предположить, что у него были любовные интриги, способные потешить его гордыню, то куда более сильная гордость, чувство иного порядка, вряд ли позволила бы ему отдавать в печать то, что у него на сердце, продавая это публике за шесть франков, подобно тем людям, которые издают свои мемуары при жизни.

Когда в 1822 году автор делал правку этого своеобразного морального путешествия по Италии и Германии, где описывал те или иные предметы в тот день, когда он их видел, к рукописи, содержащей подробное изложение всех стадий болезни души под названиемлюбовь, он относился с тем слепым почтением, какое ученый XIV века проявлял к только что найденному манускрипту Лактанция или Квинта Курция. Когда автор наталкивался на какой-то труднораспознаваемый отрывок, а это, по правде говоря, с ним частенько случалось, он всегда винил свое тогдашнее я. Он признается, что его почтение к древней рукописи дошло до того, что он напечатал несколько отрывков, которые сам уже не понимает. Нет ничего безрассуднее для того, кто хоть немного задумался бы об одобрении публики; но автор, вернувшись в Париж после долгих странствий, считал невозможным добиться успеха, не угодничая перед газетчиками. Однако раз уж приходится прибегать к угодливости, то лучше приберечь ее для первого министра. Так как о том, что называется успехом, не могло быть и речи, автор развлекал себя тем, что публиковал свои мысли именно в том виде, в каком они к нему приходили. Так же в прошлом поступали греческие философы, чья практическая мудрость приводит его в восхищение.

Чтобы проникнуть в частную жизнь итальянского общества, нужны годы. Похоже, мне довелось стать последним путешественником по этой стране. Со временкарбонаризма и австрийского нашествия в салонах, где когда-то царило безудержное веселье, ни одного чужеземца уже не примут в качестве друга. Он увидит памятники, улицы, городские площади, но никоим образом не сумеет вникнуть в жизнь общества; иностранец всегда будет вызывать страх; местные жители заподозрят в нем шпиона, или у них возникнут опасения, а вдруг он насмехается над битвой при Антродоко и над теми низостями, к которым тут прибегают и без которых немыслима жизнь в этой стране, чтобы избегнуть преследования со стороны восьми или десяти министров и фаворитов, окружающих правителя. Я очень хорошо относился к местным жителям и мне удалось разглядеть правду. Порой я по десять месяцев подряд не произносил ни слова по-французски, и, если бы не беспорядки и карбонаризм, я бы никогда не вернулся во Францию. Добродушие – вот что я ценю превыше всего.

Несмотря на все мои усилия быть ясным и понятным, я не могу творить чудеса; я не могу вернуть слух глухим или зрение слепым. Так, люди, приверженные деньгам и грубым радостям, заработавшие сто тысяч франков за год, предшествовавший тому моменту, когда они открывают эту книгу, должны очень быстро ее закрыть, особенно если они банкиры, фабриканты, респектабельные промышленники, то есть люди с исключительно позитивным мышлением. Более понятной эта книга оказалась бы для того, кто выиграл большие деньги на бирже или в лотерею. Такой выигрыш вполне сочетается с привычкой проводить целые часы в мечтаниях, наслаждаясь эмоциями, которыми вас одаряют картины Прюдона, музыкальные фразы Моцарта или какой-то особенный взгляд женщины, о которой вы часто думаете. Люди, в конце каждой недели выдающие зарплату двум тысячам рабочих,тратят свое время не так; их ум всегда направлен на нечто полезное и позитивное. Они воспылали бы ненавистью к упомянутому мною мечтателю, если бы располагали на то досугом; именно его они охотно сделали бы объектом своих насмешек. Миллионер-промышленник смутно ощущает, что такой человек ставит идею выше мешка с тысячей франков.

Я отвергаю и того прилежного юношу, который в тот самый год, когда промышленник зарабатывал сто тысяч франков, овладел новогреческим языком, чем он так гордится, что уже нацеливается на изучение арабского. Я прошу не открывать эту книгу любого человека, который не был несчастен из-за воображаемых,не имеющих никакого отношения к тщеславию причин, которые ему было бы очень стыдно предавать огласке в салонах.

Я совершенно уверен, что вызову недовольство у тех женщин, которые в этих же салонах решительно завладевают вниманием посредством своего постоянного жеманства. Некоторых мне удалось застать врасплох: они были искренне потрясены тем, что, проверяя себя, уже не могли определить, было ли только что выраженное ими чувство естественным или притворным. Как могут такие женщины судить об изображении истинных чувств? Поэтому данное произведение стало для нихжупелом; они сказали, что автор, должно полагать, человек недостойный.

Внезапно краснеть, вспоминая некоторые поступки своей юности; совершать глупости по нежности сердца и горевать о них, не потому, что ты был смешон в глазах многочисленных завсегдатаев салона, а потому, что показался смешным в глазах определенной особы, находившейся в этом салоне; в двадцать шесть быть искренне влюбленным в женщину, любящую другого, или еще (но это такая редкость, что я едва осмеливаюсь написать об этом, опасаясь снова впасть вневразумительность, как в первом издании) входя в салон, где оказалась женщина, которую мы, как нам кажется, любим, думать только о том, чтобы прочитать в ее глазах то, что она в данный момент думает о нас, и не иметь никакого понятия о том, чтобы вложить любовь в наши собственные взоры: такой опыт я потребую от моего читателя. Людям с позитивным мышлением представилось неясным описание многих из этих тонких и редких ощущений. Как мне стать понятным для них? Объявить им о повышении на бирже на пятьдесят сантимов или об изменении таможенного тарифа в Колумбии [2]?

[2] Мне говорят: «Уберите этот отрывок, он слишком правдивый; но берегитесь промышленников; они будут кричать, что вы аристократ». В 1817 году я не побоялся генеральных прокуроров; почему же в 1826 году я должен бояться миллионеров? Корабли, поставленные паше Египта, открыли мне глаза на их счет, а боюсь я лишь тех, кого уважаю.

В предлагаемой книге просто, разумно, так сказать, математически, объясняются различные чувства, которые сменяют друг друга и совокупность которых называется любовной страстью.

Представьте себе довольно сложную геометрическую фигуру, начертанную белым мелком на большой грифельной доске: итак, я собираюсь объяснить особенности этой геометрической фигуры; но необходимым условием является то, что она должнауже существовать на грифельной доске; я не могу начертить ее сам. Из-за подобного противоречия становится чрезвычайно трудно писать о любви книгу, не являющуюся романом. Чтобы с интересом следить за философским исследованием этого чувства, от читателя требуется нечто иное, нежели ум; совершенно необходимо, чтобы ему довелось увидеть любовь. И где же можно увидеть страсть?

Вот коллизия, которую я никак не смогу устранить.

Любовь подобна так называемомуМлечному Пути на небе, яркому скоплению, образованному множеством маленьких звезд, каждая из которых нередко представляет собой туманность. В книгах описано четыреста или пятьсот мелких, сменяющихся и труднораспознаваемых чувств, которые мимикрируют под эту страсть, и самых непристойных, и заблуждающихся, зачастую принимающих второстепенное за главное. Лучшие из этих книг, такие как «Новая Элоиза», романы г-жи Котен, «Письма» м-ль де Леспинас, «Манон Леско», были написаны во Франции, стране, где растение по имени любовь всегда боится насмешек, подавлено требованиями национальной страсти – тщеславия, и почти никогда не достигает своей истинной высоты.

Так что же значит – познавать любовь с помощью романов? Неужели тем, кто прочел описание любви в сотнях известных романов, но никогда ее не испытывал, останется лишь искать объяснение этого безумия в предлагаемой книге? Я отвечу, как эхо: «Это безумие».

Бедная разочарованная молодая женщина, желаете ли вы снова насладиться тем, что так занимало вас несколько лет назад, о чем вы не смели ни с кем говорить и что едва не лишило вас чести? Именно для вас я переделал эту книгу и постарался сделать ее более понятной. Сначала прочтите ее, а затем всегда бросайте в ее адрес короткую презрительную фразу, и засуньте ее в ваш книжный шкаф из лимонного дерева позади других книг; я бы даже посоветовал вам оставить несколько страниц неразрезанными.

Для несовершенного существа, возомнившего себя философом, дело не ограничится лишь несколькими неразрезанными страницами, оттого что ему всегда были чужды те безумные эмоции, которые все наше счастье в течение целой недели ставят в зависимость от одного взгляда. Иные, достигнув зрелого возраста, решительно намереваются позабыть о том, как однажды они могли опуститься до такой степени, чтобы ухаживать за женщиной и подвергать себя унижению отказа; эта книга вызовет их ненависть. Среди множества умных людей, порицавших это произведение по разным причинам, но всегда гневно, смешными мне показались только те, которые проявляют двойное тщеславие – они утверждают, что всегда стояли выше слабостей сердца, и при этом считают, будто обладают достаточной проницательностью, чтобы судитьаприори о степени точности философского трактата, который является лишь последовательным описанием всех этих слабостей.

Серьезные особы, пользующиеся в свете репутацией людей мудрых и отнюдь не романтичных, стоят гораздо ближе к пониманию романа, какие бы страсти он ни разжигал, нежели философской книги, где автор холодно описывает различные стадии болезни души под названиемлюбовь. Роман способен их немного растрогать; но что касается философского трактата, эти мудрые люди подобны слепцам, которым зачитали описание картин в музее и которые затем скажут автору: «Признайтесь, сударь, что произведение ваше ужасно непонятное». И что произойдет, если эти слепцы окажутся острословами, которые с давних пор обладают этим званием и решительно претендуют на право быть прозорливыми? Бедному автору порядком достанется. Именно это и произошло с ним, когда вышло первое издание. К настоящему времени несколько экземпляров уже сожжены яростным огнем тщеславия некоторых записных острословов. Я уже не говорю об оскорблениях, в равной степени яростных и лестных: автора объявили грубым, безнравственным, пишущим для простонародья, опасным человеком и так далее. В странах, изнуренных монархией, подобные титулы – вернейшая награда тому, кто вздумает писать о морали и не посвятит свою книгу современной госпоже Дюбарри. Сколь благословенной была бы литература, если бы она не становилась модной и ею хотели бы заниматься только те люди, для которых она предназначена! Во времена «Сида» Корнель был всего лишь добряком для маркиза Данжо¹. Сегодня все мнят себя способными читать г-на де Ламартина; тем лучше для его книгопродавца; но тем хуже, во сто крат хуже, для этого великого поэта. В наши дни гений вынужден церемониться с такими существами, о которых ему не должно бы и помышлять из-за угрозы унизить себя.

Активная, почтенная, позитивная трудовая жизнь государственного советника, владельца фабрики хлопчатобумажных тканей или банкира, бойко управляющегося с кредитами, вознаграждается миллионами, а не нежными впечатлениями. Мало-помалу сердца этих господ окостеневают; во главу угла своей жизни они ставят положительное и полезное, и души их закрываются для того из всех чувств, которое более всего нуждается в досуге и которое делает человека неспособным к какому бы то ни было разумному и последовательному занятию.

Данное предисловие призвано показать, что книга эта имеет несчастье быть понятой только теми, кто сумел отыскать свободное время на то, чтобы побезумствовать. Многие сочтут себя оскорбленными, и я надеюсь, что до чтения у них дело не дойдет.

ВТОРОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ [3]

[3] Май 1834 года.

Пишу я для какой-нибудь сотни читателей, и из тех несчастных, милых, очаровательных, совершенно не лицемерных, совершенно ненравственных существ, которым я хотел бы угодить, я знаю не более одного или двух. Я не придаю никакого значения тому, чтобы заслужить уважение как писатель у тех, кто привык лгать. Подобным богато одетым дамам надлежит читать счета своей кухарки и модного сочинителя проповедей, зовется ли он Массильоном или г-жой Неккер, чтобы иметь возможность поговорить о них с теми серьезными женщинами, которые руководят общественным уважением. И надо заметить, что таким прекрасным чином во Франции всегда жалуют тех, кто становится верховным жрецом какой-нибудь глупости.

«Были ли в вашей жизни несчастливые полгода из-за любви?» – сказал бы я тому, кто захочет прочесть эту книгу.

Или же душа ваша не испытывала в жизни иного несчастья, кроме мысли о судебном процессе или о том, что на последних выборах вас не выдвинули в депутаты, или о том, что в последний сезон на водах в Эксе вас сочли менее остроумным, нежели обычно, – тогда я продолжу свои бестактные вопросы и спрошу вас, прочли ли вы в текущем году какое-нибудь из тех дерзких произведений, которые заставляют читателя задуматься? Например, «Эмиля» Ж.-Ж.Руссо или шесть томов Монтеня? А если вы никогда не были несчастны из-за этой слабости сильных душ, если у вас нет противоестественной привычки думать во время чтения, книга эта вызовет у вас раздражение по отношению к автору; ибо она заставит вас заподозрить, что существует некое счастье, о котором не знаете вы, но о котором знала мадемуазель де Леспинас.

ТРЕТЬЕ ПРЕДИСЛОВИЕ²

Я настойчиво прошу читателя о снисхождении к своеобразной форме этой «Физиологии любви».

Двадцать восемь лет назад (отсчитывая от 1842 года) потрясения, последовавшие за падением Наполеона, лишили меня моего положения. Двумя годами ранее, тотчас после ужасов отступления из России, случай забросил меня в один милый город, где я намеревался провести остаток своих дней, и мысль об этом приводила меня в восторг. В радостной Ломбардии, в Милане, в Венеции главное или, вернее сказать, единственное дело жизни – удовольствие. Там люди не обращают внимания на поведение соседа; всех мало волнует то, что происходит с вами. Если кто-то и замечает существование своего соседа, то не помышляет о том, чтобы его возненавидеть. Во Франции в провинциальном городке нечем заняться, кроме зависти. Уберите ее – и что останется? Отсутствие, невозможность жестокой зависти являет собой несомненный элемент благополучия, влекущего всех провинциалов в Париж.

Вслед за маскарадами масленицы 1820 года, более блистательными, чем обычно, миланское общество стало свидетелем пяти или шести совершенно безумных мероприятий; в этой стране привыкли к тому, что во Франции сочли бы невероятным, притом что занимались этим целый месяц. У нас из-за страха насмешек вряд ли кто-то решился бы на столь невероятные поступки; мне понадобится изрядная смелость, чтобы отважиться о них заговорить.

Однажды вечером, когда мы углубились в рассуждения о последствиях и причинах таких сумасбродств в доме любезной г-жи Пьетрагруа, которая удивительнейшим образом оказалась не замешана ни в одном из подобных безрассудств, я подумал, что, возможно, не пройдет и года, как у меня останутся лишь неясные воспоминания об этих странных поступках и о приписываемых им поводах. Я схватил концертную программку и записал на ней несколько слов карандашом. Собравшиеся затеяли игру вфараон; вокруг зеленого стола уселись тридцать человек, однако беседа сделалась настолько оживленной, что мы позабыли о картах. К концу вечера появился полковник Скотти, один из самых приятных служивых итальянской армии; мы расспросили его об обстоятельствах, связанных с занимавшими нас диковинными событиями; он сообщил нам многие детали, по-новому осветившие те факты, о которых он узнал по воле случая в качестве доверенного лица. Я вновь взял свою концертную программку и добавил новые подробности.

Собирание характерных особенностей любви было продолжено в том же духе, карандашом и на клочках бумаги, взятых из гостиных, где при мне рассказывали любопытные случаи из жизни. Вскоре я уже пытался отыскать некий общий закон, дабы распознавать различные уровни любви. Два месяца спустя из-за страха, что меня примут закарбонария, я вынужден был вернуться в Париж, как я думал, всего на несколько месяцев; но мне никогда больше не довелось увидеть Милан, где я провел семь лет.

В Париже я умирал от скуки. У меня возникла идея снова заняться той милой страной, из которой меня изгнал страх; я сложил свои листки в пачку и подарил тетрадь одному книготорговцу; но вскоре возникло затруднение; владелец типографии заявил, что невозможно работать с заметками, написанными карандашом. Я прекрасно понимал, что он считал ниже своего достоинства набирать такую рукопись. Молодой подмастерье типографа, вернувший мне мои заметки, казался очень смущенным, оттого что ему поручили передать нелестный отзыв. Он умел писать: я стал диктовать ему свои заметки, сделанные карандашом.

Я также понимал, что благоразумие требует от меня изменить имена собственные и, прежде всего, сократить забавные истории. Хотя в Милане почти не читают, книга эта, если бы ее туда завезли, могла показаться язвительно-злобной.

Итак, я опубликовал эту злополучную книгу. Возьму на себя смелость признаться, что в то время я имел наглость презирать изящный стиль. Я видел, как молодой подмастерье старался избегать недостаточно звонких окончаний фраз и последовательностей слов, образующих причудливое звучание. С другой стороны, он при каждом удобном случае норовил изменить фактические обстоятельства, трудно поддающиеся формулированию: сам Вольтер боится понятий, которые трудно выразить словами.

«Эссе о любви» могло представлять ценность благодаря множеству мельчайших оттенков чувств, которые я просил читателя сверить со своими воспоминаниями, если ему посчастливилось таковые иметь. Но в итоге все сложилось гораздо хуже: на тот момент, как, впрочем, и всегда, я был очень неопытен в литературных делах; книготорговец, которому я подарил рукопись, напечатал ее на скверной бумаге и в неудачном формате. Кроме того, по прошествии месяца, когда я спросил, как дела с книгой, он мне ответил: «Она словно проклята – никто к ней не прикасается».

Мне даже в голову не приходило хлопотать о статьях в газетах; это показалось бы недостойным. Между тем, ни одно произведение столь настоятельно не нуждалось в том, чтобы рекомендовать его терпеливому читателю. Существовала угроза с первых же страниц показаться непонятным, и нужно было убедить публику принять новое словокристаллизация, предложенное мною с целью глубоко отразить ту совокупность причудливых фантазий, которые представляются реальными и даже неоспоримыми, когда речь заходит о любимом человеке.

В ту пору я с таким восхищением смаковал малейшие обстоятельства, только что подсмотренные в обожаемой мною Италии, что старательно уклонялся от любых уступок, от любой стилистической привлекательности, способных сделать «Эссе о любви» менее вычурным в глазах литераторов.

К тому же я не угождал публике; то было время, когда литература, уязвленная нашими еще свежими в памяти великими бедами, казалось, не имела иного занятия, кроме как тешить наше задетое тщеславие; в ней слава была синонимом победы, а воины олицетворяли лавры и так далее. Скучная литература этого периода, судя по всему, никогда не стремилась установить истинные обстоятельства тех сюжетов, которые она бралась разрабатывать; ей нужен был лишь повод похвалить народ, ставший рабом моды, народ, который некий великий человек назвал великой нацией, забыв, что великой она была лишь при условии, что он оставался ее вождем.

Итогом моего незнания критериев даже самого скромного успеха стало то, что с 1822 по 1833 год у меня нашлось всего семнадцать читателей, а за двадцать лет после выхода из печати «Эссе о любви» с трудом наберется сотня любознательных людей, сумевших его понять. У некоторых хватило терпения понаблюдать за различными стадиями подобной болезни у окружающих их страдальцев; ибо, чтобы понять ту страсть, которая в течение тридцати лет так тщательно скрывалась среди нас из-за страха быть осмеянной, мы должны говорить о ней как о болезни; только так ее удается порой излечить.

На самом деле, после полувека переворотов, поочередно занимавших все наше внимание, после пяти полных перемен в форме и ориентации наших правительств, революция только сейчас коснулась наших нравов. Любовь, или то, что чаще всего заменяет ее, присваивая ее имя, во Франции при Людовике XV была всесильной: придворные дамы производили в звание полковника, и такая должность считалась одной из самых престижных в стране. По прошествии пятидесяти лет двора больше нет, а наиболее влиятельные женщины в среде господствующей буржуазии или обиженной аристократии уже не смогли бы добиться и открытия табачной лавки в самом захолустном местечке.

Необходимо признать, что женщины больше не в моде; в наших блестящих салонах двадцатилетние молодые люди нарочито с ними не заговаривают; они предпочитают толпиться вокруг непристойного болтуна, слушая, как тот с провинциальным акцентом понимает вопрос оспособностях, и пытаются ввернуть свое слово. Богатые молодые люди, которые стараются выглядеть фривольными, словно становясь продолжателями традиций хорошего общества прежних времен, скорее предпочитают говорить о лошадях и вести крупную игру в клубах, куда женщины не допускаются. Так пусть же губительное хладнокровие, присущее отношениям молодых мужчин с двадцатипятилетними женщинами, которых скука брака вновь возвращает в общество, побудит некоторых мудрых людей благосклонно принять это скрупулезно точное описание последовательных стадий болезни, называемой любовью.

Ужасная перемена, повергшая нас в нынешнее уныние и сделавшая для нас непонятным общество 1778 года в том виде, в каком мы его обнаруживаем в письмах Дидро к м-ль Волан, его возлюбленной, или в мемуарах г-жи д'Эпине, заставляет задуматься, которое из наших сменявших друг друга правительств убило в нас умение веселиться и приблизило нас к самому мрачному народу на земле. У нас даже не получается подражать ихпарламенту и их партийной честности – вот все приемлемое, что они изобрели. Зато глупейшая из их мрачных выдумок – чопорность – заменила нашу французскую веселость, которая уже почти нигде не встречается, кроме как на пяти сотнях балов в пригородах Парижа или на юге Франции, за Бордо.

Которому же из наших сменявших друг друга правительств мы обязаны такой ужасной бедой каканглизация? Стоит ли винить энергичное правительство 1793 года, которое не позволило иностранцам временно разместиться на Монмартре? Оно же через несколько лет покажется нам героическим и его деятельность станет достойной прелюдией к работе того правительства, которое при Наполеоне пронесет наше имя по всем столицам Европы.

Мы забудем о благонамеренной глупости Директории, наглядными примерами которой являются таланты Карно и бессмертная Итальянская кампания 1796–1797 годов.

Испорченность нравов при дворе Барраса еще напоминала о веселости старого режима; привлекательность г-жи Бонапарт показывала, что в ту пору у нас не было никакой предрасположенности к угрюмости и высокомерию англичан.

Глубокое уважение к образу правления первого консула, которое мы не сумели преодолеть в себе, невзирая на зависть Сен-Жерменского предместья, а также исключительно достойные люди, прославившие тогда парижское общество, такие как Крете, Дарю и им подобные, не позволяют нам возлагать на Империю ответственность за ту значительную перемену, которая произошла во французском национальном характере в течение первой половины XIX века.

Нет смысла дальше продолжать мой обзор: читатель поразмыслит и сам сделает правильный вывод…

Книга первая

Глава I
О любви

Я пытаюсь осмыслить это страстное чувство, все искренние проявления которого носят отпечаток красоты.

Есть четыре типа любви:

1. Страстная любовь: такова любовь португальской монахини, любовь Элоизы к Абеляру, любовь капитана из Везеля, любовь жандарма из Ченто [4].

[4] Друзья господина Бейля часто спрашивали его, кто такие эти капитан и жандарм; он отвечал, что позабыл их историю. П.М.

2. Манерная любовь: такая любовь господствовала в Париже около 1760 года, ее можно найти в мемуарах и романах того периода, у Кребильона, Лозена, Дюкло, Мармонтеля, Шамфора, г-жи д'Эпине и так далее, и так далее.

Это некая картина, где все, вплоть до теней, должно быть окрашено в розовый цвет, куда ни под каким предлогом не должно проникать ничего неприятного, иначе речь зайдет о неумении держать себя в обществе, о дурных манерах, о бестактности и так далее. Человек благородного происхождения знает заранее все приемы, которые ему надлежит использовать и с которыми ему придется столкнуться на различных стадиях такой любви; в ней нет никакого пыла и неожиданности, изящества в ней нередко больше, чем в истинной любви, ибо в ней всегда много ума; это сдержанная и красивая миниатюра по сравнению с картинами братьев Карраччи; страстная любовь отрешает нас от всех наших интересов, тогда как манерная любовь умело к ним приспосабливается. Правда, если отнять у этой скудной любви тщеславие, от нее мало что останется; лишившись тщеславия, она уподобляется выздоравливающему, ослабевшему до такой степени, что он едва может передвигаться.

3. Физическая любовь.

Погоня за красивой и свежей крестьянкой, убегающей в лес. Всем знакома любовь, основанная на такого рода удовольствии; каким бы черствым и жалким ни был человек, именно с этой охотничьей радости он начинает в шестнадцать лет.

4. Тщеславная любовь.

Подавляющее большинство мужчин, особенно во Франции, желают обладать той женщиной, которая в моде, и владеют ею как красивой лошадью, как необходимым атрибутом роскоши молодого человека. Более или менее услаждаемое и подстегиваемое тщеславие способно породить восторженный порыв. Порой тут присутствует и физическая любовь, но не всегда; частенько нет даже физического удовольствия. «Для буржуа герцогине всегда тридцать лет», – говорила герцогиня де Шольн; а люди, близкие ко двору такого справедливого человека, как король Людовик Голландский, до сих пор весело вспоминают одну хорошенькую женщину из Гааги, которая решалась прельститься мужчиной лишь в том случае, если тот был герцогом или принцем. Однако, едва при дворе появлялся принц, она, будучи верной монархическому принципу, тотчас давала отставку герцогу, тем самым олицетворяя собой награду за добросовестную дипломатическую службу.

Самая благоприятная ситуация для этих пошлых отношений складывается тогда, когда физическое удовольствие усиливается привычкой. В таком случае, благодаря воспоминаниям, они становятся немного похожими на любовь; когда человека бросают, он ощущает укол самолюбия и тоску; идеи, почерпнутые из романов, угнетают его, и он мнит себя влюбленным и печальным, так как тщеславие стремится считать себя великой страстью. Несомненным является то, что какому бы типу любви мы ни были обязаны наслаждениями, как только к ним примешивается восторженность души, они становятся яркими, а воспоминания о них – волнующими; в этой страсти, в отличие от большинства других, воспоминание о том, что утрачено, всегда кажется ценнее того, что стоит ждать от будущего.

Иногда привычка или отчаяние от невозможности обрести нечто большее превращают тщеславную любовь в своего рода дружбу, причем в наименее приятную из всех ее видов; она похваляется своейнадежностью и так далее [5].

[5] Известный разговор Пон де Вейля и г-жи дю Деффан у камина³.

Физическое удовольствие, заложенное в природе человека, знакомо каждому, однако для нежных и страстных душ оно стоит далеко не на первом месте. Пусть такие души высмеиваются в салонах, пусть светские люди своими интригами часто делают их несчастными, зато им ведомы наслаждения, совершенно недоступные сердцам, способным трепетать лишь из-за тщеславия или денег.

Некоторые добродетельные и нежные женщины почти не имеют представления о физических удовольствиях; они, если можно так выразиться, редко им предаются, и даже когда это случается, порывы страстной любви почти заставляют их забыть о телесных наслаждениях.

Есть мужчины, ставшие жертвами и орудиями адской гордыни в духе Альфьери. Эти люди, возможно, потому и жестоки, что, подобно Нерону, всегда чего-то страшатся, судя обо всех других по собственному сердцу, такие люди могут достичь физического удовольствия лишь в той мере, в какой оно сопровождается максимально возможным услаждением гордыни, то есть в той мере, в какой они изощряются в жестокости по отношению к спутнице своих забав. Отсюда и ужасы «Жюстины». Иначе этим мужчинам не обрести чувство уверенности.

Впрочем, вместо того чтобы различать четыре типа любви, вполне возможно допустить восемь или десять ее разновидностей. Может статься, у людей столько же образов чувствования, сколько образов мышления; однако различия в их определении ничего не меняют в последующих рассуждениях. Все любовные чувства, которые доводится наблюдать в этом мире, рождаются, живут и умирают либо достигают бессмертия, подчиняясь одним и тем же законам [6].

[6] Эта книга – вольный перевод итальянской рукописи г-на Лизио Висконти, в высшей степени достойного молодого человека, недавно умершего у себя на родине, в Вольтерре. В день своей нежданной кончины он разрешил переводчику опубликовать свое эссе «О любви», если тот найдет способ привести его в приемлемый вид.

Кастильон-Фьорентино, 10 июня 1819 года.

Глава II
О зарождении любви

Вот что происходит в душе:

1. Восхищение.

2. Нам приходит в голову: «Как приятно целовать ее и получать ответные поцелуи! и так далее».

3. Надежда.

Мы учимся видеть совершенства; ради получения максимально возможного физического удовольствия женщине следовало бы сдаваться именно в этот момент. Даже у самых сдержанных женщин в миг надежды горят глаза; страсть настолько сильна, наслаждение настолько интенсивно, что оно проявляется весьма ярко.

4. Любовь зародилась.

Любить – это иметь удовольствие видеть, осязать и ощущать всеми органами чувств, и как можно ближе, предмет любви, который любит нас.

5. Начинается первая кристаллизация [7].

[7] Более подробное объяснение этого слова см. в «Зальцбургской ветке» (неопубликованный фрагмент) в конце книги.

Мы находим удовольствие в том, чтобы украшать множеством совершенств женщину, в любви которой уверены; мы с бесконечным самодовольством представляем свое счастье во всех подробностях. Все сводится к тому, что мы преувеличиваем то прекрасное достояние, которое только что свалилось на нас с неба, мы ничего в нем не смыслим, однако обладание им кажется нам гарантированным.

Дайте мыслям влюбленного побродить в течение суток, и вот что вы обнаружите.

В соляных копях Зальцбурга в заброшенные глубины шахты бросают ветку дерева, сбросившую листья к зиме; когда через два-три месяца ее достают, она покрыта блестящими кристаллами: мельчайшие ответвления, не крупнее лапки синицы, украшены бесчисленным множеством изменчивых и ослепительных алмазов; простая ветка становится неузнаваемой.

То, что я называю кристаллизацией, есть работа ума, который во всем, что предстает перед ним, открывает новые совершенства предмета своей любви.

Путешественник рассказывает о тенистой прохладе апельсиновых рощ в Генуе, на берегу моря, в жаркие летние дни: какое наслаждение вкушать эту тенистую прохладу вместе с любимой!

Один из ваших друзей ломает руку на охоте: как приятно получать заботливый уход от любимой женщины! Быть всегда рядом с ней и видеть, как она неустанно проявляет к вам любовь – так боль становится чуть ли не благословением; и, начав рассуждения со сломанной руки вашего друга, вы уже готовы поверить в ангельскую доброту вашей возлюбленной. Одним словом, достаточно подумать о том или ином достоинстве, чтобы узреть его в любимом существе.

Это явление, которое я позволяю себе назватькристаллизацией, проистекает из природы, повелевающей нам получать удовольствие и заставляющей кровь приливать к нашему головному мозгу от ощущения того, что мимолетные удовольствия усиливаются благодаря достоинствам предмета любви и от мысли: «она – моя». У дикаря нет времени продвинуться дальше первого шага. Он получает удовольствие, но активность его головного мозга используется для преследования убегающей в лес лани, с помощью мяса которой он должен как можно скорее укрепить свои силы, чтобы не попасть под секиру врага.

Определенно есть и другая крайность цивилизации, когда нежная женщина доходит до того, что ощущает физическое удовольствие только с тем мужчиной, которого она любит [8]. В противоположность дикарю. Но у цивилизованных народов женщина располагает досугом, дикарь же настолько поглощен своими делами, что вынужден обращаться со своей женщиной, как с вьючным животным. У многих видов животных самки оказываются счастливее, поскольку пропитание самцов обеспечивается с большей легкостью.

[8] Такая особенность не обнаруживается у мужчины, так как у него нет стыдливости, которой приходится пожертвовать ради одного мгновения.

Однако оставим леса и вернемся в Париж. Страстный человек видит в любимом существе все мыслимые достоинства; между тем его внимание еще может рассеяться, ибо душа пресыщается любым однообразием, даже идеальным счастьем [9].

[9] Это означает, что один способ проявления любви дает только одно мгновение идеального счастья; но манера действий страстного человека меняется по десять раз в день.

Вот что происходит, когда кто-то овладевает нашим вниманием:

6. Зарождается сомнение.

После того, как десять или двенадцать взглядов или любой другой ряд действий, которые могут длиться как мгновение, так и несколько дней, сначала вселили надежду, затем укрепили ее, влюбленный, оправившись от первоначального изумления и привыкнув к своей радости, или руководствуясь теорией, которая всегда основывается на наиболее частых случаях и потому касается только доступных женщин, – влюбленный, смею вас уверить, теперь потребует более надежных гарантий и захочет ускорить достижение своего счастья.

Если он выказывает излишнюю самоуверенность, ему противопоставляют равнодушие [10], холодность или даже гнев; во Франции – нотку иронии, которая как бы говорит: «Вы возомнили, что продвинулись дальше, чем это есть на самом деле». Женщина ведет себя так либо потому, что пробуждается после минутного упоения и повинуется стыдливости, нормы которой она с трепетом нарушила, либо просто из осторожности или кокетства.

[10] То, что в романах XVII века называлосьвнезапным ударом в сердце, определяющим судьбу героя и его возлюбленной, есть движение души, опошленное бесконечным числом писак, но все-таки существующее в природе; оно возникает из-за невозможности держать оборону. Любящая женщина настолько преисполнена счастьем от переживаемого ею чувства, что не в состоянии успешно притворяться; ей надоедает благоразумие, она пренебрегает всеми мерами предосторожности и слепо отдается радости любви. Недоверие делает внезапный удар в сердце невозможным.

Влюбленный начинает сомневаться в счастье, которого он ожидал; он со всей строгостью пересматривает основания для надежды, которые ему представлялись реальными.

Он хочет переключиться на другие радости жизни, нообнаруживает их утрату. Им овладевает страх перед ужасным несчастьем, а вместе с ним появляется и пристальное внимание.

7. Вторая кристаллизация.

Затем начинается вторая кристаллизация, производящая в качестве алмазов подтверждения следующей мысли:

«Она меня любит».

Ночью, наступившей после зарождения сомнений и ожидания мига страшного несчастья, влюбленный каждые четверть часа говорит себе: «Да, она меня любит»; кристаллизация переходит в открытие новых прелестей; затем его одолевает сомнение, чей растерянный взор внезапно останавливает его. У него перехватывает дыхание в груди; он задумывается: «А любит ли она меня?» Делая выбор между этими мучительными и сладостными вариантами, бедный влюбленный с особой остротой чувствует: «Она одарит меня наслаждением, которое способна дать лишь она одна во всем мире».

Именно в очевидности этой истины, в этом пути по самому краю страшной пропасти, когда идешь, почти прикасаясь рукой к идеальному счастью, и состоит превосходство второй кристаллизации над первой.

Влюбленный беспрестанно блуждает между тремя идеями:

1. В ней соединились все совершенства.

2. Она любит меня.

3. Как добиться от нее величайшего из возможных доказательств любви?

Самый мучительный миг незрелой любви – когда влюбленный осознает, что сделал ложный вывод и что приходится разрушать целый слой кристаллов.

Он готов усомниться в самой кристаллизации.

Глава III
О надежде

Для зарождения любви достаточно лишь малой толики надежды.

Надежда может ускользнуть через два-три дня, тем не менее, любовь уже родилась.

При решительном, безрассудном, порывистом характере и воображении, развитом жизненными невзгодами, толика надежды может быть меньшей.

Она может иссякнуть раньше, не убивая любовь.

Если влюбленный пережил злоключения, если он мягкого и задумчивого нрава, если он разуверился в других женщинах, если в нем живо восхищение избранницей, то никакое заурядное удовольствие не в силах будет отвлечь его от второй кристаллизации. Он предпочтет мечтать о самом сомнительном шансе когда-нибудь ей понравиться, нежели получить от обычной женщины все, что она может дать.

Именно в это время, а не позже, заметьте, он даже может нуждаться в том, чтобы любимая женщина каким-то жестоким образом убила в нем надежду и публично облила его таким презрением, которое уже не позволяет снова появляться в свете.

Зарождение любви допускает весьма длительные промежутки времени между всеми этими этапами.

От людей холодных, флегматичных, осторожных оно потребует куда большей надежды, причем несокрушимой. То же самое касается и пожилых людей.

Продолжительность любви обеспечивается второй кристаллизацией, в ходе которой с каждым мигом все яснее высвечивается необходимость быть любимым или умереть. После такой ежеминутной убежденности, превращенной в привычку несколькими месяцами любви, как можно вынести саму мысль о том, чтобы перестать любить? Чем сильнее у человека характер, тем менее он склонен к непостоянству.

Вторая кристаллизация почти полностью отсутствует в любовных переживаниях, вызванных женщинами, которые сдаются слишком быстро.

После воздействия обеих кристаллизаций, особенно второй, гораздо более сильной, равнодушные глаза перестают узнавать ветку дерева.

Ибо, во‑первых, она украшена совершенствами или алмазами, которых они не видят; во‑вторых, она украшена совершенствами, которые для них таковыми не являются.

Совершенство некоторых прелестей, о которых говорит ему старый друг его красавицы, и некая живость, замеченная в ее взгляде, также являют собой алмаз кристаллизации [11] в духе Дель Россо. Подобные мысли, промелькнувшие вечером, заставляют его мечтать всю ночь напролет.

[11] Я назвал это эссе идеологической книгой. Моя цель состояла в том, чтобы указать, что, хотя она и называется «Любовь», это не роман и, главное, в ней нет занимательности, свойственной роману. Я прошу прощения у философов за то, что использовал слово «идеология»: в мои намерения никоим образом не входило присваивать термин, который по праву принадлежит другим. Если идеология представляет собой подробное описание идей и всех частей, из которых они могут состоять, то эта книга есть подробное и скрупулезное описание всех чувств, из которых состоит страсть, называемая любовью. Затем из этого описания я делаю некоторые выводы, например, о том, как исцелиться от любви. Я не знаю, как по-гречески сказать «рассуждение о чувствах», подобно тому, как идеология обозначает рассуждение об идеях. Я мог бы попросить кого-то из моих ученых друзей придумать для меня соответствующее слово, но я и так уже чрезвычайно раздосадован тем, что мне пришлось взять на вооружение новое слово кристаллизация, и вполне вероятно, что если это эссе обретет читателей, то они не простят мне этого нового слова. Признаюсь, я мог бы избежать его, применив свой литературный талант; я пытался, но безуспешно. Без этого слова, которое, на мой взгляд, выражает главный феномен безумия, именуемого любовью, безумия, при этом доставляющего человеку величайшие наслаждения, какие только дано испытать на земле существам его вида, без употребления этого слова, которое приходилось бы постоянно заменять очень длинной перифразой, данное мной описание того, что происходит в голове и в сердце влюбленного человека, становится неясным, тяжелым, скучным даже для меня, как автора: чем же это стало бы для читателя?

Поэтому я призываю читателя, который почувствует, что его слишком шокирует словокристаллизация, закрыть книгу. На мое большое счастье, я не стремлюсь иметь много читателей. Мне приятно было бы очень понравиться тридцати или сорока парижанам, которых я никогда не увижу, но которых безумно люблю, даже не будучи с ними знаком. Например, некой юной г-же Ролан, тайком читающей книгу, которую она при малейшем шуме быстро прячет в выдвижных ящиках рабочего стола своего отца, гравирующего корпус часов. Душа, подобная душе г-жи Ролан, надеюсь, простит мне не только слово кристаллизация, употребляемое для выражения акта безумия, делающего для нас видимыми все красоты, все виды совершенства в женщине, которую мы начинаем любить, но и целый ряд слишком смелых намеренных пропусков в тексте. Остается только взять карандаш и вписать между строк пять или шесть недостающих слов.

Нечаянная реплика, в которой для меня яснее проявляется нежная, щедрая, пылкая душа или, как ее упрощенно называют,романтическая душа [12], по-королевски счастливая от простой радости прогуливаться вдвоем с возлюбленным в полночь в отдаленном лесу, тоже заставляет меня мечтать всю ночь напролет [13].

[12] Все ее поступки тотчас же приобрели в моих глазах те небесные черты, которые сразу же делают человека существом особенным, отличают его от всех остальных. Мне казалось, что я читаю в ее глазах жажду более возвышенного счастья, неосознанную грусть, стремление к чему-то лучшему, чем то, что мы находим в этом мире, ту меланхолию, что в любом положении, в которое превратности судьбы и революций могут поставить романтическую душу,

 
…Still prompts the celestial sight,
For which we wish to live or dare to die⁴.
 

Ultima lettera di Bianca a sua madre. Forli, 1817⁵.

[13] Радикраткости и изображения внутреннего движения души автор использует формулу «я», передавая целый ряд ощущений, не относящихся лично к нему; с ним самим не случалось ничего такого, что заслуживало бы упоминания.

Он отзовется о моей возлюбленной как о недотроге; я отзовусь о его возлюбленной как одевке.

Глава IV

В совершенно безмятежной душе – у юной девушки, живущей в уединенном замке в сельской глуши, – малейшая неожиданность может вызвать легкое восхищение, а если возникнет самая слабая надежда, то она породит любовь и кристаллизацию.

В этом случае любовь поначалу нравится, как нечто занимательное.

Удивлению и надежде в значительной степени способствуют потребность в любви и грусть, свойственные нам в шестнадцать лет. Достаточно известно, что треволнения этого возраста связаны с жаждой любви, а природа жажды состоит в том, чтобы не проявлять излишнюю разборчивость в отношении напитка, который преподносит случай.

Давайте подытожим семь этапов любви; это:

1. Восхищение.

2. Невероятное наслаждение и т. д.

3. Надежда.

4. Зарождение любви.

5. Первая кристаллизация.

6. Появление сомнения.

7. Вторая кристаллизация.

Между № 1 и № 2 может пройти год.

Между № 2 и № 3 – месяц; если надежда не спешит приходить, то человек мало-помалу отказывается от № 2, будто бы приносящего несчастье.

Между № 3 и № 4 – один миг.

Между № 4 и № 5 нет временного интервала. Их может разделить только интимная близость.

Между № 5 и № 6 может пройти несколько дней, в зависимости от степени буйности и дерзости нрава, а между № 6 и № 7 нет временного интервала.

Глава V

Человек не волен не совершать то, что доставляет ему больше удовольствия, чем все остальные возможные действия [14].

[14] В случае преступлений хорошее воспитание заставляет испытывать угрызения совести, предназначение которых заключается в том, чтобы бросить на чашу весов решающий довод.

Любовь подобна лихорадке, она зарождается и угасает без малейшего участия воли. В этом одно из главных отличий манерной любви от страстной любви, и прекрасным качествам любимого существа можно порадоваться лишь как счастливой случайности.

Наконец, любовь существует в любом возрасте: вспомните страсть г-жи дю Деффан к не слишком привлекательному Горацию Уолполу. Возможно, в Париже помнят более свежий и, прежде всего, более приятный пример.

В качестве доказательств великих страстей я допускаю только те их следствия, которые выглядят смешно и нелепо: например, доказательством любви является робость; я говорю не о ложной стыдливости по окончании коллежа.

Глава VI
Зальцбургская ветка

Кристаллизация в любви почти никогда не прекращается. Ее история такова: пока вы не сблизились с любимым существом, кристаллизации подвергаетсявоображаемое решение; ваша уверенность в совершенстве, присущем женщине, которую вы любите, основывается только на воображении. После интимной близости беспрестанно возрождающиеся страхи снимаются решениями, имеющими большее отношение к реальности. Таким образом, счастье никогда не бывает однообразным, разве что в самом его начале. Каждый день словно распускается новый цветок.

Если любимая женщина поддается своей страсти и совершает огромную ошибку, убивая страхи пылкостью своих порывов [15], то кристаллизация на некоторое время прекращается; когда любовь теряет свой пыл, то есть свои страхи, она приобретает очарование полной непринужденности, безграничного доверия, становится приятной привычкой, облегчающей страдания от горестей жизни и придающей наслаждениям интерес иного рода.

[15] Диана де Пуатье. «Принцесса Клевская».

Едва вас покинули, кристаллизация возобновляется; и каждый акт восхищения, любой вид блаженства, который она способна вам дать и о котором вы уже и не мечтали, заканчивается мучительной мыслью: «Такого упоительного счастья я больше не переживуникогда! И потерял я его по собственной вине!» Если вы ищете счастья в ощущениях другого рода, ваше сердце отказывается их испытывать. Ваше воображение четко рисует картину, как вы на быстром коне мчитесь на охоту в Девонширские леса [16]; но вы со всей очевидностью понимаете и чувствуете, что не получите от этого никакого удовольствия. Подобный оптический обман чреват выстрелом из пистолета.

[16] Даже если вам удастся вообразить себя там счастливым, кристаллизация передаст вашей возлюбленной исключительную привилегию даровать вам такое счастье.

В игре тоже есть своя кристаллизация, вызванная мыслями о том, как распорядиться предполагаемой суммой выигрыша.

Придворные игры, по которым так скучают знатные особы, называющие их законным наследственным правом на престол, были столь захватывающими лишь благодаря вызванной ими кристаллизации. Не было придворного, который не мечтал бы о стремительной карьере какого-нибудь Люина или Лозена, и не было обворожительной женщины, которая не грезила бы о герцогстве г-жи де Полиньяк. Ни одна разумная форма правления не способна вернуть подобную кристаллизацию. Ничто так не противостоит воображению, как правительство Соединенных Штатов Америки. Мы видели, что их соседям-дикарям почти неведома кристаллизация. Римляне также имели о ней слабое представление и обретали ее только через физическую любовь.

Ненависть также имеет свою кристаллизацию; как только появляется надежда отомстить, ненависть разгорается с новой силой.

Когда какое-либо убеждение содержит нечтоабсурдное или недоказуемое и его носители всякий раз стремятся поставить во главе своей группы самых неразумных людей, то это еще одно из следствий кристаллизации. Кристаллизация есть даже в области математики (вспомним ньютонианцев 1740 года), среди умников, которые не в состоянии в любой момент представить себе все этапы доказательства того, во что они верят.

В качестве довода взгляните на судьбу великих немецких философов, чье многократно провозглашенное бессмертие всегда длилось лишь тридцать-сорок лет.

Нам не дано осознатьпричину возникновения своих чувств, поэтому с особой экзальтацией воспринимают музыку самые благоразумные люди.

При наличии подобных противоречий человек не волен доказать свою правоту даже самому себе.

Глава VII
Различия между зарождением любви у обоих полов

Женщина уделяет особое внимание милостям, которые она дарит мужчине. Поскольку девятнадцать двадцатых ее обычных мечтаний связаны с любовью, после интимной близости эти фантазии группируются вокруг одной-единственной цели: оправдать поступок столь необычный, столь решительный, столь противоречащий всем привычным нормам стыдливости. Затем женское воображение на досуге смакует подробности этих восхитительных мгновений. У мужчин такой привычки нет.

Поскольку любовь заставляет сомневаться даже в самых очевидных вещах, та самая женщина, которая до интимной близости была вполне уверена, что ее возлюбленный возвышается над пошлостью, при мысли о том, что теперь ей больше не в чем ему отказать, начинает бояться, что он лишь стремился внести ее имя в список своих побед.

Только тогда появляется вторая кристаллизация, которая гораздо сильнее первой, так как ее сопровождают страхи [17].

[17] Вторая кристаллизация отсутствует у доступных женщин, которые весьма далеки от подобных романтических идей.

Женщине кажется, что из королевы она превратилась в рабыню. Такому состоянию души и ума способствует нервный угар, порожденный удовольствиями, которые ощущаются тем острее, чем реже они переживаются. Наконец, женщина, сидя за вышиванием – пустым делом, занимающим только ее руки, думает о своем возлюбленном, в то время как тот мчится галопом по равнине со своим эскадроном, рискуя подвергнуться аресту, если сделает неверный маневр.

Итак, я полагаю, что вторая кристаллизация гораздо сильнее проявляется у женщин, поскольку страхи их более навязчивы, тщеславие и честь ущемлены, а отвлечься им труднее.

Женщина не может руководствоваться привычкой быть рассудительной, которую я, мужчина, поневоле приобретаю за письменным столом, работая по шесть часов в день, размышляя над холодными и рациональными предметами. Даже вне любви женщины склонны предаваться своим фантазиям с привычной им восторженностью; поэтому исчезновение недостатков любимого существа в их уме должно происходить быстрее.

Женщины предпочитают эмоции разуму, что вполне естественно: так как в силу наших жалких обычаев они не несут ответственности ни за какие дела в семье,разум никогда не имеет для них решающего значения, они не ощущают, что когда-нибудь он им пригодится.

Наоборот, он всегда для нихвреден, ведь появляется только для того, чтобы отчитать их за то, что они слишком бурно повеселились вчера, или приказать им больше не веселиться завтра.

Поручите своей жене улаживать ваши дела с фермерами двух ваших имений, держу пари, что учет будет вестись лучше, чем при вас, и тогда, унылый деспот, вы по крайней мере получитеправо сетовать на свою неспособность влюбить ее в себя. Едва женщины пускаются в абстрактные рассуждения, они предаются любви, даже не замечая этого. Они гордятся тем, что в мелочах более строги и точны, чем мужчины. Половина мелкой торговли возложена на женщин, которые справляются с ней лучше, чем их мужья. Известное правило – говоря с женщинами о делах, нельзя проявлять чрезмерную серьезность.

Объяснение кроется в том, что они всегда и везде жаждут эмоций: посмотрите, сколько удовольствия способны доставить похороны в Шотландии.

Глава VIII

 
This was her favoured fairy realm,
and here she erected her aerial palaces.
 

«Bride of Lammermoor». I, 70⁶.

У восемнадцатилетней девушки недостаточно ресурсов для кристаллизации, вынашиваемые ею желания слишком ограничены ее малым жизненным опытом, поэтому она не в состоянии любить с такой же страстью, как двадцативосьмилетняя женщина.

Сегодня вечером я изложил эту концепцию одной умной женщине, которая утверждает обратное. «Воображение молодой девушки не охлаждено никаким неприятным опытом, и огонь ранней юности горит в полную силу, так что вполне возможно, что она создаст себе упоительный образ из самого заурядного мужчины. Встречая возлюбленного, она всякий раз будет наслаждаться не тем, какой он есть на самом деле, а созданным ею восхитительным образом.

Позже, когда она разуверится в этом возлюбленном и во всех мужчинах, опыт печальной действительности ослабит в ней силу кристаллизации, а недоверие подрежет крылья воображению. Каким бы ни был мужчина, пусть даже сверходаренным, ей не удастся выстроить себе столь же привлекательный образ; следовательно, она больше не сможет любить с пылом первой молодости. И, поскольку в любви мы наслаждаемся лишь иллюзией, сотворенной нами самими, образ, который она сумеет создать в двадцать восемь лет, никогда не достигнет блеска и возвышенности того образа, на котором основывалась первая любовь в шестнадцать лет, и вторая любовь всегда будет казаться своего рода деградацией».

«Нет, сударыня, присутствие недоверия, которого не было в шестнадцать лет, разумеется, должно придать второй любви иную окраску. В ранней молодости любовь подобна огромному потоку, который сносит все на своем пути, и мы чувствуем себя не в силах сопротивляться его течению. В двадцать восемь лет нежная душа уже успела познать себя; она понимает, что если ей еще суждено счастье в жизни, то искать его нужно в любви; в бедном взволнованном сердце завязывается жестокая борьба между любовью и недоверием. Кристаллизация протекает медленно; но если ей удается выйти победительницей из того ужасного испытания, где душа совершает все свои движения на неизменном фоне самой страшной опасности, то она в тысячу раз блистательнее и устойчивее, чем кристаллизация в шестнадцать лет, когда исключительное преимущество возраста все сводило к веселью и счастью.

Значит, любовь должна быть менее веселой и более страстной» [18].

[18] Эпикур говорил, что для достижения наслаждения необходима способность к здравым суждениям.

Этот разговор (Болонья, 9 марта 1820 года), опровергающий пункт, который казался мне таким очевидным, все чаще и чаще приводит меня к мысли о том, что мужчина не может сказать почти ничего вразумительного о том, что происходит в глубине сердца нежной женщины; что касается кокетки, то это другое дело: ей, как и нам, присуща чувственность и тщеславие.

Различие в зарождении любви у обоих полов неизбежно проистекает из природы надежды, которая отнюдь не одинакова. Один атакует, а другой защищается; один просит, а другой отказывает; один дерзок, другой очень боязлив.

Мужчина думает: «Сумею ли я ей понравиться? Соблаговолит ли она полюбить меня?»

Женщина: «Не играет ли он мной, говоря, что любит меня? Надежный ли у него характер? Готов ли он ответить самому себе, сколь долго продлятся его чувства?» Так, например, молодого человека двадцати трех лет многие женщины воспринимают как ребенка и обращаются с ним соответствующим образом; если же он участвовал в шести войнах, то для него все меняется – отныне он молодой герой.

У мужчины надежда зависит лишь от действий любимой женщины; нет ничего проще для истолкования. У женщин надежда непременно основывается на моральных соображениях, которым очень трудно дать правильную оценку. Большинство мужчин настойчиво просят доказательств любви, которые, по их мнению, развеивают все сомнения; женщины не настолько удачливы, у них нет возможности отыскать такие доказательства; и драма жизни такова: то, что обеспечивает спокойную уверенность и блаженство для одного из любящих, создает опасность и чуть ли не унижение для другого.

В любви мужчины подвергаются риску тайных душевных мук, женщинам же грозит публичное осмеяние; они более застенчивы, и к тому же общественное мнение для них играет гораздо более важную роль, ибо главное – «чтоб молва о тебе была добрая: это уж непременно» [19].

[19] Вспомним изречение Бомарше: «Природа подсказывает женщине: будь красивой, если можешь, скромной, если хочешь, но чтоб молва о тебе была добрая, это уж непременно». При отсутствии уважения во Франции женщине не стать предметом восхищения, а любовь без восхищения немыслима.

Стоит женщине на мгновение выставить напоказ свою жизнь, у нее уже не будет верного средства склонить общественное мнение на свою сторону.

Таким образом, женщинам приходится быть гораздо недоверчивее. В силу их привычек все движения мысли, формирующие этапы зарождения любви, у них более мягкие, более робкие, более медлительные, менее решительные; следовательно, у них больше склонности к постоянству; им тяжелее отречься от начавшейся кристаллизации.

При виде своего возлюбленного женщина быстро отстраняется или предается счастью любить, но из состояния счастья ее нелюбезно выводит малейшая его атака, ибо ей приходится отказаться от всех радостей и взяться за оружие.

Участь влюбленного проще, он смотрит в глаза любимой женщины: одной улыбкой она способна вознести его на вершину блаженства, и он беспрестанно стремится ее добиться [20]. Долгая осада унижает мужчину; женщина же, напротив, ею гордится.

 
[20] Quando leggemmo il disiato riso
Esser baciato da cotanto amante,
Costui che mai da me non fia diviso,
La bocca mi bacció tutto tremante.
 

Dante, «Inf.», cant. V⁷.

Женщина способна любить и за целый год сказать всего десять или двенадцать слов мужчине, которому она отдает предпочтение. В памяти своего сердца она отмечает, сколько раз его видела; два раза она ходила с ним в театр, два раза ей довелось оказаться с ним на званом обеде, три раза он поприветствовал ее на прогулке.

Однажды вечером во время какой-то салонной игры он поцеловал ей руку; было замечено, что с тех пор она больше никому не позволяет целовать свою руку ни под каким предлогом, даже рискуя показаться странной.

«У мужчины такое поведение назвали бы любовью по-женски», – говорила мне Леонора.

Глава IX

Я прилагаю все старания, чтобы придерживатьсясухого слога. Я хочу заставить замолчать мое сердце, которое мнит о себе, будто ему есть что сказать. Даже если я считаю, что подметил истину, всегда боюсь, что мне удалось записать лишь любовные воздыхания.

Глава X

В доказательство кристаллизации я просто напомню следующий любопытный случай [21].

[21] Эмполи, июнь 1819 года.

Одна молодая особа по рассказам узнает о том, что ее родственник Эдуард, который вот-вот вернется из армии, является исключительно достойным юношей; ее уверяют, что он влюбился в нее понаслышке; но он, вероятно, захочет увидеть ее перед тем, как объясниться в любви и попросить у родителей ее руки. В церкви она присматривается к одному молодому незнакомцу, слышит, как его называют Эдуардом, больше не думает ни о чем, кроме него, и влюбляется в него. Неделю спустя прибывает настоящий Эдуард, не тот, кого она видела в церкви; она бледнеет и чувствует, что станет навек несчастной, если ее заставят выйти за него замуж.

Вот что скудоумные люди называют одним из безрассудств любви.

Великодушный мужчина щедро осыпает обездоленную молодую девушку самыми благопристойными знаками внимания; проявляет верх порядочности, казалось бы, вот-вот должна зародится любовь, но на нем неудачно переделанная шляпа, и девушка видит, как неуклюже он ездит верхом; она, вздыхая, признается себе, что не может ответить взаимностью на его заботливое отношение к ней.

Мужчина ухаживает за вполне добродетельной светской женщиной, она узнает, что когда-то этот господин пережил смешные неудачи плотского характера: он становится для нее невыносим. Между тем у нее не было ни малейшего намерения отдаться ему, и эти давние, тщательно скрываемые неудачи никоим образом не умаляют ни его ума, ни его любезности. Дело просто в том, что исключается возможность кристаллизации.

Чтобы человек мог с трепетом заняться обожествлением любимого существа, где бы оно ни появилось, в Арденнском лесу или на балу Кулона, оно прежде всего должно показаться ему совершенным, причем не во всех возможных отношениях, а именно в тех отношениях, которые предстали перед ним в данный момент; совершенным во всех отношениях оно покажется ему только через несколько дней после второй кристаллизации. Все довольно просто, одного представления о совершенстве достаточно для того, чтобы узреть его в любимом существе.

Теперь проясняется, почему для зарождения любви необходимакрасота. Безобразие не должно служить помехой. Любовник быстро начинает считать свою возлюбленную красивой, какой бы она ни была, не задумываясь об истинной красоте.

Черты лица, воплощающие истинную красоту, если бы он их увидел, сулили бы ему – осмелюсь так выразиться – ту меру счастья, которую я выражу числом один, а черты лица его возлюбленной, такие, какие они есть, сулят ему тысячу единиц счастья.

Перед зарождением любви красота необходима как еепримета; она предрасполагает к страсти теми похвалами, которые мы слышим в адрес той, кого нам предстоит полюбить. При очень сильном восхищении решающее значение придается даже малейшей надежде.

В манерной любви и, может быть, в первые пять минут страстной любви, женщина, обзаводясь любовником, больше принимает во внимание то, как об этом мужчине судят другие дамы, чем то, какое о нем мнение у нее самой.

Поэтому успехом у женщин пользуются короли и офицеры. [22]

[22] Those who remarked in the countenance of this young hero a dissolute audacity mingled with extreme haughtiness and indifference to the feelings of others, could not yet deny to his countenance that sort of comeliness which belongs to an open set of features, well formed by nature, modelled by art to the usual rules of courtesy, yet so far frank and honest, that they seemed as if they disclaimed to conceal the natural workings of the soul. Such an expression is often mistaken formanly frankness, when in truth it arises from the reckless indifference of a libertine disposition, conscious of superiority of birth, of wealth, or of some other adventitious advantage totally unconnected with personal merit.

«Ivanhoe», tome I, p. 145⁸.

Хорошенькие женщины при дворе постаревшего Людовика XIV были влюблены в этого короля.

Следует остерегаться создавать благоприятные условия для надежды, пока нет уверенности в уже возникшем восхищении. Иначе существует риск породить приторную безвкусицу, которая навсегда сделает любовь невозможной или от которой, в лучшем случае, можно будет исцелиться лишь с помощью уязвленного самолюбия.

Нам не нравится нипростоватость, ни улыбки, расточаемые каждому встречному; вот почему в свете необходимо придавать вольному поведению лоск; в этом-то и состоит благородство манер. Не в меру приниженное создание не удостоится даже смеха. В любви наше тщеславие пренебрегает слишком легкой победой; и в любых сферах человек в принципе не склонен преувеличивать цену того, что ему предлагают.

Глава XI

Как только начинается кристаллизация, вы с упоением наслаждаетесь каждой новой гранью красоты, которую раскрываете в любимом существе.

Но что есть красота? Это очередная способность доставлять вам удовольствие.

Удовольствия отдельно взятых индивидуумов различны и нередко противоположны: этим очень хорошо объясняется, почему то, что является красотой для одного человека, оказывается уродством для другого. (Убедительный пример – Дель Россо и Лизио, 1 января 1820 года).

Для того, чтобы раскрыть природу красоты, следует выяснить, какова природа удовольствий каждого индивидуума; например, Дель Россо нужна женщина, допускающая кое-какую фривольность в поведении и поощряющая своими улыбками весьма пикантные забавы; женщина, которая ежеминутно вызывала бы в воображении плотские наслаждения и при этом настраивала бы Дель Россо на любовные ласки и позволяла ему им предаваться в присущей ему манере.

Вероятно, под любовью Дель Россо подразумевает физическую любовь, а Лизио – страстную любовь. Со всей очевидностью ясно, что они не должны прийти к согласию по поводу слова «красота» [23].

[23] Моякрасота, как надежда на характер, полезный для моей души, стоит выше чувственного влечения; подобное влечение – лишь отдельный вид красоты. 1815 год.

Таким образом, красота, которую вы раскрываете в ком-то, есть очередная способность доставлять вам удовольствие, а удовольствия варьируются, как и индивидуумы.

Кристаллизация, выстраиваемая в уме каждого человека, неизбежно принимаетокраску удовольствий этого человека.

Для мужчины кристаллизация его любовницы, илиее красота, есть не что иное, как совокупность всех форм удовлетворения всех желаний, которые постепенно зародились в нем по отношению к ней.

Глава XII
Продолжение кристаллизации

Почему мы с упоением радуемся каждой новой грани красоты, которую раскрываем в любимом существе?

Дело в том, что каждая новая грань красоты целиком и полностью удовлетворяет какое-нибудь желание. Вы желаете, чтобы она была мягкой, – и она мягкая; после этого вы желаете, чтобы она была отважной, как Эмилия Корнеля, и, хотя эти качества вряд ли совместимы, в ней тотчас блеснет душа римлянки. Вот моральная причина, по которой любовь является самой сильной из страстей. В других страстях желания вынуждены приноравливаться к холодным реалиям; здесь же сами реалии усердно сообразуются с желаниями; это такая страсть, при которой неистовые желания приводят к наивысшему удовольствию.

Существуют общие условия счастья, распространяющие свою власть на все виды удовлетворения отдельных желаний.

1. Вам кажется, что она ваша собственность, ведь только вы можете сделать ее счастливой.

2. Она – ценитель ваших заслуг. Это условие было очень важным при галантно-рыцарских дворах Франциска I и Генриха II, а также при изысканном дворе Людовика XV. При конституционном правлении, склонном к резонерству, женщины полностью утрачивают подобную влиятельность.

3. Для романтических сердец – чем более возвышенной будет ее душа, тем более чистыми и свободными от грязи низменных соображений будут наслаждения, которые вы обретете в ее объятиях.

Большая часть молодых французов восемнадцати лет – ученики Жан-ЖакРуссо; это условие счастья имеет для них большое значение.

Среди мыслительных процессов, столь неутешительных для стремления к счастью, несложно и голову потерять.

Даже самый мудрый человек с того момента, как полюбит, не видит ни одного предметатаким, какой он есть. Он преувеличивает не только свои преимущества, но и малейшие свидетельства благосклонности любимого существа. Страхи и надежды мгновенно приобретают нечто романтичное (или, выражаясь по-английски, wayward – своенравное). Он больше ничего не приписывает случайности; он теряет ощущение вероятности; воображаемое становится существующим и оказывает влияние на его счастье [24].

[24] Этому существует физическая причина, начало безумия, приток крови к мозгу, расстройство нервной системы и мозгового центра. Вспомним кратковременное бесстрашие оленей и образ мышлениясопрано-кастрата. В 1922 году физиология предоставит нам описание физической стороны этого явления. Рекомендую г-ну Эдвардсу обратить на это внимание.

Пугающий признак потери рассудка – когда вы, думая о каком-то мелком факте, трудно поддающемся наблюдению, представляете его в белом свете и истолковываете в пользу своей любви, а через мгновение понимаете, что на самом деле его следовало представить в черном свете, но по-прежнему считаете этот факт убедительным доводом в пользу вашей любви.

Вот когда душа, мучимая губительными сомнениями, испытывает настоятельную потребность в друге; но для влюбленного нет друзей. При дворе это было известно. Отсюда проистекает особого рода болтливость, единственный вид нескромности, который способна простить тактичная женщина.

Глава XIII
О первом шаге, о высшем свете, о несчастьях

Самое удивительное в любовной страсти – это первый шаг, а также невероятная смена мыслей в голове человека.

Высший свет с его блистательными празднествами благоприятствует любви, поскольку содействует этомупервому шагу.

Начинается все с того, что простое восхищение (№ 1) заменяется на нежное восхищение (№ 2).

Как приятно целовать ее и получать ответные поцелуи и так далее.

Стремительный вальс в салоне, освещенном множеством свечей, заставляет молодые сердца таять от упоения, которое затмевает робость, пробуждает осознание своей силы и наконец-то дарит имсмелость любить. Ибо недостаточно увидеть очень привлекательное существо; напротив, чрезмерная привлекательность обескураживает нежные души, нужно увидеть его если не любящим вас [25], то хотя бы отбросившим свою величавость.

[25] Поэтому возможны искусственно разожженные страсти, такие как страсть Бенедикта и Беатриче у Шекспира.

Кто вздумает влюбиться в королеву, если только она не будет делать ему авансы? [26]

[26] Описание любви Струэнзе в «Северных дворах» Брауна (три тома, 1819).

Стало быть, ничто так не благоприятствует зарождению любви, как сочетание наскучившего уединения с несколькими редкими и долгожданными балами; подобную тактику поведения выбирают добрые матери семейства, у которых есть дочери.

Настоящий высший свет, такой, каким он был при французском дворе [27], и какого, по моему мнению, больше не существует с 1780 года [28], недостаточно благоприятствовал любви, поскольку почти исключалуединение и свободное время, крайне необходимые для процесса кристаллизации.

[27] См. «Письма» г-жи дю Деффан, м-ль де Леспинас, «Мемуары» Безанваля, Лозена, г-жи д'Эпине, «Словарь этикета» г-жи де Жанлис, «Мемуары» Данжо, Горация Уолпола.

[28] За исключением, пожалуй, петербургского двора.

Придворная жизнь дает привычку видеть и передавать изрядное числооттенков, а даже самый незначительный оттенок может стать первым шагом к восхищению и страсти [29].

[29] Вспомним Сен-Симона и «Вертера». Каким бы нежным и ранимым ни был нелюдимый человек, его душа рассеянна, отчасти он все же стремится оказаться в обществе. Сила характера – одна из наиболее привлекательных черт, чаще всего пленяющих истинно женские сердца. Отсюда успех очень серьезных молодых офицеров. Женщины чувствуют, что те способны на необузданные страсти, и умеют отличать их сердечные порывы от проявлений их волевых качеств; малая толика мистификации такого рода порой вводит в заблуждение даже самых выдающихся женщин. Ее можно использовать без каких-либо опасений, как только вы заметите, что кристаллизация уже началась.

Когда к несчастьям, связанным с любовью, примешиваются другие злоключения (беды, навлекаемыетщеславием, если любовница оскорбляет вашу законную гордость, ваши чувства чести и собственного достоинства; невзгоды из-за здоровья, денег, политических преследований и так далее), создается видимость, будто подобные помехи усиливают любовь; однако они переключают воображение на другие занятия, тем самым в предвкушаемой любви они препятствуют кристаллизации, а в счастливой любви – зарождению мелких сомнений. С исчезновением этих несчастий сладость любви и ее безумие возвращаются.

Заметьте, что у натур переменчивых или нечувствительных несчастья благоприятствуют возникновению любви, а после ее зарождения былые невзгоды содействуют любви в том смысле, что воображение, уставшее от других жизненных обстоятельств, создававших лишь печальные образы, целиком отдается процессу кристаллизации.

Глава XIV

Вот эффект любви, о котором со мной будут спорить и который я представляю на рассмотрение только мужчинам, я бы сказал, имевшим несчастье страстно любить в течение долгих лет и чьей любви мешали непреодолимые препятствия:

Вид всего невероятно прекрасного как в природе, так и в искусстве, с молниеносной быстротой вызывает воспоминание о той, кого любишь. Тут срабатывает механизм ветки дерева, украсившейся алмазами в копях Зальцбурга, когда все, что есть прекрасного и возвышенного в этом мире, становится составной частью красоты той, кого любишь, и впечатление от такого нечаянного счастья тотчас наполняет глаза слезами. Так страсть к прекрасному и любовь порождают друг друга.

Одна из горестей жизни состоит в том, что счастье видеть ту, кого любишь, и разговаривать с ней не оставляет отчетливых воспоминаний. Душа, по-видимому, слишком взволнована своими эмоциями, чтобы проявлять внимание к тому, что их вызывает или сопровождает. Она настраивается только на ощущения. Такие наслаждения не могут быть исчерпаны, оттого что их нельзя повторить по своему желанию; вероятно, именно поэтому они возобновляются с такой силой, лишь только некий предмет выдергивает нас из мечтаний, посвященных любимой женщине, и более живо напоминает нам о ней с помощью очередной подробности, связанной с ней [30].

[30] Аромат ее духов.

Один старый архитектор-сухарь каждый вечер встречал ее в свете. Движимыйестественным порывом и не обращая внимания на то, что я ей говорил [31], однажды я принялся расхваливать его в трогательной и высокопарной манере, а она посмеялась надо мной. У меня не хватило мужества сказать ей: «Он видится с вами каждый вечер».

[31] См. примечание 13.

Сила подобного ощущения настолько велика, что распространяется даже на враждебную мне особу, которая постоянно находится близ нее. Когда я вижу эту особу, она до того напоминает мне о Леоноре, что в эту минуту я не могу ненавидеть ее, как бы ни старался.

Кажется, что по какой-то странной причуде сердца любимая женщина придает всему вокруг очарование, превосходящее по силе ее собственное воздействие. Образ далекого города, где мы с ней увиделись на мгновение [32], навевает более глубокие и сладкие грезы, чем само ее присутствие. Таков эффект ее строгости.

 
[32] Nessun maggior dolore
Che ricordarsi del tempo felice
Nella miseria.
 

Dante, «Inf.», cant. V.⁹

Любовные грезы невозможно оформить в слова. Я замечаю, что могу перечитывать хороший роман каждые три года с одинаковым удовольствием. Он дарит мне чувства, соответствующие тому нежному настрою, который преобладает во мне в данный момент, или вносит разнообразие в мои мысли, если я ничего не чувствую. Я также могу с удовольствием слушать одну и ту же музыку, только пусть в этом не пытается участвовать память. Должно быть затронуто лишь воображение; если опера доставляет мне больше удовольствия на двадцатом представлении, то так происходит потому, что я лучше понимаю музыку или потому, что она возрождает мое первое впечатление.

Роман подсказывает новый взгляд на представление о человеческом сердце, при этом я прекрасно помню свой прежний образ мыслей, мне даже нравится отыскивать свои старые заметки на полях. Такого рода удовольствие применимо к романам в том смысле, что они помогают мне продвигаться вперед в моих знаниях о человеке, но никак не применимо к мечтаниям, а ведь в них и заключается истинное наслаждение от романа. Подобные мечтания не поддаются записыванию. Записать их – значит убить их для настоящего, ибо при этом впадаешь в философский анализ удовольствия, и еще вернее убить их для будущего, поскольку ничто так не сковывает воображение, как обращение к памяти. Если я обнаружу на полях заметку, выражающую мое чувство при чтении «Old Mortality»¹⁰ во Флоренции три года назад, то тотчас погружусь в историю своей жизни, в оценку уровня счастья в оба периода – словом, в высшую философию, и тогда придется надолго распрощаться с непринужденностью нежных чувств.

Всякий великий поэт, наделенный живым воображением, пуглив, то есть боится людей, которые могут прервать и нарушить его восхитительные грезы. Дрожит он за своевнимание. Люди, с их низменными интересами, выводят его из садов Армиды, дабы столкнуть в зловонную трясину, и способны пробудить его внимание, не иначе как разъярив его. Именно благодаря привычке подпитывать свою душу трогательными мечтами и вследствие ужаса перед пошлостью великий художник так близок к любви.

Чем крупнее художник, тем больше ему надлежит стремиться к титулам и наградам как средству защиты.

Глава XV

В разгар самой бурной и несчастной страсти выпадают мгновения, когда вам вдруг кажется, что вы больше не любите; это словно струя пресной воды посреди моря. Мысли о своей возлюбленной уже почти не доставляют удовольствия, и хотя вы удручены ее неприступностью, но чувствуете себя еще более несчастным от того, что больше ни к чему в жизни не проявляете интереса. За способом бытия, без сомнения беспокойным, но представлявшим все вокруг в новом, увлекательном, любопытном свете, следует весьма печальное и унылое небытие.

Это говорит о том, что при последнем вашем посещении любимой женщины вы оказались в таком положении, когда ваше воображение уже вобрало в себя все впечатления, которые она могла на вас произвести: например, после периода холодности она отнеслась к вам не так плохо и дала вам основание питать точно такую же степень надежды и с теми же внешними признаками, что и в другую пору; скорее всего, она и сама не подозревала об этом. Едва воображение встречает на своем пути память и ее унылые инструкции, кристаллизация [33] немедленно прекращается.

[33] Мне советуют в первую очередь убрать это слово или, если не удастся этого сделать из-за отсутствия литературного таланта, почаще напоминать, что подкристаллизацией я разумею некую горячку воображения, которая изменяет до неузнаваемости предмет любви, большей частью заурядный, и превращает его в существо особенное. Душам, не знающим иного пути к счастью, кроме тщеславия, необходимо, чтобы человек, стремящийся вызвать страстное желание, безупречно носил галстук и постоянно был внимателен к тысяче деталей, исключающих любую небрежность. Светские женщины признают, что это приводит к определенному результату, но в то же время отвергают или не видят причину.

Глава XVI

В маленьком порту, названия которого я не знаю, близ Перпиньяна, 25 февраля 1822 года [34].

[34] Из дневника Лизио.

Сегодня вечером я ощутил, что музыка, когда она совершенна, приводит сердце в точно такое же состояние, в каком оно оказывается, наслаждаясь присутствием любимого существа, то есть, что она дарит безусловно самое яркое счастье, какое только существует на земле.

Если бы так было со всеми людьми, то ничто в мире в такой же мере не настраивало бы на любовь.

Однако в прошлом году в Неаполе я уже записал, что совершенная музыка, как и совершенная пантомима [35], напоминает мне о том, что в данный момент является предметом моих грез и порождает превосходные идеи; в Неаполе это была идея о возможности вооружить греков.

[35] «Отелло» и «Весталка», балеты Вигано в исполнении Паллерини и Моллинари.

Тем не менее в этот вечер я не могу утаить от самого себя то, что имею несчастьеof being too great an admirer of milady L.¹¹

И, быть может, та совершенная музыка, которой мне посчастливилось насладиться, после двух или трех месяцев паузы, хотя я и бывал каждый вечер в Опере, всего лишь произвела свой давно отмеченный эффект, в том смысле, что ярко напомнила о том, что меня занимает.

4 марта, неделю спустя.

Я не осмеливаюсь ни опровергнуть, ни подтвердить предыдущее наблюдение. Достоверно то, что, записывая его, я читал его в своем сердце. Если я ставлю его под сомнение сегодня, то, возможно, просто позабыл о том, что видел тогда.

Привычка наслаждаться музыкой и пробуждаемыми ею мечтами, предрасполагает к любви. Нежная и грустная мелодия, при условии, что она не слишком трагична для того, чтобы заставить воображение помышлять о действии, побуждающая исключительно к грезам о любви, доставляет наслаждение чувствительным и страдающим душам: например, протяжные переливы кларнета в начале квартета из оперы «Бьянка и Фальеро» и соло Кампорези ближе к середине квартета.

Влюбленный, добившийся взаимности от предмета своей страсти, с восторгом наслаждается знаменитым дуэтом Армиды и Ринальдо из оперы Россини, где так точно отражены мельчайшие сомнения счастливой любви и моменты услад, которые следуют за примирением. Ему кажется, что инструментальный отрывок в середине дуэта, когда Ринальдо хочет бежать, столь удивительным образом представляет борьбу страстей, что оказывает физическое воздействие на его сердце и по-настоящему трогает его. Не осмеливаюсь высказать, что чувствую по этому поводу я сам; у северян я прослыл бы сумасшедшим.

Глава XVII
Красота, низвергнутая любовью

Альберик встречает в театральной ложе женщину, более красивую, чем его любовница (покорно прошу дозволить мне математическое исчисление), то есть женщину, черты лица которой сулят три единицы счастья вместо двух (я полагаю, что совершенная красота предоставляет некоторое количество счастья, выраженное числом четыре).

Стоит ли удивляться, что он отдает предпочтение чертам своей любовницы, которые сулят ему сто единиц счастья? Даже небольшие несовершенства ее лица, следы оспы, например, приводят любящего мужчину в умиление и повергают в глубокую задумчивость, когда он замечает их у другой женщины. Что уж говорить о том, когда он увидит их у своей любовницы? Дело в том, что от наличия этих оспинок он испытал тысячу чувств; эти чувства по большей части восхитительны, все они представляют наивысший интерес и, каковы бы они ни были, возрождаются с невероятной живостью, стоит ему заметить этот знак, даже мельком, на лице другой женщины.

Итак, если некто доходит до того, что предпочитает и любитуродливость, то это означает, что в таком случае уродливость становится красотой [36]. Один мужчина страстно любил очень худую женщину с оспинками на лице: смерть забрала ее у него. Через три года после этого в Риме он завел знакомство с двумя женщинами, одна из них была прекрасна как ясный день, а другая худа, со следами оспы на лице и потому, если хотите, довольно безобразна: на моих глазах он через неделю влюбился в некрасивую, потратив это время на то, чтобы своими воспоминаниями перекрыть ее уродство; и менее красивая женщина, проявив вполне простительное кокетство, не преминула оказать ему содействие, немного взволновав его кровь, что бывает полезно в подобной ситуации [37]. Мужчина встречает женщину и поначалу оказывается неприятно поражен ее некрасивостью; но если она не высокомерна, то выражение ее лица очень скоро заставляет его забыть о недостатках в ее внешности: он находит ее милой и допускает, что ее можно полюбить; неделю спустя у него появляются надежды; еще через неделю их у него отнимают; неделю спустя он теряет голову.

[36] Красота есть лишь обещание счастья. В 1822 году счастье грека отличалось от счастья француза. Посмотрите на глаза Венеры Медицейской и сравните их с глазами Магдалины Порденоне (у г-на Соммарива).

[37] Когда мы уверены в любви женщины, то всматриваемся, желая определить, насколько она красива; когда мы сомневаемся в ее сердце, нам некогда думать о ее внешности.

Глава XVIII

Аналогичное явление отмечается и в театре по отношению к актерам, полюбившимся публике: зрители уже не воспринимают, насколько те реально красивы или безобразны. Лекен, несмотря на свое исключительное уродство, вызывал бурю страстей. Гаррик тоже, по нескольким причинам, но прежде всего потому, что в них видели уже не реальную красоту их черт или манер, а скорее ту красоту, которую воображение давно привыкло им приписывать в знак признательности и в память обо всех удовольствиях, которые они ему доставили; так, например, едва комический актер выходит на подмостки, одно его лицо уже вызывает смех.

Молодая девушка, которую впервые привели во Французский театр, во время первой сцены вполне могла испытать некоторую неприязнь к Лекену; но вскоре он заставлял ее плакать или трепетать; ну как устоять перед ролями Танкреда [38] или Оросмана? Даже если его уродство и было для нее слегка заметным, то восторги остальной публики оказывали на юное сердце действие приятногораздражителя [39] и очень быстро отодвигали его в тень. От уродства оставалось одно название, и исчезало даже оно, стоило услышать восторженные восклицания поклонниц Лекена: «Как он прекрасен!»

[38] См. у г-жи де Сталь, в «Дельфине», кажется: таково мастерство некрасивых женщин.

[39] Именно таким влиянием приятного раздражителя я склонен объяснить поразительное и непостижимое воздействие музыки, которая пользуется огромной популярностью (в Дрездене – Россини, 1821 г.). Выйдя из моды, музыка не становится хуже, а между тем больше не производит никакого впечатления на чистые сердца юных девиц. Пожалуй, нравилась она им лишь потому, что вызывала восторг у молодых людей. Г-жа де Севинье (Письмо 202, 6 мая 1672 г.) пишет своей дочери: «Люлли приложил огромные усилия, чтобы усовершенствовать королевскую музыку; прекрасноеMiserere поднялось на новую высоту; при звуках «Libera» глаза у всех наполнились слезами».

Нельзя сомневаться в истинности этого впечатления, как и оспаривать ум и чувствительность г-жи де Севинье. Музыка Люлли, которая очаровывала ее, теперь способна нас отпугнуть; тогда эта музыка способствовалакристаллизации, сегодня она исключает такую возможность.

Вспомним, чтокрасота есть выражение характера или, другими словами, нравственных привычек, и, следовательно, она свободна от какой бы то ни было страсти. Но нам нужна страсть; красота может нам обеспечить только вероятности по поводу женщины, да и то лишь вероятности того, какова она в состоянии спокойствия; а взоры вашей любовницы с оспинками на лице – это очаровательная реальность, которая сводит к нулю любую вероятность.

Глава XIX
Ряд исключений из правила, касающегося красоты

Женщины духовные и нежные, наделенные робкой и недоверчивой чувствительностью, которые на следующий день после своего появления в свете тысячу раз с мучительной неуверенностью перепроверяют все, что они могли сказать или позволили разгадать, – такие женщины, говорю я, легко привыкают к отсутствию красоты у мужчин, и это почти не является препятствием для того, чтобы они одаривали их любовью.

По тому же принципу вам чуть ли не безразлична степень красоты обожаемой возлюбленной, которая с вами крайне строга. Кристаллизации красоты практически уже нет; и когда друг-исцелитель говорит вам, что она некрасива, вы почти соглашаетесь, он же полагает, что совершил большой шаг вперед.

Мой друг, храбрый капитан Траб, описывал мне сегодня вечером, что он когда-то чувствовал, увидев Мирабо.

Никто, глядя на этого великого человека, не испытывал неприятных зрительных ощущений, то есть не находил его уродливым. Увлекшись его громоподобными речами, люди жадно слушали его, обращая внимание только на то, что в его лице былопрекрасным, и получая от этого удовольствие. Так как в нем почти не было прекрасных черт (с точки зрения красоты в скульптуре или в живописи), то все внимание сосредоточивалось на том, что было исполнено красоты иного рода [40] – на умении совершенно выражать свои мысли.

[40] В этом и заключается преимущество человека, который в моде. Абстрагируясь от уже известных недостатков лица, ничего не дающих воображению, люди стремятся к достижению одного из следующих трех видов красоты:

1. В народе – к идее богатства.

2. В обществе – к идее изящества, либо физического, либо нравственного.

3. При дворе – к идее: я хочу нравиться женщинам. Почти везде популярно сочетание этих трех идей. Счастье, связанное с идеей о богатстве, прилагается к утонченности удовольствий, которая вытекает из идеи об изяществе, и все это применяется к любви. Так или иначе, воображение приводится в действие новизной. Таким образом, можно иметь дело с очень некрасивым человеком, не думая о его уродстве [41], и со временем его уродство становится красотой. В Вене в 1788 году г-жа Вигано, танцовщица, модная женщина, была беременна, и дамы вскоре стали носить маленькие животикив стиле Вигано. По тем же причинам нет ничего ужаснее старомодности. Дурной вкус состоит в том, чтобы путать моду, которая живет лишь переменами, с непреходящей красотой, являющейся плодом определенного образа правления в определенных климатических условиях. Модное здание через десять лет устареет. Через двести лет, когда та мода позабудется, оно покажется менее неприятным. Влюбленные помешаны на том, как бы получше одеться; однако, стоит увидеть любимого человека, мы заняты отнюдь не размышлениями о его туалете; «на возлюбленного смотрят, а не исследуют его», говорит Руссо. Если же имеет место такое исследование, то речь идет о манерной, но никак не о страстной любви. Нам скорее даже не понравится появление любимой женщины во всем блеске ее красоты; нам все равно, увидим ли мы ее красивой, нам бы хотелось, чтобы она была нежной и томной. В любви напыщенная нарядность действует только на молодых девушек, которых строго охраняют в родительском доме, отчего они часто склонны к зрительному восприятию страсти.

СловаЛ.,15 сентября 1820 года.

[41] Маленький Джермин, «Мемуары Грамона».

В то время как внимание закрывало глаза на все безобразное, оно, образно говоря, с восторгом цеплялось за малейшие сносные детали, например, закрасоту его огромной шевелюры; если бы он носил рога, то и их бы сочли красивыми [42].

[42] Либо за их блеск, либо за размер, либо за форму; именно так или в сцепке с чувствами (см. сказанное выше об оспинках на лице) любящая женщина привыкает к недостаткам своего возлюбленного. Русская княгиня К. привыкла к мужчине, у которого, в сущности, нет носа. Сотворил это чудо образ смельчака с пистолетом, взведенным, дабы покончить с собой из-за этого несчастья, а также ее сострадание к тяжелой беде, подкрепленное мыслью, что он исцелится и уже начинает выздоравливать. Только бедный раненый не должен выглядеть так, будто думает о своем несчастье.

Берлин, 1807 год.

Обаяние хорошенькой танцовщицы каждый вечер приковывает внимание пресыщенных или лишенных воображения людей, заполняющих балкон Оперы. Своими грациозными, дерзкими и необыкновенными движениями она пробуждает в них физическую любовь и обеспечивает им, пожалуй, единственную еще возможную для них кристаллизацию. Вот так дурнушка, которая на улице не удостоилась бы и взгляда, особенно со стороны людей, повидавших жизнь, при своем частом появлении на сцене ухитряется стать дорогой содержанкой. Жофруа говорил, что театр – это пьедестал для женщин. Чем более известна и более истаскана танцовщица, тем выше ее цена; отсюда и закулисная поговорка: «Та, кому не удалось себя отдать, найдет способ себя продать». Такие девицы недодают страсти своим любовникам и весьма склонны клюбви-мести.

Как не поддаться искушению соединить благородные или приятные чувства с лицом актрисы, в чьем облике нет ничего шокирующего, притом что мы каждый вечер по два часа смотрим, как она изображает самые благородные чувства, а при иных обстоятельствах мы ее не видели? Когда наконец вам удастся попасть к ней в дом, ее облик напомнит вам о таких приятных ощущениях, что вся окружающая ее обстановка, сколь бы далекой от благородства она ни была, мгновенно приобретет трогательный налет романтичности.

«В пору моей ранней молодости я был поклонником скучной французской трагедии [43] и, когда имел счастье ужинать с м-ль Оливье, ежеминутно ловил себя на том, что сердце мое преисполнено благоговения, как будто я общаюсь с королевой: и на самом деле, находясь с ней, я никогда не знал наверняка, был ли я влюблен в королеву или в смазливую девицу».

[43] Неприличная фраза, взятая из мемуаров моего друга, покойного барона де Ботмера. С помощью такой же уловки Фераморсу удается привлечь Лаллу Рук. См. эту прелестную поэму.

Глава XX

Возможно, именно те мужчины, которые не способны испытывать страстную любовь, наиболее ярко ощущают воздействие красоты; по крайней мере, это самое сильное впечатление, которое они в состоянии получить от женщин.

Мужчина, испытавший, как сильнее забилось его сердце от того, что вдали промелькнула белая атласная шляпка любимой женщины, поражен собственной бесчувственностью при приближении величайшей красавицы мира. Замечая восторг других людей, он может даже ощутить некое раздражение.

Женщины невероятной красоты при второй встрече удивляют уже не так сильно. И в этом их большая беда, поскольку происходит подавление кристаллизации. Их достоинства очевидны всем, сами они служат неким украшением, и поэтому в список своих любовников им приходится включать больше глупцов – принцев, миллионеров и прочих [44].

[44] Отсюда видно, что автор не принц и не миллионер. Мне захотелось украсть у читателя это остроумное заключение.

Глава XXI
О первой встрече

Душа, наделенная воображением, ранима ипуглива, скажу больше, это самая неискушенная душа [45]. Она может быть недоверчивой, сама того не осознавая, ведь в ее жизни было столько обманутых надежд! Следовательно, когда людей представляют друг другу, все заранее спланированное, официально объявленное отпугивает воображение и предотвращает возможность кристаллизации. В романтической же обстановке любовь, напротив, торжествует при первой же встрече.

[45] «Ламмермурская невеста», мисс Эштон. Умудренный жизненным опытом человек находит в своей памяти множество примеровлюбовной страсти, ему даже трудно выбрать наиболее интересные. Если же он хочет заниматься писательством, то не знает, на что опереться. Занимательные истории, обсуждаемые в том кругу, где он вращался, незнакомы широкой публике, и потребовалось бы огромное количество страниц, чтобы изложить их с необходимыми нюансами. Вот почему я ссылаюсь на общеизвестные романы; при этом идеи, которые я предлагаю на рассмотрение читателю, не основаны на подобных пустых вымыслах, представляющие собой большей частью художественный вымысел, нежели отражение действительности.

Нет ничего проще; удивление, которое в течение длительного времени напоминает о чем-то необыкновенном, являет собой уже половину умственной деятельности, необходимой для кристаллизации.

Я сошлюсь на начало любви Серафины («Жиль Блаз», том II, стр. 142). Дон Фернандо рассказывает о своем бегстве, когда его преследовали сбиры инквизиции… «Пройдя несколько аллей в кромешной тьме, под непрекращающимся проливным дождем, я приблизился к гостиной, дверь которой оказалась открытой; я вошел и, отметив ее великолепие… увидел, что одна из боковых дверей была лишь притворена; я открыл ее и усмотрел анфиладу комнат, из которых была освещена только последняя. «Что же мне делать?» – подумал я… Я не мог противиться своему любопытству. Я двинулся вперед, прошел через комнаты и достиг той, где был свет, то есть свеча в позолоченном подсвечнике, горевшая на мраморном столе. Но вскоре, бросив взгляд на кровать, полог которой был наполовину раздвинут из-за жары, я узрел то, что всецело завладело моим вниманием: это была молодая женщина, которая, несмотря на только что прозвучавший раскат грома, спала крепким сном… Я подошел к ней… И испытал потрясение… Пока я с упоением любовался ею, она проснулась.

Представьте себе ее изумление, когда она увидела в своей спальне посреди ночи незнакомого мужчину. Она вздрогнула, заметив меня, и вскрикнула… Я попытался успокоить ее, и, опустившись на одно колено, сказал: «Сударыня, ничего не бойтесь»… Она позвала служанок… Немного осмелев от присутствия маленькой горничной, она гордо спросила меня, кто я такой, – и так далее, и так далее, и так далее».

Вот первая встреча, которую нелегко забыть. И наоборот, что может быть глупее в наших нынешних нравах, чем официальное и приторно чувствительное представлениежениха молодой девушке! Подобная узаконенная проституция доходит до оскорбления стыдливости.

«Сегодня днем, 17 февраля 1790 года (пишет Шамфор, т. IV, стр. 155), я наблюдал так называемое семейное торжество, в котором участвовали люди, слывущие порядочными. И сие почтенное общество рукоплескало счастью м-ль де Мариль, красивой, умной, добродетельной молодой особы, удостоившейся чести стать женой г-на Р., нездорового, отталкивающего, бесчестного, глупого, зато богатого старика, которого она видела сегодня в третий раз, подписывая брачный контракт.

Если что и характеризует подлый век, так это подобный повод для торжества, нелепость такого ликования, а в перспективе и лицемерная жестокость, с которой то же самое общество щедро обольет презрением бедную влюбленную молодую женщину за ее малейшую неосторожность».

Любая церемония по своей сути есть нечто неестественное и заранее предусмотренное, к тому же требуется вести себянадлежащим образом, она сковывает воображение, пробуждая его лишь ради того, что противоречит цели данного действа и имеет смешную сторону; отсюда магический эффект малейшей шутки. Во время официального представления жениха несчастная молодая девушка, преисполненная смущения и мучительной застенчивости, способна думать только о той роли, которую она играет; и это еще один верный способ подавить воображение.

Для девушки гораздо более бесстыдно лечь в постель с мужчиной, которого она видела всего два раза в жизни, после трех слов на латыни, сказанных в церкви, нежели, поддавшись невольному порыву, уступить мужчине, которого она обожает уже два года. Но я говорю нечто абсурдное.

Обильным источником пороков и несчастий, сопровождающих нынешние браки, является папизм. Он делает невозможным свободу молодых девушек до замужества, а также развод после того, как они совершили ошибку или, вернее, когда они были обмануты в том выборе, который сделали за них. Взгляните на Германию, страну, славящуюся семейными традициями; одна милая княгиня (герцогиня Саган) недавно вышла замуж, удостоившись всех почестей, в четвертый раз, и не преминула пригласить на свадьбу своих первых трех мужей, с которыми она в прекрасных отношениях. Это крайность; между тем один развод, наказывающий мужа-тирана, предотвращает множество неудачных браков. Занятно, что Рим – одно из тех мест, где наблюдается больше всего разводов. [46]

[46] Все это было написано в Риме примерно в 1820 году.

При первой встрече любовь предпочитает такие черты, которые одновременно указывают на то, что человека есть за что уважать и есть за что пожалеть.

Глава XXII
О слепом увлечении

Утонченные умы сильно подвержены любопытству и предубеждению; особенно это заметно у тех, в чьих душах погас священный огонь – источник страстей, и это один из самых злосчастных симптомов. Склонны увлекаться и дебютанты, вступающие в свет. И те и другие, имеющие противоположный жизненный опыт, обладают слишком высокой или слишком низкой чувствительностью, не способны просто ощущать надлежащее воздействие предметов и явлений, испытывая то истинное чувство, которое они должны вызывать. Такие слишком пылкие или излишне пламенные души, влюбляющиеся без взаимности, если можно так выразиться, бросаются на предметы любви, не дожидаясь их готовности.

Прежде чем ощущение, являющееся следствием природы данного предмета, дойдет до них, они задолго до этого, еще не успев его рассмотреть, наделяют его той воображаемой прелестью, неиссякаемый источник которой находят в себе самих. Затем, приближаясь к нему, они видят его не таким, какой он есть, а таким, каким они его создали, и, наслаждаясь самими собой под обличьем этого предмета, они полагают, что наслаждаются им. И в один прекрасный день, устав все брать на себя, человек обнаруживает, что обожаемый предметне отбивает мяч; слепое увлечение сходит на нет, а крах из-за уязвленного самолюбия выливается в несправедливое отношение к переоцененному предмету.

Глава XXIII
Внезапный удар в сердце

Это нелепое выражение следовало бы заменить на другое; однако сам факт имеет место. Я видел, как очаровательная и благородная Вильгельмина, недосягаемый образец для всехкрасавцев Берлина, презирала любовь и насмехалась над ее глупостями. Она сияла молодостью, умом, красотой, благополучием… и была обладательницей необъятного состояния, которое, давая ей возможность развивать все свои способности, казалось, вступило в сговор с судьбой, дабы представить миру столь редкий пример совершенного счастья, дарованного человеку, вполне это заслуживающему. Ей было двадцать три года; уже давно находясь при дворе, она отвергала ухаживания представителей высшего сословия; ее скромную, но непоколебимую добродетель ставили в пример, и мужчины, более других достойные любви, отчаявшись понравиться ей, искали лишь ее дружбы. Однажды вечером она идет на бал к принцу Фердинанду, где танцует десять минут с одним молодым капитаном.

«С этой минуты, – писала она впоследствии подруге [47], – он стал хозяином моего сердца и меня самой, причем до такой степени, что меня охватил бы ужас, если бы счастье видеть Германа оставило мне время задуматься о чем-то еще. Единственное, к чему я стремилась, – это понять, обращает ли он на меня хоть какое-то внимание».

[47] Переведенодословно из «Мемуаров» Ботмера.

«Сегодня единственное утешение, которое я могу найти в оправдание своих ошибок, – это убаюкивать себя иллюзией, что некая высшая сила похитила меня у меня самой, отняв мой разум. Нет таких слов, которыми я могла бы описать хоть сколько-нибудь приближенно к реальности то, до какой степени все мое существо было повергнуто в смятение и потрясение при одном виде Германа. Я краснею при мысли о том, с какой быстротой и неистовой силой меня потянуло к нему. Если бы его первыми словами, когда он наконец заговорил со мной, было: «Вы меня обожаете?» – то, по правде говоря, у меня не хватило бы сил не ответить ему: «Да». Я была далека от мысли, что последствия чувства могут быть одновременно столь внезапными и столь мало предсказуемыми. На мгновение мне даже показалось, что я была одурманена.

Беда в том, что вам и свету, моя дорогая подруга, известно, как сильно я любила Германа: так вот, через какие-то четверть часа он стал мне так дорог, что с тех мгновений уже не мог стать дороже. Я видела все его недостатки и прощала ему все, лишь бы только он любил меня.

Вскоре после того, как я потанцевала с ним, король уехал; Герман, состоявший у него на службе, обязан был последовать за ним. С его отъездом для меня все словно перестало существовать. Напрасно пыталась бы я описать вам ту крайнюю тоску, которая охватила меня, как только я перестала его видеть. Равной ей по силе было лишь острое желание остаться совершенно одной.

Наконец-то я смогла уехать. Едва запершись на ключ в своей квартире, я попыталась сопротивляться страсти. И мне показалось, что я сумела это сделать. Ах, моя дорогая подруга, как дорого я заплатила в тот вечер и в последующие дни за приятную возможность считать себя порядочной женщиной!»

То, что вы только прочли, представляет собой точный рассказ о событии, которое стало горячо обсуждаемой новостью, поскольку по прошествии месяца или двух бедная Вильгельмина сделалась уже настолько несчастна, что ее чувства были замечены. Такова была первопричина длинной череды бедствий, из-за которых она погибла столь молодой и столь трагическим образом, отравившись сама или отравленная своим возлюбленным. Все, что нам удалось узнать об этом молодом капитане, сводилось к тому, что он прекрасно танцевал; в нем было много жизнерадостности, еще больше уверенности в себе, он казался добродушным и жил с распутными женщинами; что касается остального, он был не слишком знатного происхождения, весьма беден и не появлялся при дворе.

Тут требуется не столько отсутствие недоверия, сколько усталость от недоверия и, так сказать, неудержимое стремление мужественно противостоять случайным обстоятельствам. Душа, сама того не осознавая, начинает тосковать от жизни без любви, и помимо собственной воли, убежденная примером других женщин, преодолевшая всякий страх перед жизнью, недовольная безрадостным счастьем быть гордой, она, сама того не замечая, создает для себя идеальный образ. Однажды она встречает человека, напоминающего этот образ, кристаллизация распознает свой предмет по внушаемому им смятению, и она навеки предназначает для владыки своей судьбы то, о чем так давно мечтала [48].

[48] Несколько фраз взяты у Кребийона, том III.

Женщины, подверженные такому несчастью, обладают возвышенностью души и не могут любить иначе, чем страстно. Они оказались бы спасены, если бы способны были унизиться до галантного приключения.

Поскольку внезапный удар в сердце проистекает из тайной усталости от того, что катехизис называет добродетелью, и от тоски, навеваемой монотонностью совершенства, я склоняюсь к мысли, что ее чаще всего должны вызывать те, кого называют представителями мира негодяев. Я очень сомневаюсь, что человек с манерами Катона способен хоть у кого-то вызвать любовь с первого взгляда.

Такое неожиданно нахлынувшее чувство встречается редко – ведь стоит сердцу, полюбившему загодя, хоть немного осознать свое состояние, внезапный удар становится уже невозможным.

Женщина, ставшая недоверчивой из-за несчастий, не подвержена такой революции души.

Ничто так не способствует любви с первого взгляда, как восхваления, расточаемые заблаговременно, причем женщинами, в адрес человека, которому предстоит стать ее предметом.

Один из самых комичных источников любовных похождений – мнимая любовь с первого взгляда. Скучающая, но бесчувственная женщина целый вечер считает, будто влюблена на всю жизнь. Она гордится тем, что наконец-то уловила одно из тех великих движений души, за которыми гонялось ее воображение. На следующий день она уже не знает, куда спрятаться, а главное – как избежать встречи с тем несчастным, которого она обожала накануне.

Умные люди умеют распознавать такие внезапные удары в сердце и использовать их в своих интересах.

С первого взгляда может зародиться и любовь физическая. Вчера мы видели, как самая хорошенькая и самая доступная женщина Берлина внезапно раскраснелась, сидя в коляске, в которой мы с ней ехали. Мимо только что проскакал красавец лейтенант Финдорф. Она впала в глубокую задумчивость, ее охватило волнение. Вечером, как она призналась мне в театре, она была словно в бреду, в экстазе, думая только о Финдорфе, с которым ни разу в жизни не разговаривала. Она сказала мне, что послала бы за ним, если бы у нее достало смелости: ее красивое лицо демонстрировало все признаки неистовой страсти. Это продолжалось и на другой день; спустя три дня, когда Финдорф повел себя как дурак, она перестала о нем думать. Через месяц он стал ей противен.

Глава XXIV
Путешествие в неизведанную страну

Большинству людей, рожденных на Севере, я советую пропустить настоящую главу. Это нудное рассуждение о некоторых явлениях, связанных с апельсиновым деревом, которое растет или достигает своего полного роста только в Италии и Испании. Чтобы меня поняли в других странах, мне пришлось бы пойти наумаление фактов.

Я не преминул бы это сделать, появись у меня хоть на миг план написать книгу, приятную во всех отношениях. Однако небеса отказали мне в литературном таланте, и я думал лишь о том, чтобы со всей угрюмостью, но также и со всей точностью ученого описать некоторые события, невольным свидетелем которых я стал в результате длительного пребывания на родине апельсинового дерева. Фридрих Великий или любой другой выдающийся человек с Севера, которому не довелось увидеть апельсиновое дерево в открытом грунте, несомненно, опроверг бы приведенные ниже факты и отрицал бы их вполне искренне. Я бесконечно уважаю искренность и понимаю ее причину.

Поскольку это откровенное заявление может показаться горделивым, я добавляю следующее размышление.

Мы пишем наугад то, что каждому из нас кажется истинным, и каждый опровергает правду ближнего. На наши книги я смотрю как на лотерейные билеты; действительно, их ценность ничуть не больше. Выигрышные билеты объявят последующие поколения, предавая забвению одних и переиздавая других. До тех пор каждый из нас, написав в меру своих сил то, что, как кажется ему, воплощает в себе истину, имеет мало оснований высмеивать ближнего, если только его сатира не занятна, и тогда он будет всегда прав, особенно если пишет так, как Курье писал к Дель Фурия.

После этого введения я смело перейду к рассмотрению фактов, которые, по моему убеждению, редко наблюдались в Париже. В конце концов, в Париже, городе, несомненно, превосходящем все остальные, мы не видим апельсиновых деревьев в открытом грунте, как в Сорренто; поэтому именно в Сорренто, на родине Тассо, на берегу Неаполитанского залива, на склоне, спускающемся к морю, еще более живописном, чем сам Неаполь, но где не читают «Miroir», Лизио Висконти подметил и записал следующие факты.

Когда вечером вам предстоит увидеть любимую женщину, ожидание такого огромного счастья делает невыносимыми мгновения, которые вас от него отделяют.

Всепоглощающее волнение заставляет вас браться за двадцать занятий и бросать их. Вы ежеминутно смотрите на часы и радуетесь, убедившись, что смогли продержаться десять минут, не взглянув на них; пробил долгожданный час, и когда вы уже стоите у ее двери и готовы постучать, вы чувствуете, что были бы рады не застать ее дома; огорчаться по этому поводу вы могли бы только по зрелом размышлении; словом, предвкушение встречи с ней доставляет неприятные ощущения.

Вот из-за таких вещей простаки и утверждают, что любовь неразумна.

Дело в том, что воображение, внезапно отстраненное от восхитительных грез, где каждый шаг приносит счастье, возвращается к суровой реальности.

Нежная душа прекрасно понимает, что в борьбе, которая начнется, как только вы увидите любимую женщину, малейшая оплошность, малейший недостаток внимания или смелости будут наказаны поражением, которое надолго отравит мечты и фантазии, если вы ищете в них убежище от своих страстей, а также ранит ваше самолюбие. Вы говорите себе: «У меня не хватило ума, у меня не хватило смелости»; но, чтобы быть смелым по отношению к любимой, вам нужно меньше ее любить.

Вам с таким трудом удается вырваться из грез кристаллизации, что ваше внимание ослаблено, и в первые минуты беседы с любимой женщиной с вашего языка срывается множество слов, которые не имеют смысла или имеют смысл, противоположный тому, что вы испытываете, или, что еще более мучительно, вы преувеличиваете свои чувства, и они становятся смешными в ее глазах. Вы смутно ощущаете, что не уделяете должного внимания тому, что говорите, и бессознательно утяжеляете свою речь напыщенными выражениями. Между тем умолкнуть тоже нельзя, иначе возникнет неловкое молчание, во время которого у вас было бы еще меньше возможности думать о ней. И тогда вы проникновенно и многословно говорите то, что не отражает ваших чувств и что вы постеснялись бы повторить; вы упорно пытаетесь ускользнуть от нее, чтобы еще больше принадлежать ей. Когда я впервые познал любовь, подобная несуразность, которую я отметил, внушала мне мысль о том, что я не люблю.

Я осознаю свое малодушие и понимаю, отчего новички, стремясь избавиться от страха, стремглав бросаются в самое пекло. Когда я думаю о количестве глупостей, которые наговорил за последние два года, лишь бы не молчать, то прихожу в отчаяние.

Вот что должно было бы служить для женщины верным признаком различия между страстной любовью и волокитством, между чувствительной душой и душой прозаической [49].

[49] Это было выражение Леоноры.

В такие решающие минуты одна выигрывает столько же, сколько проигрывает другая; прозаическая душа приобретает именно ту степень пылкости, которой ей обычно не хватает, а бедная нежная душа сходит с ума от избытка чувств и вдобавок старается скрыть свое безумие. Всецело занятая управлением своими порывами, она далека от хладнокровия, необходимого для того, чтобы воспользоваться своими преимуществами, и выходит растерянной после той встречи, во время которой прозаическая душа добилась бы больших успехов. Человек с нежной и гордой душой, остро заинтересованный в том, чтобы выразить свою страсть, не может быть красноречивым с любимой женщиной; неудача ранит его слишком сильно. И наоборот, человек с вульгарной душой точно взвешивает шансы на успех, не останавливается в предчувствии боли поражения и, бравируя собственной грубостью и пошлостью, насмехается над человеком с нежной душой, который, даже при большом уме, никогда не обладает непринужденностью, необходимой для того, чтобы сказать самые простые слова, способные обеспечить гарантированный успех. Нежная душа далека от того, чтобы брать силой, и ей придется смириться с тем, что от любимого существа она всего будет добиваться, только полагаясь намилость. Если женщина, которую вы любите, по-настоящему чувствительна, вы всякий раз будете сожалеть о том, что принудили себя заговорить с ней о любви. Вы выглядите пристыженным, зажатым, вы выглядели бы лжецом, если бы страсть не выдавала себя другими несомненными признаками. Ярко и подробно выражать то, что вы чувствуете в каждый момент своей жизни, – тяжелый труд, и вы беретесь за него ввиду того, что начитались романов, потому что, будь вы естественны, никогда бы не приступили к столь истощающей силы задаче. Вместо того чтобы стремиться говорить о том, что вы чувствовали четверть часа назад, и пытаться описать общую и интересную картину, лучше было бы простодушно изложить подробности того, что вы чувствуете в данное мгновение; так нет же, вы совершаете насилие над собой ради того, чтобы добиться меньшего успеха, и, поскольку произносимым вами словам недостает убедительности в выражении ощущения, а память ваша подневольна, вы подбираете нечто уместное на данный момент и говорите самые унизительные нелепости.

Когда, наконец, после часа треволнений делается чрезвычайно мучительное усилие, чтобы выбраться из зачарованных садов воображения и просто насладиться присутствием любимой женщины, часто оказывается, что уже пора с ней расставаться.

Все это кажется сумасбродством. Я наблюдал еще более причудливый случай, произошедший с одним из моих друзей, когда женщина, которую он любил до идолопоклонства, сочла себя оскорбленной совершенной им бестактностью, – мне так и не признались, какой именно, – и внезапно обрекла его на то, чтобы он виделся с ней только два раза в месяц. Эти столь редкие и столь желанные посещения были сродни приступам безумия, и Сальвиати потребовалось напрячь всю силу воли, чтобы это никак не проявлялось внешне.

С самого начала мысль о завершении свидания слишком настойчива, чтобы получить от него хоть какое-то удовольствие. Вы много говорите, не прислушиваясь к себе; часто вы говорите противоположное тому, что думаете. Вы пускаетесь в рассуждения, но вынуждены неожиданно их обрывать, потому что, очнувшись и прислушавшись к себе, вы обнаруживаете их нелепость. Усилие, которое вы совершаете над собой, столь велико, что вы невольно принимаете холодный вид. Любовь прячется из-за своей чрезмерности.

Вдали от любимой воображение обольщается самыми упоительными диалогами; на ум приходят самые нежные и трогательные проявления чувств. В течение десяти или двенадцати дней вы верите, что у вас хватит дерзости поговорить с ней; но за два дня до события, которое сулило вам восторг, начинаете испытывать нервное возбуждение, усиливающееся по мере приближения страшного мига.

Войдя в ее гостиную, вы озабочены тем, чтобы не наговорить и не наделать невероятных глупостей, и потому ухватываетесь за решение отмалчиваться и смотреть на нее, чтобы хотя бы запечатлеть в памяти ее облик. Едва вы оказываетесь в ее присутствии, вас словно охватывает опьянение. Вы чувствуете, что вас, как маньяка, тянет на необычные поступки; у вас возникает ощущение, что у вас две души: одна для того, чтобы действовать, а другая для того, чтобы осуждать то, что вы делаете. Вы смутно понимаете, что усиленное внимание, уделенное какому-то вздору, на миг освежит вашу кровь, отвлекая вас от мыслей об окончании встречи и о горечи разлуки с ней на целых две недели.

Если там окажется какой-нибудь надоедливый посетитель, рассказывающий глупую историю, то бедный влюбленный в своем необъяснимом безумии словно нарочно старается растерять редкие минуты, весь превратившись в слух. Час, который обещал быть столь восхитительным, пролетает обжигающей стрелой, а между тем влюбленный с невыразимой горечью переживает все те мелкие обстоятельства, которые показывают ему, насколько чужим он стал любимой женщине. Он оказывается в окружении равнодушных гостей и понимает, что лишь ему одному не известны все мелкие подробности ее жизни за последние несколько дней. Наконец он уходит; и, холодно простившись с ней, испытывает ужасное чувство, что теперь увидит ее только через две недели; несомненно, он страдал бы меньше, если бы больше вообще никогда ее не посещал. Это даже намного хуже, чем то, что довелось пережить герцогу Поликастро, проезжавшему дважды в год сотню лье, чтобы на четверть часа увидеться в Лечче с обожаемой возлюбленной, которую строго стерег ревнивец.

Здесь мы видим, что сила воли не имеет никакого влияния на любовь: человек, разозленный на свою возлюбленную и на себя самого, от ярости готов низвергнуться в равнодушие! Единственная польза от таких свиданий состоит в том, что они вносят вклад в сокровищницу кристаллизации.

Жизнь для Сальвиати разделялась на двухнедельные периоды, и настроение его менялось тем или иным образом в зависимости от близости вечера, когда ему разрешалось видеться с г-жой * * *; например, 21 мая он был ошалевшим от радости, а 2 июня не хотел возвращаться домой из страха поддаться искушению пустить себе пулю в лоб.

В тот вечер я убедился, что романисты очень плохо описывают момент самоубийства. «Меня мучит жажда, – с простодушным видом говорил Сальвиати, – мне нужно выпить этот стакан воды». Я не стал оспаривать его решение и попрощался с ним; он заплакал.

Речи влюбленных полны смущения и растерянности, так что было бы неразумно делать слишком поспешные выводы из отдельных деталей разговора. Их чувства обнаруживаются только в случайно вырвавшихся словах; и тогда это крик души. Кроме того, составлять заключения о сказанном следует из физиогномики. Надо помнить, что довольно часто крайне взволнованный человек не успевает заметить эмоции особы, которая вызывает у него такое волнение.

Глава XXV
Знакомство

Меня переполняет восхищение при виде того, с какой проницательностью и с каким здравым смыслом женщины схватывают некоторые подробности; мгновение спустя я вижу, как они превозносят до небес простака, тронуты до слез какой-то безвкусицей, а пустое позерство принимают за черту характера. Я не в силах постичь подобную глупость. Здесь должен существовать какой-то общий закон, который мне неизвестен.

Они с вниманием относятся к какому-тоодному достоинству человека и, увлекаясь какой-то одной чертой, воспринимают ее настолько остро, что не замечают всего остального. Все нервные флюиды расходуются у них на любование этим качеством, и не остается ничего, что помогло бы разглядеть другие.

Я видел, как самых замечательных мужчин знакомили с очень умными женщинами; при первой встрече решающую роль всегда играла крупица предвзятости.

Если позволите мне привести случай, имевший ко мне непосредственное отношение, то я расскажу, как любезного полковника Л. Б. мы собирались познакомить с г-жой Струве из Кенигсберга; она, в свою очередь, была женщиной первого сорта. Мы раздумывали: Farà colpo? (Произведет ли он впечатление?) Итак, заключается пари. Я подхожу к г-же де Струве и говорю ей, что полковник носит свои галстуки два дня подряд; на второй день он вместо стирки выворачивает их наизнанку; она может различить на его галстуке вертикальные складки. Трудно было придумать более очевидную ложь.

Едва я закончил говорить, объявили о прибытии этого обаятельного человека. Ничтожнейший парижский вертопрах произвел бы лучшее впечатление. Заметьте, что г-жа Струве была влюблена; это была порядочная женщина, и о галантном приключении между ними не могло быть и речи.

Никогда я не встречал людей с более сходными характерами. Эти двое были созданы друг для друга. Г-жу Струве упрекали в романтичности, а Л. Б. могла увлечь только добродетель, доведенная до романтичности. Из-за нее он и был расстрелян очень молодым.

Женщинам дано удивительным образом чувствовать нюансы эмоций, едва заметные изменения чувств, тончайшие побуждения самолюбия.

В этом плане они обладают каким-то органом, который у нас отсутствует; посмотрите, как они ухаживают за ранеными.

Зато у них, возможно, нет понимания, что такое ум в сочетании с духовностью. Мне доводилось видеть, как самые выдающиеся женщины, завороженные умным мужчиной (речь идет не обо мне), тут же, и почти в тех же выражениях, восхищались величайшими глупцами. Я оказывался обманут в своих ожиданиях, как знаток, на чьих глазах самые чистые бриллианты принимаются за стразы и предпочтение отдается стразам, если они крупнее.

Из этого я заключил, что с женщинами следует отваживаться на все. Там, где потерпел неудачу генерал Лассаль, преуспел усатый капитан-сквернослов [50]. Несомненно, есть целая область мужских заслуг, ускользающая от женщин.

[60] Познань, 1807 год.

Что касается меня, я настаиваю на соблюдении физических законов. Нервный флюид у мужчин поглощается мозгом, а у женщин – сердцем; вот почему они более чувствительны. Нам для утешения необходимо большое дело всей жизни и овладение профессиональным мастерством, а их не способно утешить ничто, кроме развлечения.

Аппиани верит в добродетель только в отчаянном бедственном положении; когда сегодня вечером мы вместе с ним охотились за идеями и я изложил ему мысли из этой главы, он заметил:

«Эпонина с героической самоотверженностью проявляла бодрость духа ради того, чтобы обеспечить мужу существование в подземной пещере и не дать ему впасть в отчаяние; если бы они спокойно жили в Риме, то она бы употребила ее ради того, чтобы скрывать от него любовника; сильным душам нужна пища».

Глава XXVI
О стыдливости

Женщина с Мадагаскара, не задумываясь, выставляет на обозрение то, что у нас больше всего закрывают, но скорее умрет от стыда, чем обнажит свое плечо. Сразу становится понятно, что стыдливость – большей частью нечто приобретенное. Пожалуй, это единственная норма, рожденная цивилизацией, которая приносит исключительно благо.

Было замечено, что хищные птицы прячутся, чтобы утолить жажду, так как они вынуждены погружать голову в воду и на это время делаются беззащитными. Поразмыслив над тем, что происходит в Отаити [51], я не вижу другой естественной основы для стыдливости.

[51] См. описание путешествий Бугенвиля, Кука и других. У некоторых животных в тот самый момент, когда самка отдается, она словно отказывается это делать. За самыми важными откровениями о нас самих нам следует обратиться к сравнительной анатомии.

Любовь – чудо цивилизации. У диких или не вполне избавившихся от варварства народов мы встречаем только физическую любовь, причем самого грубого свойства.

А стыдливость расцвечивает любовь красками воображения, тем самым давая ей жизнь.

Матери с самого раннего возраста воспитывают в маленьких девочках стыдливость, причем крайне ревностно, можно сказать, как бы из чувства солидарности; женщины спешат заранее позаботиться о счастье своего будущего любовника.

Для застенчивой и нежной женщины нет ничего мучительнее осознания, что она позволила себе в присутствии мужчины нечто такое, за что, по ее мнению, приходится краснеть; я убежден, что женщина, обладающая хоть какой-то гордостью, предпочла бы тысячу раз умереть. Небольшая вольность, воспринятая любимым мужчиной в качестве проявления нежности, доставляет минуту острого наслаждения [52]; если же создается впечатление, что он порицает такую вольность или относится к ней без особого восторга, то это порождает в душе ужасное сомнение. Поэтому для женщины незаурядной наиболее выигрышными являются весьма сдержанные манеры. Игра неравная; ради небольшого удовольствия или ради преимущества показаться немного более привлекательной, она рискует испытать жгучее раскаяние и чувство стыда, из-за чего возлюбленный даже может утратить для нее былую ценность. Это слишком дорогая цена за вечер, проведенный весело, беспечно и бездумно. Когда женщина опасается, что допустила такого рода ошибку, то даже вид возлюбленного на несколько дней становится ей невыносимым. Вправе ли мы подивиться силе обычая, согласно которому малейшие нарушения караются самым ужасным позором?

[52] Показывает новую грань его любви.

Что касается предназначения стыдливости, то она – мать любви; с этим уже не поспоришь. Механизм данного чувства устроен очень просто; вместо того, чтобы предаваться желанию, душа предается стыду; желания приводят к действиям, поэтому человек запрещает себе желать.

Очевидно, что любая нежная и гордая женщина, – а эти два качества, будучи причиной и следствием, с трудом отделимы одно от другого – должна приобрести навыки холодности, чем она сбивает с толку тех, кто называет это показной добродетелью.

Обвинение выглядит обоснованным, так как здесь очень трудно соблюсти золотую середину; если у женщины мало ума и много гордости, то она вскоре придет к убеждению, что со стыдливостью нельзя переусердствовать. Вот почему англичанка считает себя оскорбленной, если в ее присутствии упоминают о некоторых предметах одежды. Вечером в деревне англичанка будет очень осторожна, чтобы ее не увидели выходящей из гостиной вместе с мужем; и, что еще хуже, она считает, что оскорбит стыдливость, выказав хоть немного веселости в присутствии кого-либо кроме мужа. [53] Быть может, именно из-за столь утонченной предупредительности довольно остроумных англичан их семейное счастье представляется синонимом неимоверной скуки. Они сами виноваты, к чему столько надменности? [54]

[53] Вспомните восхитительное изображение этих скучных нравов в конце «Коринны»; и г-жа де Сталь еще приукрасила описание.

[54] Библия и аристократия жестоко мстят людям, которые считают, что им они обязаны всем.

С другой стороны, перебравшись из Плимута в Кадис и Севилью, я обнаружил, что в Испании жар климата и страстей слишком часто заставляет забывать о надлежащей скромности. Я заметил, как там прилюдно предавались довольно нежным ласкам, и это отнюдь не показалось мне трогательным, а вызвало совершенно противоположное чувство. Нет ничего несноснее подобного.

Следует ожидать, что сила привычек, привитых женщинам под предлогом стыдливости, окажетсянепредсказуемой. Ничем не примечательная женщина, выказывая чрезмерную стыдливость, считает, что тем самым она уподобляется женщине выдающейся.

Власть стыдливости доводит нежную женщину до того, что перед возлюбленным она выдает себя скорее действиями, нежели словами.

Самая красивая, самая богатая и самая покладистая женщина Болоньи совсем недавно рассказала мне, что вечером один французский фат, который находится здесь и наводит на странные мысли о представителях своей нации, вздумал спрятаться у нее под кроватью. Видимо, ему не хотелось, чтобы бесчисленные смехотворные признания, которыми он донимал ее целый месяц, пропали даром. Однако сему выдающемуся герою-любовнику не хватило находчивости; он дождался, пока г-жа М. отпустила горничную и легла спать, но ему не достало терпения дать прислуге время заснуть. Г-жа М. бросилась к звонку и с позором прогнала его под улюлюканье и пинки пяти или шести лакеев. «А если бы он подождал два часа?» – спросил я у нее. «Мне бы сильно не повезло: «Кому придет в голову сомневаться, – сказал бы он мне, – что я оказался здесь не по вашему приказанию?»» [55].

[55] Мне советуют вычеркнуть эту подробность: «Вы принимаете меня за очень нескромную женщину, раз осмеливаетесь говорить о подобном в моем присутствии».

Покинув дом этой хорошенькой женщины, я отправился к даме, достойной любви более всех других моих знакомых. Если что-то и могло быть выше ее трогательной красоты, то это была ее крайняя душевная деликатность. Я застал ее одну и рассказал ей историю г-жи М.Мы стали рассуждать об этом: «Послушайте, – сказала она мне, – если мужчина, позволивший себе такой поступок, до этого был приятен этой женщине, то она его простит, а впоследствии и полюбит». Признаюсь, я был ошеломлен этим неожиданным разъяснением, пролившим свет на глубины человеческих чувств. После некоторого молчания я ей ответил: «Но разве у того, кто любит, хватит смелости прибегнуть к таким крайним мерам, как насилие?»

В этой главе было бы гораздо меньше неясностей, если бы ее написала женщина. Все, что связано с возвышенностью, женской гордостью, привычкой к стыдливости и ее излишествами, с определеннымитонкостями, большей частью зависящими исключительно от ассоциаций ощущений [56], которых не может быть у мужчин, и часто тонкостями, не имеющими под собой оснований в природе; все это, повторяю, может здесь присутствовать лишь в той мере, в какой мы позволили себе описывать чужой опыт.

[56] Стыдливость – одна из первопричин склонности к нарядам; изменяя свою одежду, женщина в большей или в меньшей степени что-то обещает. Вот почему тяга наряжаться неуместна в старости.

Провинциалка, претендующая на то, что следует парижской моде, выставляет себя в нелепом виде, вызывая у других смех. Женщине, приезжающей в Париж из провинции, следует начать с того, чтобы одеваться так, как будто ей уже тридцать лет.

Одна женщина в минуту философской откровенности сказала мне примерно следующее: «Если я когда-нибудь пожертвую своей свободой, то мужчина, которому я отдам предпочтение, будет больше ценить мои чувства, убедившись, насколько я всегда была скупа на проявление даже малейших признаков неравнодушия». Ради возлюбленного, которого, возможно, никогда не встретит, эта милая женщина проявляет холодность к мужчине, который разговаривает с ней в данную минуту. Вот каково первое преувеличение стыдливости: оно достойно уважения; второе проистекает из женской гордости; третий источник преувеличения – стремление сохранить честь своего мужа.

Мне кажется, подобная возможность любви часто представляется в мечтах даже самым добродетельным женщинам, и они правы. Не любить, получив от небес душу, созданную для любви, – значит лишить себя и других великого счастья. Это сродни апельсиновому дереву, которое не стало бы цвести из страха совершить грех; и заметьте, что душа, созданная для любви, не в состоянии восторженно вкушать счастье иного рода. От так называемых мирских удовольствий она уже со второго раза ощущает невыносимую пустоту; часто она думает, что любит изящные искусства и удивительные красоты природы, но они лишь сулят ей любовь, раздувая ее при любой возможности, и вскоре она замечает, что они говорят ей о счастье, которого она решила себя лишить.

Только в одном, на мой взгляд, стыдливость достойна порицания – она приводит к привычке лгать; и в этом кроется единственное преимущество доступных женщин перед женщинами нежными. Доступная женщина говорит вам: «Мой дорогой друг, как только вы мне понравитесь, я скажу вам об этом, и порадуюсь этому еще больше, чем вы, потому что я очень уважаю вас».

«Как я счастлива, что никому не отдавалась за те восемь лет, что я не в ладу с мужем!» – воскликнула с ощущением большого душевного удовлетворения Констанса после того, как ее любовник одержал над ней победу.

Каким бы нелепым ни казался мне этот довод, ее ликование представляется мне преисполненным непосредственности.

Мне совершенно необходимо рассказать здесь, какова была природа сожалений одной дамы из Севильи, брошенной любовником. Я хочу, чтобы читатель помнил, что в любви каждый жест и слово имеют значение, и главное, прошу его проявить хоть немного снисхождения к моему стилю. [57]

[57] См. примечание 55.

* * *

С мужской точки зрения, я различаю девять особенностейстыдливости.

1. Приходится рисковать многим ради малого; соответственно, следует быть крайне сдержанной, а значит, часто прибегать к притворству – не смеяться, например, над тем, что больше всего забавляет; стало быть, для того, чтобы соблюдать меру в стыдливости, нужно обладать изрядным умом [58]. Вот почему многим женщинам недостает стыдливости в тесном кругу, или, точнее говоря, они не требуют, чтобы истории, которые им доверяют, были в достаточной степени иносказательными, и не возражают, когда вуаль сбрасывается при повышении уровня опьянения и неблагоразумия [59].

[58] Посмотрите на тон общества в Женеве, особенно в семьяхвысшего круга; полезность двора в том, что он ослабляет склонность к показной добродетели с помощью насмешек; услышав от Дюкло некий вольный рассказ, г-жа де Рошфор ответила: «По правде говоря, вы считаете нас уж слишком порядочными женщинами». Нет на свете ничего более досадного, чем неискренняя стыдливость.

[59] Послушай, милый Фронсак, между той историей, с которой ты начал, и тем, о чем мы говорим теперь – двадцать бутылок шампанского.

Уж не под воздействием ли стыдливости и смертельной скуки, которую она внушает многим женщинам, большинство из них ничто не ценят в мужчинах так высоко, как нахальство? Или они принимают нахальство за силу воли?

2. Второе правило: мой возлюбленный будет больше ценить меня за это.

3. Сила привычки одерживает верх даже в самые пылкие минуты.

4. Любовнику стыдливость доставляет наслаждения, лестные для самолюбия: она дает ему почувствовать, какие законы преступаются ради него.

5. А женщинам – самыеупоительные наслаждения, которые заставляют преодолевать мощную привычку, тем самым внося в женскую душу куда большее смятение. Граф де Вальмон в полночь оказывается в спальне хорошенькой женщины; с ним это случается каждую неделю, а с ней, быть может, раз в два года; следовательно, редкость и стыдливость должны предрасполагать женщин к гораздо более пылким наслаждениям [60].

[60] Это история о меланхолическом темпераменте по сравнению с сангвиническим. Посмотрите на добродетельную женщину, пусть даже ее добродетель корыстна, как у некоторых богомолок (добродетель в обмен на вознаграждение сторицей в раю), и пресыщенного сорокалетнего развратника. Хотя Вальмон из «Опасных связей» еще не дошел до пресыщения, на протяжении всей книги жена президента г-жа де Турвель счастливее, чем он; и если бы у автора, обладавшего таким остроумием, его оказалось еще больше, то именно такой была бы мораль его гениального романа.

6. Нежелательным последствием стыдливости является то, что она беспрестанно приводит ко лжи.

7. Преувеличенная стыдливость своей суровостью отбивает желание любить у нежных и робких душ [61], как раз у тех, кто создан для того, чтобы дарить и ощущать сладость любви.

[61] Меланхолический темперамент можно назвать темпераментом любви. Мне доводилось видеть, как самые благовоспитанные и созданные для любви женщины необдуманно отдавали предпочтение прозаическому сангвиническому темпераменту. История Альфреда. Картезианский монастырь Гранд-Шартрез, 1810 год.

При этой мысли я как никогда склоняюсь к тому, чтобы посещать так называемое дурное общество.

(Здесь бедный Висконти завирается.)

Все женщины одинаковы по существу своих душевных движений и страстей;формы их страстей различны. Есть разница, которая обусловлена более крупным состоянием, большей культурой ума, привычкой думать о высоких материях и прежде всего, к сожалению, чрезмерно раздражимой гордостью.

Те слова, которые возмутят принцессу, ничуть не покоробят альпийскую пастушку. Однако, разгневавшись, принцесса и пастушка испытывают одинаковые вспышки страстей. –Примечание издателя.

8. Нежным женщинам, у которых не было многочисленных любовников, стыдливость мешает обрести непринужденность манер, что подвергает их опасности в какой-то мере оказаться ведомыми во взаимоотношениях со своими подругами, у которых нет повода упрекнуть себя в такой жесдержанности [62]. Они уделяют внимание каждому частному случаю вместо того, чтобы слепо полагаться на опыт. Их тонкая стыдливость придает их действиям некоторую скованность; они застенчивы от природы, и в силу этого кажутся недостаточно естественными; но в этой неловкости есть частица небесной благодати.

[62] Слова де М.

Если порой в дружеском общении с ними проскальзывают нежные нотки, то лишь потому, что эти ангельские души кокетничают, сами того не ведая. Из-за лени прервать свои мечтания и стремясь избавить себя от необходимости говорить и придумывать для друга какие-то приятные и вежливые слова, именно вежливые и не более того, они начинают нежно опираться на его руку [63].

[63] «Прогулки по Риму». Т. 2.

9. То, что женщины, становясь литераторами, редко достигают достаточного уровня величия, как и то, что они добиваются изящества в любом коротеньком письмеце, имеет одну причину: они никогда не осмеливаются быть откровенными более чем наполовину; для них быть откровенными – все равно что выйти на улицу без шейного платка. Для мужчины же нет ничего более обычного, чем писать исключительно под диктовку собственного воображения, не зная, куда оно его заведет.

Краткий вывод

Распространенная ошибка – поступать с женщинами так, словно это мужчины особого рода, только более великодушные, ветреные, а главное, с которыми невозможно соперничать. Мы слишком легко забываем про то, что существуют два дополнительных и своеобразных закона, которые деспотически изводят этих столь непостоянных существ, успешно конкурируя со всеми обычными склонностями человеческой природы; я имею в виду женскую гордость и стыдливость, а также нередко не поддающиеся расшифровке привычки, порожденные стыдливостью.

Глава XXVII
О взглядах

Вот великое оружие целомудренного кокетства. Взглядом можно сказать все, между тем взгляд всегда можно упорно отрицать, так как его невозможно точно истолковать.

Это напоминает мне графа Ж., римского Мирабо: жалкое правительство этой страны любезно приучило его рассказывать истории в оригинальной манере, обрывочными фразами, которые повествуют обо всем и ни о чем. И кто бы то ни взялся повторить все его речи дословно, скомпрометировать его невозможно. Кардинал Ланте говорил ему, что этот талант он украл у женщин, я даже добавлю – у самых порядочных. Такое плутовство является жестоким, но справедливым возмездием за мужскую тиранию.

Глава XXVIII
О женской гордости

Женщины всю жизнь слышат разговоры мужчин о так называемых важных предметах: о крупных денежных выигрышах, об успехах на войне, о людях, убитых на дуэлях, о жестокой или достойной восхищения мести и тому подобном. Те из них, у кого гордая душа, чувствуют, что, не имея возможности добиться значимых целей, они не могут проявлять гордость, обращающую на себя внимание значимостью дел, которые ее оправдывают. Пусть их сердца невиданно благородны и отважны, они видят, что последний из мужчин ценит себя выше, чем их. Они понимают, что могут проявлять гордость только в мелочах или, по крайней мере, в том, что важно только с точки зрения чувств, при условии, что об этом не может судить третье лицо. Терзаемые мучительным контрастом между своим заурядным положением и своей высокой душой, они пытаются сделать собственную гордость достойной уважения благодаря яркости ее проявлений либо благодаря непримиримому упорству, с которым они отстаивают свои суждения. Общаясь с возлюбленным до перехода к интимной близости, эти женщины представляют, что он намерен победить их после долгой осады. Их воображение занято привычным раздражением из-за его действий, которые, в сущности, свидетельствуют ни о чем ином, как о любви, поскольку он действительно любит. Вместо того чтобы наслаждаться чувствами мужчины, которого они выбрали, они тешат свое тщеславие по отношению к нему; и в конце концов женщины с нежнейшей душой, которым не удается сосредоточить свою чувствительность на одном-единственном предмете, начинают любить, как заурядные кокетки, у которых все основано на тщеславии.

Женщина с благородным характером тысячу раз пожертвует жизнью ради своего возлюбленного, но при этом навсегда расстанется с ним из-за ссоры на почве гордости, по поводу открытой или закрытой двери. Для них это дело чести. Так погубил себя Наполеон, не пожелавший уступить ни одной деревни.

Я наблюдал ссору такого рода больше года. Одна благовоспитанная и знатная дама пожертвовала всем своим счастьем, лишь бы не дать возлюбленному ни малейшей возможности усомниться в ее горделивом величии. Примирение стало результатом случайности и минутной слабости моей приятельницы, которую она не смогла преодолеть, встретив своего возлюбленного, который, как она думала, находился в сорока лье от нее, в таком месте, где он, конечно, не ожидал ее увидеть. Она не смогла скрыть первый прилив восторга; возлюбленный расчувствовался еще больше чем она, они едва не упали на колени друг перед другом, и никогда еще я не видел, чтобы пролили столько слез; это было неожиданное зрелище счастья. Слезы – крайняя степень улыбки.

Герцог Аргайльский подал прекрасный пример присутствия духа, не вступая в борьбу с женской гордостью во время своего свидания в Ричмонде с королевой Каролиной [64]. Чем более возвышен характер женщины, тем грознее эти бури.

[64] «The heart of Midlothian»¹². Т. III.

 
As the blackest sky
Foretells the heaviest tempest¹³.
 

«D. Juan»

Быть может, чем более восторженно женщина в течение жизни радуется выдающимся качествам своего возлюбленного, тем больше в жестокие минуты разочарования, когда взаимная симпатия кажется разрушенной, она стремится отомстить за то, что обычно видит в нем превосходство над другими людьми? Она боится, что ее поставят с ними в один ряд.

Прошло много времени с тех пор, как я читал скучную «Клариссу»; тем не менее мне кажется, что умереть и отказаться от руки Ловеласа ее побудила именно женская гордость.

Вина Ловеласа была велика; но, поскольку она немного любила его, то могла бы найти в своем сердце прощение за преступление, на которое его толкнула любовь.

Монима, напротив, представляется мне эталоном трогательного женского такта. Как не раскраснеться от удовольствия, услышав, как актриса, достойная этой роли, произносит:

 
Над чувством роковым я одержала верх.
………………………………………………………….
Вы кознями его своими воскресили,
Я вам призналась в нем. Пути назад мне нет;
Из памяти о нем вотще вы стерли б след;
Добились силой вы постыдного признанья,
И мне уж не прогнать о нем воспоминанья.
Сомнений не приму я в верности моей!
Могила мне, сеньор, не кажется грустней
Союза с тем, кто мне наносит оскорбленье
И, в ложное меня поставив положенье,
Готовя лишь печаль уделу моему,
Меня стыдить посмел за чувство не к нему.
 

Расин¹⁴.

Представляю, что скажут люди в грядущие времена: «Вот чем хороша была монархия [65], она порождала подобные характеры и их описания великими деятелями искусства».

[65] Монархия без хартии и палат.

Однако даже в средневековых республиках я нахожу восхитительный пример той тонкости чувств, которая, казалось бы, низвергает мою теорию о влиянии образа правления на чувства, и я откровенно об этом сообщаю.

Речь идет об этих трогательных строках Данте:

 
Deh! quando tu sarai tornato al mondo,
…………………………………………………………….
Ricorditi di me, che son la Pia:
Siena mi fè: disfecemi maremma;
Salsi colui, che inannellata pria,
Disposando, m’avea con la sua gemma.
 

«Purgatorio», cant. V.¹⁵

Женщину, которая выражается столь сдержанно, втайне ото всех постигла участь Дездемоны, хотя она могла сообщить о преступлении своего мужа своим друзьям, оставшимся у нее на земле.

Нелло делла Пьетра добился руки мадонны Пии, единственной наследницы Толомеи, самого богатого и благородного семейства в Сьене. Ее красота, которой восхищалась вся Тоскана, породила в сердце мужа ревность, подпитанную ложными доносами и беспрестанно возникавшими подозрениями, что привело его к ужасному замыслу. Сегодня трудно судить, была ли его жена абсолютно безгрешна, однако Данте изображает ее именно такой.

Муж увез ее в город Вольтерра, в регион Маремма, известный тогда, как и сегодня, влияниемaria cattiva¹⁶. Он так и не пожелал рассказать своей несчастной жене о причине ее ссылки в столь нездоровое место. Из-за своей горделивой спеси он не соизволил высказать какую-либо жалобу или обвинение. Он жил с ней вдвоем в заброшенной башне на берегу моря, развалины которой я посетил; там он никогда не нарушал своего презрительного молчания, не отвечал на вопросы молодой жены, не прислушивался к ее мольбам. Находясь рядом с ней, он хладнокровно дожидался, когда болезнь сломит ее. Болотистые испарения не заставили себя долго ждать, черты ее лица, как уверяют, самого красивого из всех, которое довелось увидеть в том столетии, поблекли. Через несколько месяцев она умерла. Некоторые хроникеры тех далеких времен сообщают, что Нелло воспользовался кинжалом, чтобы ускорить ее кончину: она приняла в Маремме ужасную смерть; но подробности кончины так и остались тайной для современников. Нелло делла Пьетра пережил супругу, проведя остаток дней в молчании, которое так и не нарушил.

Ничто не сравнится с благородством и тактом, с какими молодая Пия обращается к Данте. Ей хочется, чтобы ее помнили друзья, которых она оставила на земле в столь юном возрасте; однако, называя себя и говоря о муже, она не позволяет себе ни малейшей жалобы на запредельную и теперь уже непоправимую жестокость, и только указывает, что ему известна история ее смерти.

Подобное неистовое желание отомстить за уязвленную гордость, как мне кажется, встречается только в южных странах.

В Пьемонте я оказался невольным свидетелем примерно такого же события, но в то время я не знал деталей. Меня отправили с двадцатью пятью драгунами в леса, которые тянутся вдоль реки Сезия, для перехвата контрабанды. Прибыв вечером в это дикое и безлюдное место, я заметил между деревьями развалины старого замка; я пошел туда: к моему великому изумлению, он оказался обитаемым. Там жил местный дворянин мрачной наружности, шести футов ростом и сорока лет от роду: он неохотно предоставил мне две комнаты. Коротая время за занятиями музыкой со своим вахмистром, я через несколько дней обнаружил, что наш хозяин держит у себя женщину. Мы отнеслись к этому с юмором, прозвав ее Камиллой, но были далеки от того, чтобы подозревать страшную правду. Через полтора месяца она умерла. Мучимый любопытством, смешанным с печалью, я захотел увидеть ее в гробу; я заплатил монаху, присматривавшему за ней, и ближе к полуночи под предлогом, что ему нужно что-то окропить святой водой, он провел меня в часовню. Там я увидел одно из тех великолепных лиц, которые прекрасны даже на смертном одре; у нее был большой орлиный нос, благородных и нежных очертаний которого я никогда не забуду. Я покинул то роковое место. Пять лет спустя, когда отряд моего полка сопровождал императора на его коронацию в качестве короля Италии, я попросил, чтобы мне поведали всю эту историю. Я узнал, что ревнивый муж, граф * * *, однажды утром обнаружил, что у кровати его жены висят английские часы, принадлежавшие одному молодому человеку из маленького городка, где они жили. В тот же день он отвез ее в разрушенный замок, расположенный посреди лесов вдоль Сезии. Как и Нелло делла Пьетра, он не проронил ни слова. Если она обращалась к нему с мольбами, он холодно и молча показывал ей английские часы, которые всегда носил с собой. Так он провел с ней вдвоем почти три года. В конце концов она умерла от отчаяния в самом расцвете лет. Ее муж попытался зарезать владельца часов, ему это не удалось, он отправился в Геную, сел на корабль, и о нем больше ничего не было слышно. Его имущество было разделено между разными лицами.

Если на бранные слова со стороны женщин, которым свойственна женская гордость, вы отвечаете любезно, что несложно, когда есть навык военной жизни, то вы обижаете эти гордые души; они принимают вас за труса и очень быстро дело доходит до тяжких оскорблений. Эти спесивые натуры охотно уступают мужчинам, которые на их глазах проявляют нетерпимость к другим мужчинам. По моему мнению, единственный выход – предпочесть часто ссориться со своим ближним ради того, чтобы избежать ссоры с возлюбленной.

К мисс Корнел, известной лондонской актрисе, однажды без предупреждения зашел богатый полковник, который был ей полезен. Он застиг ее врасплох со случайным любовником, с которым она просто приятно проводила время. «Господин такой-то, – взволнованно сказала она полковнику, – пришел посмотреть на пони, которого я хочу продать». – «Я здесь совсем для другого», – гордо возразил случайный любовник, который уже начинал ей надоедать; после такого ответа многое изменилось, и теперь она заново в него влюбилась с неистовой силой [66]. Такие женщины сочувствуют гордости своего любовника, вместо того чтобы оттачивать на нем собственную склонность к гордости.

[66] Я всегда возвращаюсь от мисс Корнел полным восхищения и глубоких мыслей об открывшихся мне страстях без прикрас. Ее манера властно отдавать приказания своим слугам – не деспотизм, а четкая и быстрая формулировка того, что нужно делать.

Рассердившись на меня в начале визита, к концу его она уже и не помнит об этом. Она рассказывает мне о подоплеке своей страсти к Мортимеру. «Мне больше нравится видеться с ним в обществе, чем наедине». Самое лучшее, что может сделать гениальнейшая из женщин, – осмелиться быть собойнастоящей и не чувствовать себя ограниченной какими-либо установками. «Быть актрисой для меня большее счастье, чем быть женой пэра». Великая душа, чья дружба меня многому научила и еще научит.

Характер герцога Лозена (1660 год) [67] привлекателен для таких женщин и, возможно, для всех знатных женщин, если в первый же день они простят ему недостающее изящество манер; благородство более высокого порядка от них ускользает, они принимают за холодность спокойствие всевидящего взгляда, который не смущают мелочи. Разве я не был свидетелем того, как придворные дамы в Сен-Клу утверждали, что у Наполеона черствый и заурядный характер? [68] Великий человек подобен орлу – чем выше он поднимается, тем менее видимым становится, и за свое величие он наказан одиночеством души.