Czytaj książkę: «Шанс его жизни», strona 3

– У меня докторская степень по социологии. Я долго изучала людей.

Затем она прибавляет:

– К тому же я много, очень много играла в игру «Семь семей».

Внезапно встает женщина, и на этот раз Сарра ничего не говорит. Каблуки женщины стучат по каменным плитам и эхом отзываются в огромном здании, наполненном тишиной и скорбью. Она занимает место за кафедрой и порывистым движением разглаживает стопку мятых листов. Потом она делает глубокий вдох, резко выдыхает, как человек, который собирается прыгнуть с обрыва, и начинает говорить.

– Я хотела что-нибудь написать… Стан, наверное, посмеялся бы надо мной. Мне никогда не удавалось написать ни строчки. Он писал за меня сочинения, а я делала за него домашние задания по математике в лицее.

Она останавливается, делает небольшую паузу, переводит дыхание.

– Согласитесь, надо быть полным нулем в математике, чтобы умереть еще до того, как тебе исполнилось сорок лет.

Ее голос срывается, а глаза теряются среди росписей на потолке нефа.

– Умереть от сердечного приступа, когда у тебя такое сильное сердце, сердце, которое так любит биться и становится больше с каждой новой встречей, нет, тут что-то не так с расчетами, Стан. Надо было заставить тебя хорошенько потрудиться над этими вероятностями. Ты бы сам увидел, что у тебя ничего не сходится. То, что, вопреки всякой логике, выпало тебе, должно было случиться с кем-то другим. Простите, я не это хотела сказать… я… мне не хватает слов, чтобы описать боль, которую я чувствую сегодня, и мои мысли, конечно же, с Эмили. Она решила не приходить сегодня, и я полностью понимаю ее, учитывая ее положение. Мы всегда будем рядом с ней и с ее малышом, который появится на свет в ближайшие недели.

Станислас поворачивается к Сарре, чтобы убедиться, что она услышала то же самое, что и он. Но она, кажется, отсутствует, погрузившись в разговор, который ведется на скамье прямо перед ней. Мужчина только что произнес несколько слов на ухо своей спутнице. Это был шепот, чтобы никто другой не услышал, но Сарра все равно уловила его: «По правде говоря, он не хотел этого ребенка. Это она настояла».

16

Они не последовали за процессией на кладбище. Сели на террасе ресторана. Она заказала два кофе, – тебе американо, правильно? – и Станислас кивнул, немного удивленный. Они никогда не пили кофе вместе.

Она объясняет, что в жизни нет волшебства, есть только информация, которую нужно уметь считывать. Бóльшую часть ее можно найти на лицах людей, в интонации их голоса, ритме дыхания, в напряженности взгляда. Также нужно учитывать манеру одеваться, жесты, слова, которые они используют, акцент. Она всегда чувствовала такие вещи. Уже в школе она могла определить, кому накануне подарили велосипед, а у кого бабушку только что положили в больницу. Это едва заметно, и она могла бы не обращать на это внимания. Но она ничего не могла с собой поделать, ей нравилось выигрывать, и она заметила, что именно наблюдательность часто приводит к победе.

– Знаменитая игра в «Семь семей», – бросает он насмешливо.

– Именно. Когда просишь у кого-то карту из семьи кроликов, а у него нет ни одного кролика… Понимаешь?

– Э-э-э… да.

– Сначала на долю секунды возникает непонимание, а потом человек осознает, что его реальность – это вовсе не реальность.

Она замолкает и молча помешивает кофе.

– В жизни нужно уметь отличать тех, у кого есть карты кроличьей семьи, от тех, у кого их нет.

Станислас неожиданно для себя разражается громким смехом.

– Это и есть твоя философия жизни?

– Нет, моя философия жизни заключается в том, чтобы вообще не иметь никаких карт.

Она ставит свою пустую чашку на стол.

– Ну что, пошли?

– Куда?

– К твоему тезке.

– К кому?!

– Сейчас все у его родителей. Там организовали поминальный обед. Они живут на улице Луи Брайля. Я слышала, как его мать говорила об этом.

– А у него какой адрес?

– На другом конце города.

– Как ты узнала?

– Я прислушивалась.

Он смотрит на нее несколько секунд, она не отводит глаз и не моргает.

– Врешь.

Он сам не знает, почему так сказал. На самом деле он так не думает, по крайней мере не знает, он просто не задавал себе этот вопрос. Это слово само вырвалось наружу. Он не контролирует того, что происходит, того, что он слышит, и того, что влияет на него помимо его воли. Ему всегда нравилось вычислять вероятность. Неужели это и спасало его? Все это время? Возможно. Но до каких пор? Он понятия не имеет. Как и не имеет понятия, лжет ли Сарра. Сначала она никак не реагирует, потом ее бровь приподнимается, а на правой щеке появляется ямочка. Она глубоко вздыхает.

– Я вспомнила парочку грабителей, которые несколько лет назад попали в заголовки газет. Они орудовали во время похорон. Читали некрологи, а потом искали в телефонной книге адрес умершего. Они были уверены, что в это время никто не явится к нему домой.

Он хочет что-то сказать, но она прерывает его.

– Я знала, что, если скажу это тебе, ты не согласишься.

– Я и не соглашаюсь.

– Ну вот.

Сарра делает небольшую паузу и продолжает.

– Мы не собираемся ничего брать или трогать. Мы просто посмотрим.

– Но зачем тебе это?

– Ты знаешь Шарля Пеги?

– Нет.

– Шарль Пеги сказал: «Сорок лет – ужасный возраст. Это возраст, когда мы становимся теми, кто мы есть».

Она не дает ему времени на ответ, просто встает и уходит.

17

Старенький «Твинго» цвета зеленого яблока припаркован в нескольких метрах, одним колесом на тротуаре, а бампером вплотную к знаку «Стоянка запрещена». На правой дверце вмятина, с обеих сторон кузова видны следы повреждений. Засунув руки в карманы, Станислас изучает общее состояние автомобиля.

– Я перестала пользоваться стоянками, – говорит она, вытаскивая штрафную квитанцию из-под щетки дворника. – Мне надоели протоколы, вранье и споры, которые всегда заканчиваются разделением ответственности. Я не люблю делить ответственность.

Центральный замок не работает, поэтому Сарра открывает переднюю дверь ключом, садится на место водителя и тянется через весь салон, чтобы открыть дверь Станисласу изнутри. На сиденья навалена куча вещей: одежда, бумажные пакеты, пустые бутылки из-под воды, книги, журналы, начатая пачка печенья. Есть даже фигурка королевы Англии, которая покачивает головой и машет рукой на панели управления.

– Ты здесь живешь?

– Тут где-то должен быть большой конверт, – говорит она, запуская двигатель. – Возможно, под твоим креслом. Можешь посмотреть?

Станислас осторожно проводит рукой по полу машины.

– Этот? – говорит он, показывая свою находку.

– Да.

– Что мне с ним делать?

– Засунь его в мою сумку. Всё? Ты пристегнулся?

Не дожидаясь ответа, она трогается с места.

⁂

Сарра паркуется перед небольшим трехэтажным зданием, расположенным за квадратом травы с несколькими выжившими цветами. Ступеньки ведут к старой деревянной двери, возле которой висит домофон с тремя табличками. На одной из них указано имя – Станислас Желен.

Здание узкое и кажется зажатым между двумя большими домами, которые вот-вот проглотят его. Улица пустынна. Поблизости никого, не слышно даже шума машин.

– Давай перейдем на ту сторону улицы, – говорит Сарра.

Она прислоняется к невысокой стене, скрещивает руки и поднимает лицо к небу, чтобы поймать солнечный луч.

– И что дальше?

– Ждем.

Помедлив несколько секунд, Станислас прислоняется рядом с ней.

– Что заставило тебя вернуться в Дижон?

– Жизнь, – отвечает она, не открывая глаз.

– Сарра…

– Я расскажу тебе. Но не сейчас. Я… я не готова, – вздыхает она.

Их разговор прерывает металлический лязг. Из-за угла появляется старушка с сумкой-тележкой. Сарра мигом выпрямляется и бросается к ней.

– Подождите, я вам помогу!

Станислас наблюдает, как она одной рукой хватает тележку, взбегает по ступенькам, оставляет покупки перед дверью, возвращается, подбирает выпавший лук-порей, снова поднимается, опять спускается, протягивает руку женщине, поддерживает ее на каждой ступеньке, заставляет себя притормозить, улыбается, дает ей вставить ключ в замочную скважину, ждет, улыбается, придерживает дверь, пропускает ее, входит вслед за ней, выглядывает, машет Станисласу, беззвучно выговаривает «давай быстрее» и «третий этаж», указывает пальцем наверх и исчезает.

Он подчиняется – не знает почему, но подчиняется. С тех пор как он снова увидел эту девушку, он делает все, что она скажет. Он поднимается по лестнице, считая ступеньки. Его это успокаивает. Поэтому он считает. У входной двери в квартиру к нему присоединяется Сарра.

– Ну, и что теперь? Что будем делать? – спрашивает он.

– Я видела один ролик, – говорит она.

Она проводит рукой по двери и думает.

– Это дверь с трехточечной системой запирания. Дверной блок с защитой от отжимов и бронированной ручкой.

– И?

– Дверь просто захлопнули, – добавляет она с уверенностью человека, который на самом деле ничего не знает.

Она тут же достает из сумки тот самый большой конверт. Движения ее стремительны, но Станислас успевает заметить, что в нем лежат рентгеновские снимки. Сарра делает глубокий вдох и вставляет один из снимков в дверной косяк, одновременно надавливая на дверь. После нескольких беспорядочных манипуляций дверь открывается.

⁂

– А если бы ее не просто захлопнули? Что бы мы делали?

– Не знаю. Я никогда не составляю списков из «если».

Станислас смотрит на нее. Он сам только этим и занимается. Списки. У него даже есть список списков, которые он хотел бы составить, и в том числе список «если». Эти «если», кстати, сводят его с ума, а порой мешают принимать решения. А что, если? А что, если он пойдет по этой дороге, а не по другой и ветка дерева упадет ему на голову? Что, если он попросит мать забрать для него посылку, а по дороге ее собьет машина? Что, если он в последнюю минуту согласится пойти на концерт, а там какой-нибудь сумасшедший захочет всех убить? Он иногда так рассуждает. Часто.

Они стоят на пороге, но никто из них не осмеливается ступить внутрь. Паркет может скрипнуть, и шум напомнит им, что они оскверняют это место. Но в тишине их нерешительности слышится тиканье часов, и Станислас наконец делает шаг вперед. Он ненавидит этот звук, который погружает его в скуку воскресных дней его детства, в эти бесконечные часы ожидания, когда пройдет время. Механизм маятника или двигатель болида «Формулы-1», который часами крутится по трассе, – стоит ему подумать об этом, и у него появляются признаки панической атаки.

– Ничего не трогаем, хорошо?

– Конечно, – отвечает она, осторожно ставя на место деревянную коробку.

Небольшая гостиная, красный диван, синее кресло, желтые подушки. Грань между хорошим и плохим вкусом, узкая граница, созданная теми, кто принимает решения за других. На белом деревянном столике брошено несколько журналов, полки заставлены безделушками. Всем тем, что Станислас всегда считал бесполезным хламом.

– Наверное, он был не очень разговорчивым, – говорит Сарра.

– Почему ты так решила?

– Вон, смотри. Саксофон.

– И что?

– Не знаю, но часто ли тебе доводилось беседовать с саксофонным мундштуком во рту?

– Нет, но я и не играю на саксофоне, – отвечает Станислас. – Было бы глупо специально засовывать мундштук в рот, чтобы разговаривать с людьми.

Она долго смотрит на него, потом отворачивается.

Станислас продолжает осмотр и направляется к холодильнику. Он разглядывает карточки, прижатые магнитами: рождение, свадьба, открытка из Таиланда, еще одна – из французских Ландов. Четыре фотографии из фотобудки: мужчина и женщина, она с коротким каре и длинной линией подводки глаз. Должно быть, это Эмили.

– Недавно вместе, – говорит Сарра, глядя через плечо на четыре фотографии. – Меньше года.

– Сомневаюсь.

– Точно, точно. Вот дата. Семь месяцев назад. Видишь, как он смотрит на нее на последнем снимке? И потом, они целуются на самой первой фотографии. Если люди целуются с первой вспышкой, значит, они влюблены настолько, что забыли, как глупо они выглядят. А если они целуются на последнем снимке, это говорит о том, что они подошли к концу съемки и только тогда вспомнили: «А что, давай на этот раз поцелуемся». Разум напоминает, что нужно сделать.

– Она беременна…

– Не обязательно быть вместе целую вечность, чтобы решить завести ребенка.

Она открывает дверцу холодильника.

– Холодное шампанское. Тысяча поводов для праздника. Точно, отношениям меньше года.

⁂

В углу гостиной Станислас замечает на полке стеклянный графин. Внутри десятки и десятки кусочков бумаги одинакового размера. С большой осторожностью, стараясь не коснуться края, Станислас достает кончиками пальцев один из них. Это прошлогодний лотерейный билет, на котором нет ничего, кроме одной строки из шести чисел. Он снова запускает руку в кувшин – на этот раз это билет от субботы четырнадцатого сентября тринадцатого года, и снова одна строка из тех же чисел. Он делает это снова и снова.

– Сарра, иди посмотри.

Она подходит к нему сзади.

– Я думала, что нельзя ничего трогать.

– Каждую субботу всю свою жизнь этот человек играл в лотерею, – говорит он, не обращая внимания на замечание. – Всегда на одни и те же номера.

Она берет один билет и читает вслух.

– Шесть, восемнадцать, девятнадцать, тридцать, сорок три, два.

– Ты думаешь, это что-нибудь значит?

– Дата рождения, свадьба, ребенок, второй ребенок, э-э-э… размер обуви и количество рук.

Станислас улыбается, но в глубине души эта находка его удручает.

– Что такое? – спрашивает она.

– Жизнь – всего лишь список из шести хороших воспоминаний.

Он обводит глазами комнату, и его взгляд натыкается на корзину с фруктами, в которой лежат яблоки, груши, бананы.

– Шесть хороших воспоминаний, затерянных среди бесконечного множества плохих, – заключает он.

⁂

– Ты просто зануда и нытик, – говорит она.

Они бок о бок идут к машине.

– Ерунда.

– Еще какой нытик.

– А чему радоваться, Сарра?

– Каждую секунду в мире умирает один целый и восемьдесят одна сотая человека. Это сто девять в минуту и почти сто пятьдесят семь тысяч в день. А если сложить за год, то получается примерно пятьдесят семь целых и три десятых миллиона смертей.

– Это я-то нытик?

Она пожимает плечами.

– Рождается больше.

Она открывает дверь машины и перед тем, как сесть, добавляет:

– И мне кажется, что смертность Станисласов Желенов довольно высока, а у тебя все очень даже неплохо.

18

1992–1993

Сарра выросла с матерью в маленькой квартире площадью в двадцать восемь квадратных метров на окраине Дижона. Автобус номер пятнадцать останавливался у самого подъезда их дома, и его маршрут в немалой степени определил большинство решений в ее жизни. Ее среднюю школу, гимнастику, а не гандбол, Манон, а не Люси. Это тоже было поле возможностей. Автобусный маршрут.

Тем не менее Сарра ни в чем не нуждалась: ее мать между отдыхом и покупкой мебели всегда выбирала отдых. Журнальным столиком им служила картонная коробка, но зато каждый год они вдвоем проводили лето в кемпинге у небольшой деревушки, менее чем в пятидесяти километрах от дома. Они сменяли обстановку, и этого было вполне достаточно.

У них было много воспоминаний, но не было ничего, на чем они могли бы их хранить и демонстрировать. Мать говорила: «Информацию надо хранить в памяти», и это было правдой: шум ветра, треплющего их оранжево-голубую палатку, запах надувного матраса и ощущение спального мешка на коже – все это нельзя было вставить в фоторамку.

Память была навязчивой идеей матери. Чтобы тренировать ее, она регулярно переставляла вещи, так что им обеим приходилось заново привыкать. Однажды сахара не оказывалось на месте, и это означало, что его там больше никогда не будет. Всю свою жизнь Сарра практически на любой свой вопрос получала от матери ответ «ищи». И, возможно, сегодня это то, что она умеет делать лучше всего. Искать.

Поэтому, когда ее мир рушился, когда она не знала, на что ориентироваться, она так и делала. Искала. В своей памяти, в памяти других.

Иногда она находила. Но с трудом понимала, что именно.

Этажом ниже, почти под их квартирой, жила женщина примерно того же возраста, что и ее мать. Кларисса. Кларисса Белькур. Она жила одна, работала в большом стеклянном здании неподалеку, в шести автобусных остановках, и каждое утро аромат ее духов, как запах горячего хлеба, поднимался по лестнице и добирался до их двери. Сарра часто встречала эту женщину с грустной улыбкой или счастливой грустью, и они обменивались несколькими словами. Кларисса всегда находила время, чтобы спросить, все ли у нее хорошо и как идут дела в школе.

Однажды одна из соседок позвонила в их дверь, в руках у нее была формочка со свежеиспеченными кексами. В их доме было принято иногда готовить несколько больше, чтобы иметь хороший повод поболтать с соседями. Сарра вполуха слушала разговор, делая домашнее задание.

– Вы знаете мадам Белькур, которая живет этажом ниже? Ту, чей муж выпрыгнул из окна.

– Я очень хорошо знаю, кто такая мадам Белькур, – ответила мать тихим, но твердым голосом.

Закрыв дверь, она подошла и села рядом с Саррой. Она ничего не упомянула о самой драме, а просто сказала дочери:

– Я знаю, что отныне каждый раз, как ты будешь встречаться с мадам Белькур, этот образ будет заслонять все прочее в твоей голове. Он перекроет все – ее новую одежду, ее хорошее настроение, то, что она тебе говорит. Драмы стирают людей. Вот почему, Сарра, никогда не забывай… Самые страшные вещи всегда нужно говорить последними.

Она помолчала, подумала и прибавила:

– А если есть возможность, не говорить вообще.

19

2015

Станисласу часто приходила в голову мысль: стареть – значит встречать все больше и больше людей моложе себя. На прошлой неделе он наткнулся на статью, в которой говорилось, что медианный возраст мужчин во Франции, то есть возраст, при котором людей моложе столько же, сколько и людей старше, составляет тридцать девять целых и девять десятых лет.

Через три недели он перешагнет этот рубеж.

Лоран уже три года находится на той стороне. Ему наплевать. Достаточно не менять число тридцать девять в приложении для знакомств, и дело в шляпе. Кстати, «дело в шляпе» – его любимое выражение.

– Я виделся с Саррой.

– Да? Ну и как? Не ахти, правда? – спрашивает Лоран.

– Ты веришь в удачу?

– Трудно сказать. По-моему, это похоже на веру в Бога, если честно.

– То есть?

– В него верят, когда он нужен. А мне в данный момент удача не очень нужна.

Лоран сгибает руку под прямым углом и целует свой бицепс.

Иногда, глядя на него, Станислас вспоминает Патрика Бейтмана, персонажа фильма «Американский психопат». Зачесанные назад набриолиненные волосы, квадратный подбородок, тонкие губы. Лоран даже носит, как герой фильма, майки-безрукавки, которые просвечивают сквозь его идеально отглаженные рубашки. Он ходит в спортзал три раза в неделю, следит за тем, что ест, и чуть меньше – за тем, что пьет. Станислас знает, что его друг посещает косметолога, чтобы удалять мешающие ему волоски, но никогда в этом не признается. Его самоуверенность на первый взгляд может показаться чрезмерной. Он легко, с первых же минут знакомства, выкладывает полный список своих успехов и вполне может объяснить кардиологу, где находится сердце. Чтобы разобраться в этом персонаже, нужно запастись терпением, и зачастую терпение людей имеет свои пределы. Для Станисласа это не проблема. Терпение и наблюдательность всегда были его качествами. Прежде всего, он понимает, что детство Лорана прошло под гнетом крайне строгого, даже жестокого отца, а если что и накладывает отпечаток на жизнь человека, так это детство. Поэтому он оправдывает друга.

– Ты не ответил насчет Сарры. Как она? – настаивает Лоран.

Станислас вспоминает, как прошлым вечером, перед тем как расстаться, он задал Сарре вопрос, который весь день не давал ему покоя:

– А если бы не появилась та старушка с тележкой? Если бы она не открыла нам первую дверь?

– Ну, это и есть удача. Ты веришь в удачу?

– Не знаю.

– Всегда нужно верить в удачу. Только так можно заставить ее существовать.

Станислас делает глоток пива. Он всегда думал, что нужно быть удачливым, чтобы поверить в везение, но с тех пор, как снова увидел Сарру, больше в этом не уверен.

– Она… она особенная, – наконец произносит он.

Он всегда это знал.

20

1992–1993

После вечеринки у Гийома Боссара ничего особенного не произошло. По крайней мере, не сразу. Половина класса была под домашним арестом на три месяца, и в любом случае ни один из родителей больше не разрешал устраивать вечеринки под своей крышей. Эрика нашли полуголым и без сознания на одном из шезлонгов у бассейна. Его и признали виновным в безобразии с вольером. А поскольку он ничего не помнил об этом вечере, его слабой защиты – «может, это был я, а может, и нет» – оказалось недостаточно.