Przejdź do audiobooka
La tribú degli alberi
Stefano Mancuso
© 2022 Stefano Mancuso
© 2022 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino
Pubblicato in accordo con S&P Literary – Agenzia letteraria Sosia e Pistoia
© Карманова Е.В., перевод на русский язык, 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Долгая жизнь – не всегда благословение. В моем случае не могу сказать однозначно, так это или нет. Конечно, прошло много времени с тех пор. Мои близкие, друзья и товарищи, с которыми я так долго делил эту жизнь, покинули меня, оставив одиноким, как никогда раньше. Это нелегко.
Я не любил одиночества в молодости, когда моя сила была огромна, и ничто над землей или под землей не могло меня испугать. И уж тем более не люблю его сегодня, когда достаточно слабого веяния мерзкого холодного ветра с гор, чтобы заставить меня вздрогнуть. Некоторые из моих товарищей, напротив, предпочитали уединение, даже стремились к нему, переходя жить в далекие и недоступные места. И вот теперь, когда со мной остались лишь Пино, Красноцвет, Лизетта и еще несколько друзей, я еще больше ценю их общество.
Было время, когда ничто из происходящего в Эдревии не оставалось для нас неизвестным. Будь то надвигающаяся опасность или соседские сплетни – не было случая, чтобы это ускользнуло от нашего внимания. Мы знали все о своем племени, а племя – о нас. Те, кто наблюдал со стороны, не понимали, как у нас получается это выносить, как нам удается жить, сохраняя открытость к чужому мнению. Они не могли понять, что значит быть частью племени: у нас не было стыда – мы попросту не знали, что это такое. Никто, ни молодой, ни старый, никогда не делал ничего во зло товарищам. Мы были едины, как части одного тела, – а телу не стыдно за то, что делают конечности.
Попробуйте представить, каково это – разделять со всеми боль и удовольствие, голод и изобилие, тревогу и спокойствие. А теперь представьте, что это необыкновенное состояние длится все ваше существование. Теперь вы понимаете, почему мои спутники были моей силой? И почему сейчас, когда нас осталось так мало, они – моя единственная настоящая радость?
Я родился много лет назад – так много, что теперь даже друзья считают меня очень старым, – и каждое событие, даже самое незначительное, оставило след на моем теле. На мне, как и на всех моих спутниках, времена года оставляют неизгладимые следы: годы изобилия и годы трудностей, дружбы, любви, болезней, борьбы, счастливых моментов и тяжелых перемен. Все написано на нас, и это легко прочитать.
Поэтому сейчас, чувствуя себя неуверенно и беспокойно, ощущая, что времена года сменяют друг друга так же быстро, как утекали часы в детстве, я решил более не испытывать судьбу, раз и навсегда запечатлеть историю нашего сообщества, пока время не стерло ее.
Долгое время, когда я был сильнее и моложе, я считал себя бессмертным и смотрел на тех, кто проходил мимо, с глубоким состраданием. Я последним видел многих, кого уже нет. Но в конце концов, мало или много лет – какая разница? Не вечность, и только это имеет значение… Но я блуждаю, как воздушный шар, увлекаемый дуновением ветра, по незримым тропинкам памяти, вместо того чтобы сделать подробную летопись. Это обещание я дал себе и постараюсь сдержать.
Итак, вот мой рассказ.
Я родился в мае много лет назад, в очень счастливое для общины время. Еды было вдоволь, погода стояла теплая, и товарищи процветали, не беспокоясь ни о чем на свете. Малыши играли в зарослях, взрослые, радуясь благословенному времени года, болтали, разыскивая воду и прочие ресурсы на склоне холма. Даже старики разделяли безмятежность того мая, занимаясь тем, что у них получается лучше всего: собирая информацию со всех уголков нашего огромного сообщества и отправляя ее заинтересованным товарищам. Это, безусловно, самая деликатная задача для всех кланов; она требует многовекового опыта, железной памяти, нужных связей и великой рассудительности. Об этом всегда заботились старейшины, назначенные Примулом. Он единственный, кто может, если возникнет необходимость, одновременно общаться с каждым членом сообщества без исключения.
Когда я родился, Примулом Эдревии был Юэн, известный как Мудрый Отец. Если вам кажется, что это прозвание звучит несколько напыщенно, знайте, что он сам выбрал его – такова одна из привилегий Примулов, – и не без скандала. Тысячелетиями наши трезвые и достойные мудрецы были известны только под именем Примул. (Не как часть династии, будто в королевских домах: «Примул» подразумевает, что он primus inter pares, то есть первый среди равных. Он не обладал особой властью над другими членами племени, а лишь направлял их, когда необходимо.) До тех пор пока, задолго до моего рождения, действовавший глава не стал этаким Примулом Безумным, первым среди одурманенных титулом, которого сразила неизвестная болезнь – по крайней мере, так гласили слухи, – полностью лишившая его рассудка. Но до этого он несколько лет вел себя мудро.
А после стал так чудить, что пришлось найти помощника, вроде как исполняющего обязанности, – иначе он не справлялся со своей ролью. Такого еще не случалось, и кто-то решил, что нужно помнить об этом, и добавил к прозвищу Одурманенный титул «единственный». Единственный Одурманенный Примул в нашей истории: чтобы вы понимали, своего рода напоминание, чтобы подобное никогда не повторилось.
Но когда много лет спустя Юэн сам стал Примулом, он сослался на это исключение, утверждая: ввиду того, что произошло с Одурманенным, Примул может называть себя так, как ему заблагорассудится. Этот аргумент никому не был важен – традиции не имеют для нас большого значения, – Примула всегда называли Примулом из удобства, а не по обычаю. Так что если Юэну захотелось назвать себя как-то иначе, зачем его останавливать? Конечно, никто не ожидал, что он выберет имя Мудрый Отец, демонстрируя отсутствие чувства юмора. Но к тому времени изменения уже произошли. Почему он выбрал такое прозвание, мы не смогли понять. Некоторые говорили, что из-за созвучия со Святым Отцом, но многие не были уверены. Конечно, Юэн всегда относился к своим обязанностям с ответственностью, но не настолько, чтобы сравнивать себя с Папой Римским.
Племя долго обсуждало этот вопрос, и в конце концов было решено, что Юэн решил назваться Мудрым, вероятно, из-за своего возраста, а отцом – потому что хвастался тем, что у него тысячи детей, разбросанных по всему миру. Но кто его знает.
Как бы то ни было, именно Мудрый Отец принял меня в общину и дал имя, под которым меня знают теперь.
Кстати, забыл представиться: я Лорин, Малютка. Лорин – фамильное имя; в нашей истории было много выдающихся его носителей, которых до сих пор вспоминают с почтением. Когда Юэн после тщательного изучения выбрал его для меня, многие увидели в этом знак судьбы. Однако Лорин я или нет, для многих товарищей я всегда оставался Малюткой. Отчасти чтобы отличать от Лорина Старшего, одного из самых уважаемых членов сообщества, отчасти – в качестве сомнительной и довольно наивной шутки: когда кому-то дают прозвище, противоположное его сущности. Короче говоря, мое имя – оксюморон, чтобы вы понимали, какие глубокие классические исследования ведутся в племени. Я настоящий великан, поэтому им нравилось. Я рос не по дням, а по часам, буквально на глазах становясь все выше и выше. Такого еще не бывало не только в моей семье, но и во всей общине. Рост был настолько бурным, что многие шокированные сверстники поначалу сомневались, что я действительно один из них. Все знали, что Лорины – моя семья – маленькие, а я резко выделялся на их фоне.
Это, конечно, мало что значило. Среди нас были всякие: маленькие и большие, молодые и старые, здоровые и больные. Как я уже говорил, племя – как мир. Но я был не только высоким – я был огромным. Некоторых товарищей пугали мои размеры. Они думали – и я на их месте думал бы так же, – что стоит ненадолго отвлечься, и этот верзила натворит неизвестно каких бед. Поэтому поначалу мое появление встретили сдержанно, без особой радости, сопровождающей такие события. Но среди товарищей сдержанность никогда не длилась долго: любопытство в отношении новичка всегда намного сильнее подозрительности, и в конце концов я оказался полноправным членом оживленной сети отношений сообщества.
Эти годы я, вслед за лелеявшими память о них, мог бы сегодня назвать временем счастья – если бы не один пустяк, так, рябь на спокойном море детства, недостаток в раю. Имя этой ряби было старый Джин. Дряхлое, длинное, сухое существо вечно нездорового желтоватого цвета, будь то лето или зима. Нрав его соответствовал внешности. Многие годы старый Джин и слышать не хотел о том, чтобы принять меня в племя.
С тех пор как он впервые увидел меня, новорожденного, и долгие последующие годы, когда ему нужно было что-то сообщить мне, он вел себя настолько холодно, недоверчиво, отстраненно, что остальные находили это оскорбительным.
Поначалу жить с этим было нелегко. В такой общине, как Эдревия, подобное поведение немыслимо и недопустимо. Сам Мудрый Отец несколько раз вмешивался, чтобы заставить Джина быть повежливее. Товарищи тоже приложили немало усилий, каждый в меру возможностей, пытаясь убедить его: мой размер не представляет опасности. К сожалению, безрезультатно.
В каждой группе всегда найдется тот, кто выделяется, и в нашей общине таким был старик Джин. Упрямый и скупой, как никто другой, и совершенно не способный сопереживать товарищам. Нужно сказать, что мы, юные деревца, ничего не делали для улучшения ситуации. Напротив. Такой старик, как вы понимаете, служил источником непреодолимого веселья. Годами мы делали его жизнь невыносимой. Особенно летом, когда солнце палило вовсю, а морской бриз высушивал нас, как рыбу, Джин был нашим любимым местом отдыха.
В его тени мы располагались, изможденные и потные.
«Джин, будь добр, принеси воды».
«А мне – еще и что-нибудь поесть».
«Джин, расскажи нам, каков мир за пределами Эдревии».
Нам нравилось донимать его вопросами, от которых он не мог отвертеться. Как член общины, он был обязан слушать наши вопросы, если они разумны – как на тему еды и питья. Бедняга Джин, как же он страдал. Он делал все, что мог, и мы должны были ценить его, но усилия, приложенные ради исполнения наших желаний, были настолько очевидны, что среди нас, привыкших делиться всем, не спрашивая, он казался грубым и неотесанным.
Некоторые говорили, что даже после десятилетий совместной жизни он так и не стал до конца полноценным членом общины. Но я знал, что это всего лишь слухи: стать-то он стал, просто что-то от прежней жизни не давало ему освободиться от оков. В отличие от нас, он не родился в Эдревии, а пришел в общину уже взрослым. Но это не единичный случай, было много товарищей, не рожденных в племени.
По правде говоря, мы никогда не знали, откуда мы родом. Единственным условием для вступления в общину было желание. Больше ничего. С незапамятных времен это всегда было нашей сильной стороной: хочешь присоединиться к нам? Мы примем тебя с распростертыми объятиями: чем больше, тем лучше. Никаких требований, никаких ограничений. Присоединяйся к нам – и станешь таким же, как мы.
Что же до особой неприязни, которую испытывал ко мне старый Джин, то я давно простил его. Никто из товарищей никогда не был так велик, как я, и он, должно быть, считал, что я намерен затмить его.
Сегодня я его прекрасно понимаю. В старости немощь заставляет защищаться, но в те годы общение с упрямым и злобным стариком было единственной тенью на откровенно счастливом детстве.
Я никогда не знал, кем были мои мать и отец. У нас это обычное дело: почти никто из товарищей, с которыми я рос, не имел об этом никакого представления.
В других племенах, даже близких к нашему, семейные узы были важнее. Некоторые утверждали: много тысячелетий назад, возможно, еще во времена основателя Эдревии Фитона, каждая семья заботилась только о своих детях, оставляя судьбе решать за всех остальных. Взрослые часто говорили нам: «Вы должны быть благодарны. Во времена наших предков вам пришлось бы самим о себе заботиться». Как будто они не пользовались тем же, что и мы.
Однако никто из нас не верил, что когда-то давно семьи были настолько жестоки, что позволяли умирать от голода тем, кто не являлся их родственником. Это была классическая история, из тех, что рассказывают взрослые, чтобы вселить в нас страх и держать в узде. Маленькая история о коварном человеке, приходящем без предупреждения и готовом порубить вас на куски. Мрачная легенда, популярная среди товарищей. Казалось, в нее верили многие, но у меня и моих друзей она вызывала улыбку.
Как я уже говорил, никто из нас не знал родителей, но не потому, что это как-то запрещалось или не приветствовалось, а просто потому, что даже те немногие, кто заботился о генеалогии, не имели понятия, как их найти.
Что касается репродуктивных отношений, то товарищи были настроены очень широко: каждый делал, что хотел, потому что о детях в любом случае заботилась бы вся община. Между товарищами были и особые узы: каждый новорожденный приписывался к клану, и члены этого клана становились, по сути, его родителями. Ну, не совсем «приписывался». Процедура, в результате которой клан брал на себя заботу о новорожденном, была довольно сложной и могла показаться непонятной постороннему. Чтобы попытаться объяснить вам, как все это работает, я расскажу, как сам стал частью клана Летописцев.
Процесс примерно такой.
Прежде всего знайте: система распределения по кланам, как и любой другой аспект рождения, основывалась на случайности. В этом мы от вас не слишком отличаемся: никто никогда не решал, как, где и когда родиться. Это вопрос везения или невезения, не более. Шар останавливается на одном числе, и вы рождаетесь здоровым, в подходящее время, в изобильный сезон, в окружении добрых, мирных, любящих товарищей; шар останавливается на другом числе, и вы оказываетесь в эпицентре жестокой войны, в плохом месте с ужасным климатом, без средств к существованию, больным и среди тех, кто не может о вас позаботиться. То, где остановится шар, имеет значение для всего мира. В моем случае он не мог выбрать места лучше, чем то, что мне досталось.
Я появился на свет не только в любимой Эдревии – более счастливого места для жизни я и представить себе не мог, – но и в самом занятном и заповедном ее уголке, на поляне, расположенной точно на границе территорий двух знаменитых кланов. За поляной, среди выступов и больших лугов с видом на долину, обосновались разноцветные члены Черноземии – самой большой группы племени, состоящей в основном из художников, учеников и ремесленников. А в долине, на пологом склоне, ведущем к морю, уже несколько веков жил клан Летописцев, члены которого славились умением собирать и передавать информацию.
Хотя два клана имели между собой очень мало общего, они были добрыми соседями и жили в полной гармонии. Близость благоприятствовала постоянному обмену, поэтому из клана Летописцев ежедневно поступала информация и свежие новости, а из Черноземии – множество историй, которые веселили нас, и такие вкусные яства, что при одной мысли о них у меня до сих пор слюнки текут.
Но стоило увидеть представителей двух кланов, чтобы понять, насколько разными они были. С одной стороны, Летописцы, серьезные и добросовестные, выглядели похоже: все крепкие, небольшого роста (за исключением старейшины, который, напротив, был гигантом) и с вечно сосредоточенными лицами. Поскольку им приходилось постоянно быть на связи, узнавать последние новости, казалось, что они как бы витают в облаках. С другой – Черноземы, столь же непохожие друг на друга, сколь похожи Летописцы. Многие приехали из дальних стран и привезли с собой новые цвета, запахи и моду, со временем покорившую все сообщество.
Между группами с такими несхожими обычаями неизбежны разногласия. Ничего серьезного, не более чем добродушное соперничество, в основном шутки и подтрунивание.
Но в то время года, когда нужно было встречать новичков, идиллическая ситуация резко менялась в худшую сторону. И поводом для раздора всегда служили несколько случаев сомнительного распределения.
Большинство новичков не видели причин для споров: они рождались на территории своего клана и автоматически становились его частью. Право земли (Ius soli), просто и без споров. Однако иногда появление товарища на границе двух территорий, как в моем случае, препятствовало автоматическому распределению. Запускалась сложная альтернативная процедура, и в ней большое значение имели черты характера и желание самого новичка. Именно в таких случаях конкуренция могла стать ожесточенной.
Причина спора заключалась в разной численности двух соседних кланов. Если всего одним-двумя поколениями ранее цифры были близкими, то к моменту моего рождения ситуация кардинально изменилась. За несколько десятилетий Черноземы стали не только многочисленнее Летописцев, но и самым крупным из всех кланов племени.
Летописцы, похоже, страдали от несоответствия больше всех: если члены этого клана чего и боялись, так это новостей. Пока все шло как обычно, никто не был счастливее их, но стоило появиться какому-нибудь пустяку, незначительному новшеству, как они начинали волноваться. Они были хранителями status quo, представляли память Эдревии и выполняли эту задачу, скрупулезно фиксируя каждое событие с начала времен. Поэтому вы поймете, что такие революционные изменения, как, например, бесконтрольный численный рост одного из кланов, ужасно их беспокоили. Они не понимали, с чем связано внезапное увеличение численности художников и учеников, и утверждали, что для блага сообщества необходимо восстановить равновесие между кланами. Вопрос о восстановлении баланса сводил их с ума, для них это было одним из основополагающих правил, принципом, скажем так, конституционного характера.
До этого момента пять кланов, составляющих племя, всегда были практически равночисленны, с минимальной разницей между поколениями. Необходимо было во что бы то ни стало вернуться к прежней ситуации, но как? Конечно, нельзя побуждать товарищей перейти из одного клана в другой или изменить право земли (ius soli). Единственное практическое решение, принятое после многолетних обсуждений, заключалось в том, что в случае сомнительного происхождения, например рождения на границе, следует сделать все возможное, чтобы новоприбывший не был приписан к Черноземии. Легко сказать… В таких случаях определяющими факторами при выборе становились воля новоприбывших и их бо́льшая или меньшая близость к одному из двух кланов. Однако сообщество всегда строго следило за свободой товарищей: принуждение недопустимо. Единственная возможность – убедить их в том, что вступить в менее численный клан окажется правильным решением.
Поэтому, когда я появился на границе двух территорий, сам Верховный Летописец, который был поглощен спокойным прослушиванием новостей племени и очень редко беспокоился о новорожденных, очнулся от долгой дремы и разослал всем срочное сообщение. Я должен был сделать все возможное и даже невозможное, чтобы убедить себя стать одним из них. Еще совсем маленький, но уже полностью овладевший всеми своими способностями, я должен был решить, к какому клану примкну.
В первые дни, привыкая к жизни в обществе, я был предоставлен самому себе. Каждый из окружавших меня товарищей из разных кланов давал мне все необходимое для жизни, и никто не беспокоил меня по поводу принадлежности. Конечно, сегодня, оглядываясь назад, можно сказать, что Летописцев, казалось, не интересовало ничего, кроме исполнения любых моих желаний. Я знаю, мне следовало бы быть подозрительным, но представьте себя на моем месте: я только что прибыл, никого не знал и думал, что это обычный здешний образ жизни. Должны же быть хорошие товарищи, правда? Я думал, что удача привела меня к ним. И в итоге оказался не так уж далек от истины.
Однажды мы с Лизеттой и другими играли в охоту за сокровищами: целью было найти спрятанные на поляне кусочки сахара. Тот, кто находил сокровище, мог оставить его себе и теоретически делать с ним все, что захочет. Среди нас, детей, это развлечение было очень популярно. Однако истинная цель игры заключалась в том, чтобы продемонстрировать наши умения: тот, кто находил сахар, делился с другими.
Так вот, как я уже сказал, однажды я искал в кустах сахар, как вдруг услышал шепот, доносящийся откуда-то из гущи леса.
– Эй, Лорин, ты меня слышишь?
Кто-то пытался привлечь мое внимание втайне от остальных. Поначалу, увлекшись игрой, я не обращал на это особого внимания, пока не понял, что некая раздражающая вибрация – на самом деле голос.
– Лорин, Лорин, послушай меня, – осторожно повторял этот тихий голос.
Я замер, прислушиваясь:
– Вы со мной говорите? – спросил я, вглядываясь в лес. – Кто вы? Я вас не вижу.
– Я друг, не бойся.
– В каком смысле? Мы все здесь друзья. – Я не понимал, к чему он клонит, это казалось странным.
– Если хочешь, я могу помочь тебе найти кусочки сахара, – продолжал голос.
Я уже давно их искал, и помощь казалась посланной свыше.
– Хотелось бы. Сегодня ничего не могу найти.
Незнакомец не заставил просить себя дважды.
– Посмотри налево, – раздалось из леса, – видишь большой желтый камень на краю поляны? Я почти уверен, что они там.
Мне казалось, я туда уже заглядывал, но ничего не стоило повторить. Я осмотрел место тщательнее… и они в самом деле лежали там, – погребенные под несколькими сантиметрами земли.
– Эй! Спасибо за помощь! – счастливый, крикнул я таинственному собеседнику. – Они и правда были рядом с большим камнем.
Хотя день был спокойный, листва заколыхалась, словно от порыва ветра. Казалось, весь лес задрожал от страха.
– Пожалуйста, не кричи, – в голосе прозвучало отчаяние, он явно старался, чтобы его слышал только я. – Никто не должен знать, что я с тобой разговариваю. Если Юэн узнает, могут быть неприятности.
Я впервые слышал нечто столь странное. Почему кто-то не может говорить со мной, и почему Мудрый Отец должен оставаться в неведении?
Вся ситуация предстала передо мной в ином свете. Внезапно шепотки, которые я до сих пор воспринимал лишь как забавное поведение слегка сдвинутого товарища, показались подозрительными. Смутное чувство: с одной стороны, в шелесте листьев и таинственном шепоте таилось нечто тревожное, с другой – в самом голосе нет ничего враждебного или ужасающего, недоброжелательного или пугающего. Напротив, он был тон несколько чудаковатый, даже неуверенный. Таким голосом трудно кого-либо напугать, уж поверьте. Тем не менее многое для меня до сих пор необъяснимо.
– Почему ты не можешь говорить со мной открыто? – спросил я озадаченно.
– Ни один взрослый из двух соперничающих кланов не должен общаться с тобой, пока ты не примешь решение. Таков обычай.
Я начал понимать: вся эта суета связана с моим предстоящим выбором того или иного клана.
– Значит, ты надеялся убедить меня примкнуть к твоим? Но как, если я даже не знаю, кто ты.
– Нет, я не хочу ничего подобного, клянусь Иггдрасилем… В конце концов, влиять на твой выбор строго запрещено. Сейчас вид у тебя очень напуганный. Я лишь хотел узнать тебя поближе, чтобы понять, к кому ты ближе – к Летописцам или к Черноземам.
– Разве это не запрещено?
– Ну, скажем так, теоретически, нет, это разрешается. Но все же, если Юэн узнает, у меня могут быть серьезные неприятности.
– И поэтому ты прячешься?
– Я не хотел. Я знал, что нарушать правила – плохая затея… – в голосе звучало смущение. – Но для них это было так важно, что я не смог отказаться.
– Для них – это для кого?
– Этого я правда не могу тебе сказать.
– Вообще-то ты мне пока ничего не рассказал. Но теперь ты со мной познакомился и, надеюсь, уже понял, какой клан мне подходит больше, потому что я ничем не могу тебе помочь. Кстати, мне это не особо нравится, и я правда не знаю, какой клан выбрать. Честно говоря, никогда об этом не задумывался.
Я подождал несколько секунд, но ответа не последовало.
– Эй! Ты еще здесь? Куда пропал?
Ответа не было. После шепота листьев, колыхания листвы и шумного бормотания незнакомца лес вновь стал привычно тихим.
То, что спугнуло моего таинственного собеседника, не заставило себя долго ждать:
– Эй, Лорин, я иду. Не съедай весь сахар.
Ко мне шла Лизетта, устав следить за моими перемещениями издалека и торопясь узнать, что происходит.
Мы всегда были неразлучны. Она была первой моей спутницей после прибытия, и я ее очень люблю. У нас много общего: мы живем в нескольких метрах друг от друга, мы примерно одного возраста, и в то время оба еще не принадлежали ни к одному клану. Хотя в случае с Лизеттой это лишь формальность: ее дом находился в центре территории Черноземии, и никакие протесты Летописцев не могли этого изменить. Более того, стоило только взглянуть на нее, чтобы понять, что она – чистокровная Черноземка. Даже в юности она уже обладала способностью раскрыть красоту любого живого существа. Она срывала все маски, вот в чем была ее особенность. Днями напролет интересовалась жизнью обитателей поляны. Будь то насекомые, грибы, птицы, рептилии или люди, Лизетта умела понять их и подружиться с ними. Внешне она была гораздо меньше меня – по сравнению со мной просто крошка. Но от ее стройного тела исходило столько энергии, что устоять было невозможно.
– С кем ты разговаривал? – спросила она, завладев своей долей сахара.
– С незнакомым голосом из леса.
Она не удивилась – будто обмен любезностями с незнакомцами был для нее обычным делом.
– Это был веселый голос? Или робкий? Тебе не показалось, что ему было не по себе от того, что он делает?
Я посмотрел на нее, пораженный точностью описания:
– Точно. Именно такой… но откуда ты знаешь?
– Вот уже несколько дней кто-то бродит по лесу и расспрашивает о тебе, но его никто не видит. Он хочет знать, что ты из себя представляешь. Спрашивал всех в округе. Даже меня… Я хотела рассказать тебе, но потом как-то вылетело из головы.
– И что же ты ему сказала?
– Что я знаю тебя с рождения, что ты хороший и что мы вместе ищем сахар, – сказала она, посасывая кусочек сахара.
– Спасибо.
– Не за что. Еще я сказала ему, что ты всех знаешь и что ты любопытный.
– Неправда! – возмутился я. – Интересоваться жизнью других людей – не значит быть любопытным.
– Это ты так думаешь. Для меня это точное определение любопытства. И вообще, незнакомец был в восторге.
– Теперь он подумает, что я гожусь в клан Летописцев. Они любят вмешиваться в чужие дела.
Лизетта на мгновение задумалась:
– Но так и есть. И не пытайся отрицать, ты же знаешь, со мной этот номер не пройдет.
Вот что значит дружить с самой проницательностью: с ней совершенно невозможно было притворяться. Иногда Лизетта срывала маски, о существовании которых окружающие даже не подозревали.
– Значит, по-твоему, я должен стать Летописцем?
Я был несколько подавлен перспективой прожить всю жизнь в сплетнях и пересудах.
– Я не могу выбирать за тебя, но Летописец из тебя, несомненно, выйдет гораздо лучше, чем из меня.
Мне было не по себе от необходимости выбирать. Лизетта, безусловно, была права: у меня были все задатки Летописца! Но что-то внутри меня противилось этому, склоняясь в сторону Чернозема. Как же так? Я спросил Лизетту: может быть, ей под силу разгадать и эту загадку?
– Никакой загадки. Каждый товарищ немного художник, но охватившая всех мания стать Черноземами имеет более глубокие корни, и мне этого не понять. – Она сделала паузу, чтобы высосать последний сахарок из земли, а затем продолжила: – Только вчера Леандро говорил какой-то бред о том, что ему нужно изменить свою жизнь и стать сказочником. Можешь себе представить Леандро в роли сказочника?
Мы расхохотались. Леандро был хрестоматийным Крепкоспином: вечно склонялся над серьезными и непонятными текстами, теряясь в необходимости исследовать естественные законы, управляющие нашим племенем. Даже среди самих Крепкоспинов, которых трудно назвать игривыми, Леандро высмеивали за отсутствие легкомыслия. Примерить на него роль сказочника было совершенно немыслимо. Однако то, что Леандро действительно хотел стать сказочником, было настолько неожиданно, что даже настораживало.
– И не он один, – продолжала Лизетта, – даже многие из клана Мерцающих, живущие в долине, одержимы мыслью о превращении в Черноземов. Это увлечение распространяется как лесной пожар. Только Летописцы и клан Гурров не поддались этому. Пока что.
– И все же ты станешь Черноземом, но ничего такого не чувствуешь. А вот меня этот импульс начинает беспокоить. Какая-то слабость или апатия, едва заметная и прерывистая, которая никак не дает о себе забыть. Короче говоря, это раздражает, поверь мне.
– Верю, многие говорят то же самое. Но едва попадают на территорию Черноземии, как все проходит. Даже Леандро сказал, что чувствует то же, что и ты.
– Интересно, с чем это связано?
На некоторое время мы задумались.
Тем временем солнце, зайдя за море, окрасило поляну и лес теплым оранжевым светом, отчего холм Черноземии позади нас превратился в зачарованный пейзаж. Для общины закат всегда был важным моментом. Наша жизнь, как объясняют нам с ранних лет Крепкоспины, зависит от двух вещей: от лучей солнца на небе и от дождя, приходящего с моря. Поэтому, когда там, на краю долины Летописцев солнце и море сошлись на горизонте, никто не хотел пропустить это зрелище, этот пурпурный союз.
Для многих членов племени наблюдение за закатом – завершающее дело дня. В клане Летописцев принято ежевечерне записывать его особенности. Подробный отчет о каждом закате ведется тысячелетиями: его оттенки, продолжительность, прозрачность света, наличие или отсутствие облаков, ход сумерек – все тщательно заносится в бесконечные архивы клана. В то время получить до-ступ к архивам с историей закатов было одним из моих заветных желаний. Я представлял себе миллионы томов, выстроившихся на полках бесконечной библиотеки-лабиринта длиной в сотни километров, и был счастлив, что являюсь частью сообщества, для которого ни один закат не пропал даром.
Но не только Летописцы изучают закаты: Крепкоспины строят по ним прогнозы погоды, Черноземы толкуют их формы и цвета, чтобы предсказать будущее. Вдали от остального сообщества даже грозные Гурры, днем внушительно и молчаливо стоящие на своих высотах, на закате поют пронзительные песни в память об ушедших товарищах. А среди Мерцающих есть те, кто занимается наблюдением за зелеными лучами – тем последним изумрудным сиянием, которое один раз из ста выпускает солнце за мгновение до того, как погрузиться в море. Эта работа очень ценится. Отчасти потому, что зеленый – цвет общины, отчасти потому, что, как известно, желания, загаданные при свете зеленого луча, сбываются.