Czytaj książkę: «Последний пионер»
© Шимун Врочек, текст, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Вместо пролога. Наш звездолет
«Стажеры», Стругацкие. Что делает мир Полдня таким реальным? Работа. Вот это ощущение, что, пока люди вокруг едят, шутят, выясняют отношения, носят свои пиджаки, где-то там, за кадром, идет гигантская, мощная, неумолимая работа всего человечества; работа, направленная вперед, сквозь парсеки и препятствия, сквозь боль, тернии и даже самих творцов, сквозь километры и километры ледяной космической пустоты, сквозь астероидные пояса, галактики и туманности, туда – в глубину космоса. К далеким и ярким звездам. К сияющей и великой цели, ради которой стоит жертвовать жизнью и здоровьем, и душевным спокойствием, и сном, и отдельной человеческой мечтой, и чем-то еще.
На первый взгляд работа эта незаметна, ее словно нет. Читаю сейчас «Стажеров» Стругацких. В кадре опять кто-то шутит, читает книги, охмуряет девушку или ловит ворон, ничего явного, но все время пятками, мышцами, всем телом ощущается вибрация, настолько гулкая, что отдается в кость. Эта вибрация живет в тебе. В каждой частичке твоего тела.
Ты и есть эта вибрация.
Словно все люди находятся на палубах огромного космического лайнера и где-то далеко за стеной и переборками работает мощный тысячереакторный двигатель. Это идет работа будущего. Наш космолет вперед летит. Время – вперед. Интересно. В детстве у меня тоже было такое ощущение. Только не в книге, а наяву. Я ощущал эту работу, эту палубу пятками и всей душой…
Шли восьмидесятые годы. Мое детство.
Кто-то тогда жил в «совке». Мучился от дефицита и мечтал свалить в Америку. Я нет.
Я жил в корабле, летящем в будущее.
Я не дергался и не торопился.
Я рос и умнел. Читал книги и занимался спортом. Играл с друзьями и один. Ел манную кашу с комками, мандарины раз в год, холодные макароны в школьной столовой, больше похожие на трубопрокат, чем на еду. Я знал: все трудности временны.
Однажды придет мое время встать в ряды экипажа. Занять свое место по штатному расписанию. Перенять рычаги и штурвалы из умирающих рук.
И когда придет это время, я буду достоин великой чести.
О капитан, мой капитан.
Я как-то даже в этом и не сомневался…
Наш звездолет вперед летит.
Иногда этого ощущения мне очень сильно не хватает.
I. В холода, в холода
Правильный воробей
1981 год, Советский Союз, Нижневартовск
Ничто так не портит тебе жизнь в детском саду, как хорошая память.
Все детство я, как проклятый, учил и рассказывал стихи, участвовал в куче чужих утренников, играл в сценках, плясал и даже учился вальсировать в тихий час. С девчонкой! Бездну моего падения не измерить, не осознать.
Часто, когда мои друзья собирали космический корабль из офигенного набора, меня вели, как на расстрел, в музыкальный зал. На занятия. Вот и в этот раз – стоило мне начать собирать «Аполлон» для стыковки с «Союзом», как… бум, бумм, бум!
Я услышал шаги командора.
Мое сердце замерло.
– Мне нужен Овчинников и Мальгин, – сказала музыкальный руководитель. Мы с Лешкой обменялись обреченными взглядами. Третий наш друг, очкарик и умник Серый, который впоследствии придумает игру о подводных чудовищах, ухмыльнулся. Он оставался в игре. Он прикрепил космонавта к тралу.
– А Паганель будет играть Кукушку, – добавила муз. руководитель.
Лицо Серого вытянулось.
Мы с Лешкой злорадно рассмеялись.
Справедливость – это не когда всем одинаково хорошо, а когда всем одинаково плохо.
Кстати, сценка, в которой мы должны были играть, тоже оказалась о справедливости.
История проста. Дано: скворечник. В нем живет Синичка (Лешка). Но прилетает злобный Кукушка (Серый) и выгоняет Синичку на улицу. А сам заселяется в скворечник. В общем, откровенный рейдерский захват с нанесением побоев и моральным унижением. Синичка горько плачет. Мимо летит Правильный Воробей (это я). Чего ты плачешь, Синичка? Вот такая фигня, брат Воробей, говорит Синичка. Помоги, ты ж старый опер. И Воробей берет нунчаки и идет разбираться с Кукушкой (ладно, про нунчаки я наврал).
– Выходи вон! – говорит Воробей и грозно машет крыльями на Кукушку. А потом еще как-то мощно морально воздействует на хулигана.
Кукушка в итоге пугается и улетает, посрамленный. Синичка возвращается в скворечник. Справедливость торжествует.
– Спасибо, храбрый друг Воробей, – говорит Синичка-Лешка. И его длинные, как у девчонки, светлые ресницы благодарно опускаются. А Воробей-без-имени улетает в сторону заходящего солнца. Конец.
В общем, трогательный момент. Муз. руководитель сама чуть не расплакалась от своего драматургического мастерства. Возможно, ей казалось, что это практически опера «Евгений Онегин», только Онегин и Ленский в последний момент бросают пистолеты в снег, обнимаются, поют баритоном и тенором, а потом идут ногами пинать Дантеса (ладно, тут я тоже наврал).
Мы пришли в музыкальный зал и начали репетировать.
Лешка все время забывал текст. Он вообще, узнав о своей роли, как-то поскучнел лицом, а потом даже сделал попытку взбунтоваться. Мол, лучше я буду играть Воробья или Кукушку, чем этого… Синичку.
Муз. руководитель внятно объяснила Лешке, что у каждого актера свое амплуа. И не дело пытаться влезть в чужие валенки (эту историю я тоже как-нибудь расскажу). Вот посмотри на него (это про меня) – какая синичка с таким честным упрямым лицом Мальчиша-Кибальчиша? Такая синичка скорее удавится, чем сдаст родной скворечник буржуинам. Что это за история, в которой синичка три месяца скрывалась в развалинах скворечника, питалась комбикормом, а по ночам убивала кукушек SS? Точно не наша. А посмотри на этого (это про Серого) – он же вылитый профессор Мориарти! А надень очки – Паганель, что лучше, но тоже мимо образа синички. Его выгони из скворечника, он даже не заметит и пойдет классифицировать морских млекопитающих. Кому это надо?
Синичка должен быть трогательным, ранимым и лиричным. Чтобы зрители ему сочувствовали.
Лешка увял.
Он, конечно, не знал, что через пару месяцев я ударю его по голове рукояткой игрушечного нагана до крови, но все равно чувствовал в словах муз. руководителя какой-то подвох.
Мы репетировали дальше. Лешка бубнил и угрюмо хлопал ресницами, иногда забывая текст, я махал крылышками, голос мой звенел как набат, а Кукушка злодействовал. Серому понравилось быть плохим. У него обнаружился пугающе гипнотический взгляд (просто без очков он плохо видел), а язвительность уже имелась природная. В процессе выяснилось, что играть этот спектакль мы будем три раза. Три! Один раз у малышей, второй – в старшей подготовительной группе, а третий, финальный, на утреннике в своей группе. Понятное дело, нас это не обрадовало.
Но деваться было некуда.
Спустя несколько репетиций, подгонки костюмов (нам просто надели бумажные обручи с нарисованными птицами), наступило время премьеры.
Младшая группа. Гул голосов, звуки пианино. Мы вошли. Малыши сидели по скамейкам, как нахохлившиеся замерзшие воробышки. И смотрели на нас испуганными круглыми глазами. Мой Правильный Воробей выглядел рядом с ними Кинг-Конгом. Деревянный домик, изображающий скворечник, уже стоял в центре зала.
Спектакль начался.
От страха Лешка порозовел и вспомнил слова (со мной в бытность на актерском всегда было наоборот).
– Я Синичка, маленькая птичка… – и т. д.
Прилетел Кукушка и лестью, хитростью, наглостью, а потом и силой отнял у Синички скворечник.
– Это мой дом! – возопил Синичка жалобно. Он стоял маленький, белобрысый. Его было смертельно жалко.
Кукушка в ответ зловеще расхохотался. Удачно вышло, у меня даже мороз пополз по коже. Пара малышей заплакала.
– Не плачь, Синичка! Я помогу твоему горю! – сказал я храбро и полетел в бой.
Зрители оживились. Повскакивали со скамеек.
– Выйди вон! – закричал я Кукушке.
– Дай ему! Стукни его! – кричали малыши.
В этом муз. руководитель оказалась права – Лешка вызывал сочувствие. Даже когда он все-таки забыл текст и муз. руководителю пришлось ему подсказывать, Леша только стал ближе к народу. Мелкие прониклись к Синичке и всячески за него болели. Ситуацию они переложили на себя, поэтому вмешательство Правильного Воробья вызвало бурю восторгов. Я сердито наседал на Кукушку и яростно махал крыльями. Мелкие вопили и радовались. Кукушка позорно бежал. Аплодисменты. Я был – герой.
После утренника я честно сфотографировался с кучей мелких. Я терпеливо стоял, пока родители щелкали «Зенитами» и «Сменами-М», а малыши преданно заглядывали мне в глаза. Я был такой коллективный старший брат. С таким ничего не страшно, думали мелкие. Думаю, в тот момент я почувствовал легкий «комплекс самозванца».
Родители мелких подходили и говорили, что мы хорошо играли (особенно Лешка), но нас это не трогало. Мы были словно группа трагиков МХАТ, отрабатывающая повинность на корпоративах. Космические инженеры на картошке. А нас хвалили за умение надувать шарики и сбор с куста… тьфу.
С Лешкой тоже фотографировались, а Кукушку мелкие боялись. Встретив его расфокусированный взгляд, малыши ежились и прятались друг за друга. Так что вокруг Серого было пустое пространство.
Потом нам вручили подарки – такие же, как у малышей. Мы с парнями оглядели цветные пирамидки и пожали плечами. Ээ… это зачем? Ну, хоть конфет дали, правда, почти все с белой начинкой (такие я не ел, только с черной).
Затем была старшая группа. Подготовишки смотрели на нас как на мелких клоунов, но тоже повеселились, глядя спектакль (особенно когда Лешка традиционно забыл слова, а я атаковал Кукушку). И даже сфотографировались с нами после – в основном девчонки. В этот раз нашей труппе тоже вручили подарки – такие же, как для старших. Маленькие счеты и конфеты.
И наконец, настал день финального спектакля. Это был утренник нашей группы.
Мы вышли вальяжно и раскованно, словно опытные комедианты, и отыграли влет, как по маслу. Лешка даже ни разу не забыл текст.
Все закончилось.
Я стоял, опустошенный, когда к нам подошла муз. руководитель. Я поднял взгляд.
– Это провал, – сказала муз. руководитель надломленным голосом. – Боже мой!
Я посмотрел на нее с недоумением. Что?
– Как замечательно вы выступали у малышей и у старших… а тут! Тут!
Я все еще не понимал. Каторга закончилась, мы могли вернуться в группу и играть в космический конструктор. Разве это не здорово? По-моему, прекрасно. А еще нам дали машинку и конфеты (и даже пару с черной начинкой).
– Вы так здорово играли первые спектакли. А сейчас – Кукушка забыл расхохотаться и залезть в домик, Воробей не хлопал крылышками, а Синичка… – Муз. руководитель на мгновение задохнулась. – Синичка, когда его выгнали из скворечника… стоял, руки в карманы, и улыбался!
Муз. руководитель закрыла лицо руками.
Это сейчас я могу понять ее режиссерскую боль, а тогда цинично пожал плечами. Подумаешь.
Мы с парнями переглянулись и пошли в группу. Нас ждали космос, «Союз-Аполлон» и макароны с подливкой.
В общем, так я заболел театром (ладно, я опять наврал. Это случилось намного позже).
А справедливость все равно торжествует. Это я к тому, что вальсировать с девчонками оказалось не так уж плохо… Но до девчонок, стихов и театра еще нужно было дорасти.
Солдатики
А еще сначала нужно было родиться. И в этом мне здорово помогла советская армия. Дело было так.
Урал, город Кунгур. После школы отец закончил техникум по разделу «Связь и радиотехника», что соответствует очень нужной воинской специальности. В военкомате отца и его одногруппников обозвали «спецнабором» и сказали, что служить они пойдут только в связь. «Готовьтесь, оболтусы. И хватит там ржать в коридоре, здесь все слышно».
И вот приходит осень 1975 года. Призыв.
Бабушка:
– Провожали Славку в армию, всем двором пировали. Весело было! Гармошка, бражка. Отплясали, уехал он служить. А через месяц соседский мальчишка прибегает, кричит: там ваш Славка идет! Как так-то? У меня аж сердце екнуло. Выскакиваю на улицу. А он выруливает себе из-за угла – стриженый налысо и лыбится.
Оказалось, весь их набор разобрали, а на него не нашлось «покупателя». Двух краснодипломников взяли, а его, с синим, оставили. Отец взмолился: я тут уже месяц сижу, время теряю, давайте меня по обычному разряду? В свойственной отцу реактивной манере он тут же договорился с хорошим «покупателем» старлеем – ехать служить в теплый край, под Краснодар, к летчикам. Самолеты – это романтично. Старлей ушел к начальству, возвращается… «Не положено по обычному, – пожимает плечами. – Извини, парень».
В общем, отправили отца домой до следующего призыва.
– Ладно, – сказал дед Гоша, почесав затылок под беретом. – В армию тебя, оболтуса, не взяли. Тогда женись.
Сыграли свадьбу. Отец с мамой еще в техникуме встречались, а тут такой повод. В следующем году отца все-таки забрали в армию. Как спеца связиста, отправили в учебку, затем на запасной командный пункт где-то в Уральских горах. Они там сидели под землей и ходили все, генералы и рядовые, кадровые и срочники, в серых комбинезонах без знаков различия – чтобы враг не догадался. А однажды их командный пункт учебным штурмом взял отряд спецназа… Впрочем, это уже другая история. Отец, опять с кем-то договорившись, звонил домой по секретной линии и громко смеялся в трубку.
Бабушка рассказывает:
– Телефон был только у соседки. Она прибегала: «Галька, твой Славка звонит!» Мы с Людой бегом…
А еще через месяц отец приехал в отпуск. Потому что родился я.
Бабушка качает головой и смеется:
– Первый раз забрали – через месяц вернулся, нате! Второй раз забрали, через два месяца пришел. Че ему в армии не сиделось-то?
* * *
У отца был высокий чистый тенор. Он брал такие высокие ноты, какие не всякое женское сопрано осилит.
Он пел в группе. Их было два солиста.
Забыл, как группа называлась. ВИА какая-нибудь.
Они ездили по деревням и колхозам, давали концерты. Гитары, барабаны, девушка на подпевке и для красоты – все как положено. Аппаратура была самопальная, усилитель отец собрал своими руками, а фабричные микрофоны постоянно ломались, поэтому в группе было два солиста – отец и еще один.
Во время песни отец спрыгивал со сцены и пел из зала, а второй солист – со сцены. Иногда наоборот. Стереозвук по-русски. И тут уже плевать, даже если оба микрофона откажут.
– лились два чистых тенора в унисон.
И зал деревенского клуба заводился и подпевал.
Успех турне был сокрушительный. Такого успеха не знали в кунгурской глуши даже Роллинг-стоунзы.
Пока отец разливался соловьем, мама заканчивала свой бухгалтерский техникум. И бегала на концерты отца с подружками.
* * *
Мне было три года, когда родители уехали покорять Север, в Нижневартовск. Я остался в Кунгуре с бабушкой и дедом Гошей. Так я прожил полгода.
Когда я плакал и ночью не спал, дед брал меня на руки и выходил на улицу. Он выводил из гаража мотоцикл ИЖ-Юпитер 3, сажал меня в коляску и катал по двору, возле дома. Двигатель не заводил, чтобы не будить людей. И я катался-катался и наконец засыпал. Три или четыре часа утра, уже светало, воздух был пронизан мягким невесомым светом, словно вода.
А когда меня привезли к родителям в Нижневартовск, им как раз дали половинку балка́ (это вагоны такие, снятые с колес). Пока ехали, я смотрел с верхней полки, как в черноте за окном поезда вспыхивают факелы. Это попутный газ сжигали на месторождениях. Мерный перестук колес, черная тайга и факелы.
Когда я приехал, игрушек в балке не было. Совсем. Я лег спать. А потом с работы пришла мама и принесла сорок одинаковых пластмассовых солдатиков – в зеленой форме, в пилотках, руки по швам, ноги на ширине шага. А через час пришел отец и принес… пятьдесят таких же солдатиков. Только оттенок зеленого чуть темнее. Так я эти два войска и отличал. Больше никаких солдатиков в магазине не было, а машинки я не любил. Вартовск в 1979 году еще только строился.
Вот я сидел в балке и играл этими двумя войсками. А командиру мама повязала красную шерстяную нитку на шею. Другому тоже нитку, но я забыл цвет. Удивительно. Я могу придумать цвет нитки, но почему-то не хочу.
Хочу вспомнить, но не могу.
Сундук, застеленный тканевой салфеткой, был горой. И солдаты штурмовали крепость.
Словарь юного северянина
Вот я и на севере. И вокруг новые для меня слова.
Например, Большая земля – это все, что на запад от Уральских гор. Все вахтовики мечтают заработать много денег и вернуться с Севера на Большую землю.
Север – все, что восточнее Урала. Например, наш Нижневартовск. Здесь много полезных вещей: нефть, газ, комары и кедровые шишки.
Самотлор – озеро рядом с Нижневартовском, под которым находится огромное подземное море нефти. Одно из самых больших месторождений нефти в мире.
Вахта – работа, на которую ездят вахтовики.
Длинный Рубль — мифическая отметка. Означает, что вахтовик заработал достаточно денег, чтобы вернуться на Большую землю. Ходят легенды, что кто-то достигал и вернулся.
Буровая – место, где вахтовики работают свою работу. Буровая делает дырку в земле, чтобы добраться до нефти.
Качалка – до начала 90-х агрегат, выкачивающий из пласта нефть. Его можно узнать по характерному покачиванию клювом, словно птичка клюет зерно, как в деревянной игрушке. Когда начались 90-е, «качалкой» стали называть место, где обычные тощие пацаны превращались в Шварценеггеров.
Пласт – слой земли, в котором находится нефть. Иногда – состояние вахтовика после получки. «Лежать пластом» и так далее.
Получка – зарплата.
Шабашка – работа в другом месте и деньги, полученные за нее. Все вахтовики уверены, что эти деньги гораздо приятнее получки.
Премия – награда за красоту. Как говорили взрослые. Ох уж эти советские конкурсы красоты. Но одного я не понимал: папа красивый, это понятно. Но моя мама красивее отца, а премия у нее меньше. Где же справедливость?
Юга – теплое место у моря, где вахтовики с облегчением избавляются от бремени денег: получки, шабашки и премии. Чтобы снова со спокойной душой вернуться на Север.
Шесналка – шестнадцатиэтажный московский дом. Правда, позже я узнал, что в Москве такие дома строят в 17 этажей. А у нас на Севере один этаж, видимо, ушел в болота.
Болото – пугающая хлюпающая штука. Весь город Нижневартовск, по сути, отсыпан песком на болоте. У болота нет дна. Я с легким холодком в затылке представлял, что сейчас подо мной, сидящим в балке и играющим в солдатики, уходит вниз невероятная бездна. И от этого порой становилось не по себе.
Мороз – то, что делает север Севером. Минус 40, 50. Колючая страшная штука, от которой лицо застывает, словно пластилиновое. Мороз может заморозить тебя насмерть, как в сказке «Морозко».
Во времена освоения Самотлора (в 1977 году, например) машины не ходили поодиночке. Всегда парами. Если «Урал», то еще с одним «Уралом». Если первый сломается и встанет, на втором люди уедут. Автобусы тоже ходили парами. Венгерские «Икарусы» – модные, с отоплением. Были и советские, «сараи», рыжеватого цвета, в тех холод собачий. А в «Икарусах» греет печка сильно, только сиденья неудобные.
Вартовские легенды. В первые годы, когда Нижневартовск только строился, живности в Оби было столько, что из водопровода вода шла с нарезкой из красной рыбы. Это мне отец с дядей рассказали, посмеиваясь.
А когда рыба перла на нерест, можно было багор воткнуть – он так и шел с потоком, вертикально. Мифическое место.
Балок – вагон, снятый с колес, разделенный на две части. Жилье на две семьи.
Садик – детский сад.
Жили мы в балке в Старом Вартовске, а садик был за тем местом, где сейчас Балаган. Вечером отец меня забирал, возвращаясь с работы. Иногда ехали на автобусе, вахтовом, которым развозили рабочих (битком набитый «пазик», заледеневшие стекла). Я рисовал пальцем, протапливая дорожку в изморози. Иногда прикладывал ладонь – холодно, на стекле оставался след, круглый и пять маленьких овалов. Если ехали долго, я успевал вытопить целый пятачок для смотрения в окно. Глубокая непроглядная темнота вокруг. Огни деревяшек и балков, бараков и машин.
Продленка. Еще одно новое слово. Один раз я там досидел до двух ночи, кажется. Я и нянечка, остальные дети уже спали. А я не планировал спать, меня должны были забрать. Но все не забирали. Потом оказалось, что у отца на работе аврал, он задержался, а позвонить было некуда. Мама, не дождавшись, поймала посреди ночи попутку, приехала из Старого и забрала меня. Обратно мы тоже ехали на машине, я ее даже помню, жигуленок. А вообще, в продленке мне нравилось.
Старый Вартовск, где мы играли в развалинах недостроенного дома. Розовый дом, мы его называли.
Улица Энтузиастов, где стояли наши балки. Я долго не мог запомнить это название, то улица ЭнтуЗАЗИстов, то еще как называл. И все время забывал, что это означает – «энтузиасты». Кто это такие? Ну не космонавты, наверное.
Darmowy fragment się skończył.
