Czytaj książkę: «Эстетика бродяг»
ДИСКЛЕЙМЕР
Книга не пропагандирует употребление наркотиков. За незаконное приобретение, хранение, перевозку, изготовление, переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов предусмотрена уголовная ответственность. Статья 228 УК РФ. Даже разовое употребление наркотиков ведёт за собой большие последствия, сказывающиеся на вашем здоровье, а в конечном итоге это приводит к летальному исходу.
познал я глас иных желаний,
познал я новую печаль…
пускаюсь ныне в новый путь,
от жизни прошлой отдохнуть.
А. С. Пушкин. "Евгений Онегин"
градус лёгкого дня
Одни давали мне чуть больше двадцати, когда я был гладко выбрит, ровно стрижен, чист и трезв. Другие полагали, что мне далеко за тридцать, когда я зарастал щетиной и ходил с похмельными мешками под глазами. На самом деле, мне было тридцать, когда я решил избавиться от прошлого − заштопать его, как прореху на поношенной одежде.
Прошлое прочно сидит у нас на хвосте. Мало того, что оно цепляется за настоящее, так ещё лезет своими щупальцами в будущее. Тянется за нами, как мертвец из могилы, липнет к подошвам слабых и сильных. Оно не делает различий, человеческая сущность неизменна: каждый оглядывается назад в поисках поддержки и помощи. Никто не держится обеими руками за будущее, никто не смотрит ему смело в глаза. Почти всякий косится назад, желая избавиться от скелетов прошлого.
Сидя на краю мира в чужой квартире, как в трюме ковчега Иблиса, я самостоятельно отрезал пуповину, связывающую меня с прошлым. Почему бы не избавиться от него, если велено абракадаброй − мечите молнии даже в свою смерть.
Сначала я воспользовался старыми портняжными ножницами и грозно щелкал ими в воздухе. Можно было подумать, что я тихо валял дурака. Как бы не так. Это действие имело магический смысл − я не просто бросал вызов прошлому, а ещё и отчаянно хамил, стараясь поставить его в глупое положение.
По календарю фэн-шуй был день, когда наличие гармонии в мире определялось по облакам. Если небо полностью затянуто или наоборот ясное, то гармония в мире отсутствовала. Хорошо было наблюдать лёгкую облачность и услышать мелодичный звон. День выдался на редкость ясный и тихий, лишь далеко на горизонте болталось одинокое неприметное облачко. Я не верил, что оно чем-то поможет и неистово кромсал воздух. От меня отлетали клочки волос, ниток и ткани, я был похож на самурая, орудующего мечом и готового исполнить сэппуку.
Кисть занемела, я отбросил оружие и представил, как отрезанное прошлое делает обратный скачок мне на плечи. Я увернулся раз, потом второй. Нога зацепилась за ногу, и тело потеряло центр тяжести. Упав, я перекатился в сторону и по-пластунски резво дополз к холодильнику. Внизу хранилось полбутылки красного. Сделав несколько больших глотков, я пустил струйку из уголка рта и уронил голову, изображая раненного дуэлянта, чья песенка пока не спета.
Чужой дом, чужой холодильник, моей была бутылка вина да пара носков на сушилке и календарь фэн-шуй. Но я был уверен, что все кругом принадлежит мне, и пользовался как своим. Наплевать, что из этого получится. За несколько лет из нормального человека я превратился в психа − меня доконало прошлое.
Приходя в себя после ранения, я залез в ванную и стал вспоминать, что заставило избавляться от прошлого. Горячая вода укутывала сознание, и я не мог даже вспомнить, чем занимался в этом прошлом. Потом вспомнил! Есть такое длинное древнегреческое слово: heautontimoroumenas. Самоистязатель. Вот-вот, большую часть своей жизни я провёл, как самоистязатель. И теперь таскал на своём горбу мешки этого гиблого прошлого.
Неожиданно в ванной потух свет, и кто-то постучал в дверь. Я чуть не захлебнулся от страха.
− Кто там? − как можно строже спросил я.
− Твоё прошлое, − вкрадчиво ответил бархатный голос. − Впусти, родной.
− Какого черта? Что за шутки? − не поверил я.
− Никаких шуток. Открывай, подонок! − повысился голос.
− Зачем?
− Затем, что тебе так просто не избавиться от меня! Я всё равно вытряхну из тебя душу!
Я лежал молча и не шевелился, совершенно не веря в происходящее. Когда снова загорелся свет, наспех вытерся и оделся. Поискав взглядом что-нибудь тяжёлое, взял медный тазик и осторожно вышел.
В доме ни души. Только под потолком на кухне, медитируя, кружила большая муха да в глубине радиоприёмника двое образованных мужчин вели неторопливую беседу о ненаблюдаемых сущностях. У холодильника валялась пустая бутылка.
− Вот так прошлое, − насмешливо проговорил я, − пришло и выжрало моё вино.
В этом мире неопределённостей нельзя быть уверенным даже в настоящем. Я поставил тазик и почесал затылок. Стоит ли связываться с прошлым? Тем более, если ты псих. По мне лучше быть лошадью, скинувшей всех седоков, и нестись в сторону бездны, чем неспешно трусить в одной упряжке вместе со всеми.
От мыслей о прошлом стало одиноко, захотелось встретиться с какой-нибудь женщиной и испить её участия. Без сомнения, все знакомые женщины теперь были заодно с прошлым, но можно было выкрутиться и из такого положения. Я поискал незнакомую женщину в платяном шкафу, под диваном, выдвинул ящики большого комода. Обследовал все уголки квартиры. Вёл себя, конечно, как псих. Но женщины нигде не было.
− Женщина ты где? − спросил я.
− Женщин ищут в чулане, сэр, − шепнул в ухо знакомый бархатный голос.
И чьи-то холодные ладони легли на мои глаза.
− Узнаешь?
− Кажется, узнаю, − стараясь не выдать страх, проговорил я. − Это вы, Пётр Петрович?
Никакого Пётра Петровича я не знал и ляпнул от испуга.
− Это же я, твоё прошлое, дурачок.
− Привет, давно не виделись. Соскучилось? Ты моё вино выжрало?
− А ты пожалел?
− Так ведь вся бутылка выпита.
− Жадина.
Сильный удар по загривку выключил меня. Мерзкое драчливое прошлое. Всегда оно так − ведёт себя по-свински, и больше от него ждать нечего.
Когда я открыл глаза, пришёл хозяин квартиры − Максим Батарейкин. Молодой поэт, маргинал и циник, не верил ни в ангелов, ни в чертей, ни в духов и ни одному моему слову, считал меня забавным чудаком, у которого вместо головы кочан цветной капусты. С моим появлением его дом стал похож на заезжий цирк, насмотревшись на который, Батарейкин пропадал куда-то на несколько дней. Плоды своего творчества он не показывал, но говорил, что пишет о космосе, о психах, типа меня, и подыскивает себе подходящий псевдоним. Больше я о нем ничего не знал.
− Я принесу ещё вина, − сказал Батарейкин, выслушав мою историю о жадном до выпивки прошлом.
− Завязываю пить, − отказался я. − Иначе прошлое не отвяжется, выследит меня по запаху. Сегодня решил избавиться от него, и оно сразу показало, чего стоит. Всё, с выпивкой покончено.
− Ты это серьёзно?
− Не знаю… Не знаю, чёрт возьми! Надо же как-то избавляться от прошлого, может, брошу пить, выкину какое-нибудь старье, туфли и записные книжки. И наверное, никаких шлюх, а может ещё что-нибудь… Как думаешь?
− Ты спятил. У тебя крыша едет от скуки, − спокойно сообщил Батарейкин, надевая любимы тапочки-мокасины.
Он включил диск суфиев, зажёг благовония и уселся в уютное кресло под любимым жёлтым абажуром. Покуривая трубку с бэнгом, он наблюдал, как я шарил по карманам, вытаскивая мятые бумажки с телефонами, адресами, заметками, и выбрасывал в мусорное ведро.
− Успокойся, − Батарейкин протянул трубку. − Не надо нервничать. Дыши глубже.
− Нет, это тоже не буду. Я и так не в себе. Последнее время не проходит ощущение, что кто-то пользуется моей жизнью, а я лишь таскаю за ним прошлое.
− Плохи твои дела, − подытожил Батарейкин. − У тебя в голове такой бардак, что проще её отрубить. Расслабься, покури, расскажи ещё что-нибудь весёлое.
− Нет, я теперь трезвенник, не пью и не курю, − заявил я и споткнулся о стул.
Батарейкин засмеялся.
− Тебя хватит ненадолго. У тебя на роже написано, вечером напьёшься.
− Не каркай, − отрезал я. − У тебя есть чистая футболка? Мне не в чем выйти.
− Спорю на что угодно, ты приползёшь после полуночи чуть живой с какой-нибудь бабой, которая безупречно даёт тебе раз в неделю вот уже несколько лет.
− Слушай ты, непризнанный поэт, не доставай меня, − обиделся я. − Помалкивай, если не врубаешься. У меня новая жизнь начинается.
− Ха-ха-ха, − загибался Батарейкин от смеха. − Хватит, не смеши меня. Новая жизнь, ха-ха. На вот майку, и иди на все четыре стороны. Жду тебя вечером пьяного в стельку и с весёлой бабёнкой.
− Не дождёшься! − крикнул я, хлопая дверью.
Покидая дом, веди себя так, как будто видишь врага. Старое самурайское правило. Следуя ему, не обманешься, даже если ты псих. На улице я немного растерял уверенности − оказывается, разучился бесцельно передвигаться трезвым. Впрочем, была цель. Примерно та же, что у конкистадоров, высадившихся на незнакомый берег вслед за Кесадой и Орельяной в поисках чудес. Та же маниакальная одержимость, упорство и вера, что можно обрести прежде недоступное простым смертным. Что это могло быть? Что угодно, кроме того, что осталось за спиной − по ту сторону океана времени.
А пока вдоль дороги тянулись винные лавки. Казалось, город состоит из одних винных магазинов и пивных баров. Раньше их приходилось искать, а сейчас они были всюду. Деньги в кармане, во вспотевшей ладони, уже превратились в тряпочки, но я продолжал невозмутимо сглатывать слюну, шагая мимо призывно хлопающих дверей вино-водочных, отдающих мне честь, как часовые. Кто-то окликнул в тот момент, когда я подумал, что попал в ловушку. Сначала я испуганно припустил вперёд, но потом остановился и обернулся.
Широко расставив руки, презрев моё намерение убежать, на меня уверенно шёл человек-устрица и его приятель карлик. Эти полулюди плавали по улицам и кварталам, как утки в пруду, иногда заныривая вглубь, чтобы выхватить кусочек посъедобнее. Человек-устрица выглядел, как обычный одутловатый пьяница, но уже успел отсидеть в тюрьме за разбой, и потому имел власть над местными карликами.
Общение с ними приучало воспринимать жизнь, как она есть.
− Не-не-не, я пить не буду! − замахал я руками.
− Никто не будет, − дыхнул в нос перегаром человек-устрица. − У нас и денег всего на пару бутылок.
− Я зашился.
− Врёшь!
− У меня триппер, − как мог защищался я.
− Врёшь!
− Мне все равно нельзя.
− Почему?
− Прошлое гонится за мной, − я безумно округлил глаза.
Человеку-устрице и карлику нравилось, что я псих.
− И что?
− Мне нужна дверь, за которой нет прошлого, − признался я.
− Тогда тебе точно с нами, − подмигнул человек-устрица. − Сейчас мы проведём тебя через эти двери. Давай руки, кореш!
Чудом я увернулся и бросился бежать, а он кричал вслед:
− Вдвойне берет тот, кто берет сразу!
Человек-устрица был прав. Раньше я использовал свои дни, как жетончики, словно сбрасывая их во чрево однорукого бандита, надеясь выиграть большой приз. С того момента, как прошлое стало врагом, моя жизнь изменилась − ничего не оставалось, как взломать сейф времени и вытряхнуть оттуда будущее. Или все-таки прошлое…
На этой мысли я с разбега врезался лбом в рекламный щит, на котором огромная светящаяся пивная бутылка парила над мостовой в окружении пузырьков, словно медуза. Вместо искр я увидел сморщенное от боли лицо, оно обиженно глядело на меня, не вызывая сочувствия.
− Эй, парень, угости сигаретой.
На обочине сидели двое бродяг и переобувались в поношенные башмаки. На первый взгляд они меняли шило на мыло, рванье на обноски. Но в этом весь секрет: меняя хозяина, обноски немного свежеют. Возможно, бродяги знали английскую пословицу «to be in somebody shoes», а также основы симпатической магии; и решили побывать в том же положении, что и прежний хозяин обуви.
Один из бродяг выжидающе смотрел на меня. Я отдал всю пачку. Он спрятал её в карман и предложил:
− Если тебе некуда податься, можешь пойти с нами.
Но я решил, что сегодня буду кружить по городу, как танцор по сцене. По всем улицам узоры моего прошлого − буду их стирать.
Я нестерпимо захотел пить. Нужно было делать выбор.
После ночи Мирадж пророк Мухаммед поднялся на небо, оседлав белую с лучистыми крыльями и человеческим лицом лошадь Аль-Бурак. Там ему предложили вино и молоко. И выпив молока, услышал пророк слова ангела Джабраила: «Ты поступил правильно, ибо, если бы ты выбрал вино, то народ твой сбился бы с истинного пути».
Устав кружить по городу, я присел на лавочку в тенистой аллее и, запрокинув голову, сделал глоток из пакета молока, купленного по случаю выбора пророка Мухаммеда.
− Вот ты где! − услышал я и чуть не подавился.
Голоса прежних любовниц я узнал бы в бреду и сквозь летаргический сон. С Мариной когда-то жили вместе и неплохо проводили время, хотя вряд ли понимали друг друга. Я бредил новым миром, убеждая себя и её, что прошлое вот-вот отвалится, как ступени ракеты, а Марина бредила чем-то другим. Потом она поумнела, бросила меня и удачно вышла замуж.
− С похмелья пьёшь молочко, − зная моё прошлое, уверенно заявила она.
− Нет. Просто теперь пью одно молоко.
− Да ну, − не поверила Марина, сделав постное лицо, как у монашки Терезы де Хусес. – Давно из Москвы?
В ответ я отхлебнул добрую половину содержимого пакета.
− Хочу поговорить с тобой, давай посидим в кафе, − предложила Марина.
Расположились в летнем кафе с верандой, увитой сохнущим плющом. Редкие посетители, выглядевшие так, словно их до вечера положили на антресоли, лениво отправляли в рот вслед за пивом солёные орешки, чипсы и сухарики. Марина заказала два пива, я обмакнул губы в бокал, но пить не стал.
− Мне приснился сон, − шёпотом начала Марина.
Её глаза загорелись блеском опиумного безумца. При всем своём практицизме и желание потреблять исключительно материальное, она обожала мистику. И особенно верила снам. Когда мы жили вместе, в спальне обитала куча разных сонников с молодыми ведьмочками на обложке.
− Тебя подвесили вниз головой за одну ногу, руки связали за спиной, − рассказывала Марина, словно ей открылось нечто больше отпущенного временем, − но лицо у тебя было такое безмятежное, словно ты ничего не замечаешь. Сверху было…
Что же было сверху, я не узнал, хотя и угадал одну из карт Таро. Из небытия соткалась Маринина подруга и прямо у нашего столика. Ей было очень любопытно то, что мы вместе. Можно было даже наблюдать, как в её голове рождается неплохая интрижка.
В моей же голове зазвонил колокольчик, я решил, что это просто звонит в левом ухе, пока не понял, что это сигнал вызова.
− Алле, − негромко произнёс я. − Кто здесь?
− Это я, малыш, твоё прошлое. Куда подевался? Ищу тебя по всему городу.
− Я уже подплываю к Картахене, лучше не ищи меня.
− Нет, ты где-то рядом, я тебя чувствую. Ты ещё трезв, малыш?
− Не твоё дело.
− Значит, трезв, иначе я бы до тебя добралось. Тогда до вечера.
− Батарейкин, ты что ли? − обалдев от разговора, спросил я.
− Сам ты Батарейкин, это я, твоё прошлое. До вечера, малыш. До первой рюмки.
− Не дождёшься!
Но разговор уже прекратился. Пока подруги по-кошачьи осматривали и обнюхивали друг друга, я успел смыться.
Необычное является предзнаменованием часто лишь в глазах смотрящего. Для остальных предмет может представлять совсем иное. Одно время я был уверен, что Лагшмиваре − это великий индийский учитель, а оказалось − это лагерь Шмидта в Арктике. В общем, можете считать меня психом, но мне звонило прошлое, и я с ним разговаривал.
Довольно долго я наблюдал за жизнью, как за кораблём, пущенным внутрь бутылки. Я забрасывал наживку, чтобы выловить чью-нибудь живую душу, а теперь сам мудохался на собственном крючке с пеной у рта. К чему это я? Ах да, прошло то время, когда я с радостью осознавал, что опять пропитан вином и табаком, словно старая весёлая шмара. Теперь я хотел молока. Надо отметить ради справедливости, что я всегда любил чистую воду, квас, зелёный чай, соки и морсы. А пить чью-то кровь меня заставляли обстоятельства.
Отличная выдалась погода, думал я, глядя между крыш на бегущие по небу барашковые облака, как сверху посыпался мелкий строительный мусор. Схватившись за глаза, я сделал несколько судорожных шагов в сторону и чуть не свалился в открытый колодец.
Внизу кто-то копошился.
− Эй, кто там? − позвал я.
− Попался! − раздался из колодца довольный голос.
За мной гонялось только прошлое, и попасться я мог только ему.
− Ты как туда попало? – я присел на корточки, вглядываясь в темноту.
− Тебя подстерегало. Да вот зазевалось и свалилось. Помоги выбраться, − попросила темнота из колодца.
− Да я скорее тебя ещё чем-нибудь присыплю.
− Послушай-ка, дружок, объясни, в чем дело, − взмолился голос. − Чем я тебе не угодило? Между прочим, я именно твоё прошлое, а не чьё-то ещё.
− Да к чему ты мне? − отмахнулся я. − У меня теперь другая жизнь начинается.
− Я тебе покажу другую жизнь! − зачертыхалось прошлое. − Вот вылезу, достану тебя. Тогда посмотрим, что это за другая жизнь.
Я захотел было плюнуть в колодец, но передумал. Помочился чуть в сторонке и пошёл своей дорогой, пересекая город по причудливой траектории. С каждым шагом восторг и свобода охватывали сердце – казалось, я переступаю барьер, державший меня на пороге нового мира. Ничего не замечая, я бродил опьянённый этим чувством.
Улицы начали погружаться в темноту, когда в городе поднялся сильный ветер. Он дул в спины прохожим и люди, точно парусные судёнышки, двигались быстрее, чем обычно. Деревья тревожно махали им вслед ветвями, можно было подумать: с кем-то из них они прощаются навсегда. И только светлые маяки окон, прыгающие между веток, внушали покой.
Повсеместное движение воздуха, который на востоке считается хранилищем жизненной энергии тела, принесло меня к темной башне. Ветер толкал меня до самого порога недостроенной семнадцатиэтажной высотки. Подниматься по мусорным ступеням было тяжело, но сквозь проёмы для окон, подбадривая, светила луна. Иногда чудилось, что она напевает:
На высокой башне много печального ветра…
Оказавшись наверху, я почувствовал, что дул не просто ветер. Он был с лёгким градусом, словно сидр. Он задувал в нос и рот, от чего голова начинала кружиться и по телу бежали мурашки. Я стоял на краю крыши и был уверен, что если меня сдует, то я не упаду и не разобьюсь, а меня унесёт ветром. И буду я − ещё один самый настоящий унесённый ветром. Так ли уж плохо быть Парсифалем, утратившим интерес к физическому существованию? Но молчаливый шатёр звёзд над головой не интересовал ответ на такой вопрос.
О, звезды, управляющие миром! Волшебные лоскуты небесного покрывала. Созвездия Малого Пса, Единорога и Ориона, вашим таинственным вниманием окутан весь мир. Всё кругом пронизано вашим присутствием. Кто бы не устремлял свой взор в ночное небо: начинающий любитель астрономии, мудрый астролог, открыватели белых карликов или простые бродяги, поэты, задравшие головы, любуясь ярким и чистым сиянием. Каждый видит распахнутые врата, которые зовут, зовут…
Так я стоял на краю башни, смотрел вверх, и в моей душе то нарастало волнение, то её охватывал небывалый покой. Услышав вдалеке мелодичный звон, неожиданно я начал икать. Видимо кто-то на земле, а может, на небе вспоминал обо мне. Я же вспомнил лучшее средство против икоты: нужно стоя, не отрываясь, выпить стакан воды, но при этом свои руки сцепить за спиной, а воду пить из рук сестры или матери.
За спиной что-то стукнуло.
− Я же говорило, сынок, что от меня не спрятаться, − прямо в ухо прошептало прошлое и тихонько подтолкнуло в спину.
От толчка я шагнул вперёд.
И полетел над городом, как пёрышко. Моё прежнее тело валялось внизу, размазанное по мокрому асфальту, как икра по чёрному хлебу. Над ним кривлялось прошлое. А я летел над городом, на который хлынул дождь. Я летел, вспоминая, а может, забывая всё, что было раньше.
правда жизни
Вообще-то, я всегда был меланхоличным подонком. Это на словах я трепался о романтике, о высоком и чистом, о вечной любви. И мог, если надо, печально глаза вверх завести и также печально вздохнуть. На самом деле я только и думал, как бы к какой-нибудь красотке в постель залезть.
Гм, это трезвея и отсыхая после загулов, я страдал от неразделённой любви. Мучился душой и телом. Хотя вот вопрос: где она, эта настоящая любовь? Что-то склоняло к мысли, что в бесовском движении городов ей почти нет места. От её присутствия становится тесно в скелете улиц. Здесь всё просто: хочешь иметь − покупай. Или так бери, если в твоей руке власть, и она оправдана законом. И не надо мучиться совестью − чья власть, того и вера.
Однако я не продавал, не покупал и ни во что не верил; я с немым восторгом наблюдал за мировым пиром во время чумы. Мы все помощники смерти и все распространяем ложь, так или иначе, кто-то напрямую, кто-то косвенно. Кто-то сознательно, а кто-то, даже не ведая, что творит. Свет льётся на наши головы, а мы стараемся упаковать его и продать подороже. Наверное, ничто не изменит этот мир, и он свалиться где-нибудь со своей мусорной ношей. И образуется ещё одна грандиозная помойка. А мы будем копошиться в ней, как черви.
Шёл я как-то по улице в таком настроении, мысленно предрекая миру незавидную судьбу, и вдруг увидел молодую женщину, симпатичную и слегка пьяную, как я. Она мне сразу понравилась. Было в ней что-то воздушно-сладкое и доступное, она была как эскимо на палочке.
Женщины не сильно баловали меня вниманием, я не настолько внешне привлекателен, чтобы они не давали мне прохода. Если быть до конца честным, то мало кто заметил бы большую разницу, если бы мою голову, как святому Христофору, поменяли на пёсью.
Выпивая вина, я сам проявлял инициативу.
− Дай-ка я тебя расцелую, сладенькая! − бросился я к женщине, похожей на эскимо, схватил за руку и полез с поцелуем.
− Отвали! − она с маху хлопнула меня ладошкой по губам.
− Ах ты шлюшка! − обиделся я.
И попытался щёлкнуть женщину по носу.
Как по команде, подскочили мужики, проходившие мимо, сбили меня с ног и попинали. Однако не больно, больше для приличия. Исполнили джентльменский долг и ушли.
Поднялся я, отряхнулся. Выплевал пыль и поковылял домой. Почистился, взял у соседа денег в долг, выпил с ним и пошёл ещё купить чего-нибудь. Возвращался той же дорогой и вижу: опять она стоит. И судя по всему, тоже где-то стаканчик пропустила. Но вела себя прилично, стояла ровно и независимо курила.
Подкрался сзади, ладони ей на глаза положил.
− Узнаешь? − игриво спросил я.
Она меня хрясть локтём под ребра, я даже взвыл от боли и со всей дури так её дёрнул за длинные, перекрашенные на сотню раз рыжие волосы, что клок выдрал порядочный. Парень, стоявший рядом, среагировал мгновенно. Скрутил меня, как матерого преступника, дал по почкам и бросил через плечо на клумбу.
Полежал я, покряхтел и пополз по кустам в сторону дома. Ополоснулся, открыл банку пива, включил телевизор и час играл с му.. чудаками на Поле чудес. Я отгадал три буквы и отправился в ларёк за пивом.
Вышел из магазина, чихнул от непередаваемой пахучести летнего вечера, смотрю и глазам не верю. В сумерках неподалёку на лавке сидела она в наушниках, гордо откинувшись на спинку; не спеша пила дорогое пиво из кокетливой бутылочки и покачивала ногой.
От вида этой картины у меня даже какая-то рябь по телу пошла. Нервная дрожь, можно сказать. Какой раз выходил на этот пятачок и натыкался на одну и ту же дамочку. И каждый раз она вся из себя − леденец в блестящей упаковке, одинокая и вполне доступная. Сама судьба, одним словом.
Сглотнул я пиво и потихоньку забрался под лавку, прямо под женщину, выгнул палец и легонько ткнул ей между ног. Она до второго этажа подлетела, бедняжка.
Я лежал под лавкой, корчась от смеха, а она хлестала меня по голове сумочкой. Через пять минут возле нас остановилась патрульная машина с мигалками. Так, подумал я, отсмеявшись, беспокойная ночь в обезьяннике гарантирована. Хорошо, если без мордобоя и костоломства.
Из машины вышли двое в форме и двинулись к нам. Да так вальяжно, словно два педика, идущие на танец.
− Кто это? − спросил сержант, брезгливо указывая на меня дубинкой.
− Это мой муж, − неожиданно ответила женщина.
− А почему под лавкой?
− Я серьгу уронила. Он ищет.
− Так что же вы бьёте его тогда?
− Плохо ищет, − не терялась женщина.
− Да он же пьян у вас в стельку! – не искренне ужаснулся второй.
− Знаю, вот он за все сразу и получает.
− Короче, женщина, тащите его домой, а не то мы заберём, − сказал сержант и пошёл обратно, покачивая бедрами.
Женщина вытащила меня из-под лавки, взяла под локоть и повела во дворы.
− Ты куда, подруга, меня ведёшь? − дружелюбно спросил я.
− На экзекуцию.
− Куда это?
− К себе домой. Пока ты до чёртиков не напился, может, и пригодишься на что.
− Кроме интима, ничего не предлагать.
− А на что ты ещё нужен? Не в ладушки же с тобой играть, − засмеялась она. − Уже поздно, и лучше экземпляра не найти.
− А что же ты сразу не дала себя обнять?
− Вот ещё, я сразу ничего и никому не даю. Сразу я только беру, что мне надо.
− Хм, вот ты какая.
− Все нормальные женщины такие.
− Ну, допустим…
− Помолчи, мы уже пришли.
Дома нас ждал уют, журнальный столик с вином и фруктами. Жила она одна и, судя по обстановке, очень даже неплохо. Имела, наверняка, в городе пару мест, где на неё пахали безмозглые трудоголики, и стригла с их усердия крупные и мелкие купюры.
Она была очень привлекательная, крашеная шатенка с зелёными глазами, лицом похожая на окончательно забуревшую Милу Йович с фигурой греческой вакханки. Она могла бы прослыть очаровательной, но холодный блеск изумрудных глаз выдавал тёртую стерву, которая делает только то, что хочется, и всегда своего добивается.
Толком и выпить не успели, не поболтали, как она в постель потащила.
Своё дело я знал хорошо. Но только мы затеяли нашу полулирическую возню, как на меня снизошло озарение. Это что ж такое в мире происходит? Умная и красивая женщина, как минимум два образования, хватает с улицы первого попавшегося подонка и тащит в койку. А ведь кто-то добивался её по-настоящему, мучился и любил, дарил цветы, безделушки всякие носил и ревновал. А то, может, любовь свела его с ума настолько, что он ночами стоял под балконом и пытался петь серенады. А ему от ворот поворот, мандой по влюблённому сердцу и с первым встречным в постель. Где, спрашивается, справедливость?
− Слушай, − прервал я процесс на интересном месте, − а у тебя был какой-нибудь отвергнутый поклонник?
− А как же. Только почему был? Он и сейчас есть. И не один.
− И он цветы дарил, в любви признавался?
− Да.
− А под балконом серенады пел?
− Нет.
− А ты ему взяла и отказала?
− Тебе-то какое дело? − удивилась она.
− Почему? Почему? − не унимался я.
− Что почему?
− Почему влюблённому поклоннику отказала, а меня меланхоличного подонка с улицы подцепила? Почему?
− Хм, забавный ты, − усмехалась она, стараясь возобновить процесс. − Влюблённому поклоннику сразу душу и сердце подавай. А мне простого секса хочется. Ты уж позволь, мне самой решать, с кем встречаться.
− Тебе волю дай, ты, наверное, и с чёртом переспишь, − зачем-то ляпнул я.
− А ты что, явился мне грехи отпускать?! − она зло сверкнула глазами и выбралась из-под меня.
− Нет, − покачав головой, сделав я невинное лицо. − Просто никак не пойму, как можно без любви совокупляться. Ты что животное?
− О, господи! А сам-то!
− Причём здесь я, у меня жизнь давно не сложилась, − грустно сообщил я. − Да и вообще, пропащий я человек. Но ты… Такая милая.
− Пошёл ты! Милый.
− Ха! Вот как! Вот она ваша правда жизни! Как на ладони! Клубки совокупляющихся змей! В ваших тухлых местах вряд ли найдётся место любви! Всё кругом пропитано фальшью! − возмущался я и для убедительности добавил слова великого джазмена: − Пристрели! Пристрели меня, пока я счастлив!
− Эй! Ты чего! Ненормальный?! − возмутилась она.
− Почему ненормальный? Очень даже нормальный! − паясничал я. – Может, я тоже когда-то в любви нарвался на такую же стерву. Я к ней с чувствами и дымящимся сердцем, а ей смешно. Теперь вот тоже без печали чужими чувствами подтираюсь.
− Ты чего выступаешь?! Козел! − взорвалась она не на шутку.
− Я не выступаю, просто хочу понять, есть здесь любовь или нет.
− Ну ты и придурок!
Она с силой оттолкнула меня, и я скатился на пол.
− Не повезло мне сегодня, − вздохнула она. − Кретин какой-то попался. Слышь, ты, проповедник, одевайся и вали отсюда.
Она закурила сигарету и уставилась в точку на потолке − поза неудовлетворённой женщины. Я молча нацедил бокал вина и выпил залпом. Посмотрел с грустью на созвездие между ног и, не отрывая глаз от созвездия, зачем-то спросил у женщины:
− Тебя хоть как звали-то?
− Катись, я сказала, мудила! − отреагировала она.
Я глотнул пару раз из горлышка и оделся как ни в чем не бывало. Правда, на пороге не выдержал и признался:
− Мне сегодня, вроде как, тоже не повезло, озарение это совсем некстати пришлось. Хоть бы часом позже или утром. Н-да… Ну ты извини. Пока.
Она даже не глянула в мою сторону.
На улице было ни души, ночь выкрала всех людей. А может, их и не было никогда, и этот город всегда был пуст. Мёртвый пустой город, свалившийся за обшлаг вселенной, или просто «мазар» − могила.
− И чего это на меня нашло, зачем я на неё набросился? − вспоминал о рыжеволосой дамочке. − Ешь виноград, а чей он, не спрашивай.
Добрел я до дома, всё больше впадая в уныние и тоскуя. Сел в одиночестве у окна и допил всё, что имелось. Поздно, а сна ни в одном глазу. Тогда я лёг, не раздеваясь, и долго лежал с открытыми глазами. Как вдруг нестерпимо захотелось поговорить с Богом. Откровенно. О справедливости. У меня даже в спинном мозге зажгло от острого желания обсудить такую интересную тему.
Он долго не хотел даже слушать меня, пока по моим щёкам не покатились слезы. Тогда Он усмехнулся где-то внутри и тихо шепнул. Мол, успокойся, сынок, чего ты ноешь, и о какой, вообще, справедливости ты спрашиваешь, если у каждого своя правда жизни. И каждый из своего котелка эту правду и хлебает.
− Так что же делать-то? − спрашивал я. − Где искать хотя бы отблески любви?
− Поезжай к ангельским шлюхам, − посоветовал Он.
Только мы разговорились, как его позвали где-то ещё, и Он сразу ушёл. А я продолжал говорить и только на рассвете понял, что говорю сам с собой.
