Czytaj książkę: «Позывной "Надежда"»

Глава 1

Теплое майское утро. Восходящее солнце было еще скрыто серыми коробками казарм и домами офицерского состава. Воздух был наполнен ароматами трав с прилегающих к аэродрому полей, цветущей сирени из палисадников и веселым щебетом птиц. По тротуару вдоль центральной аллеи гарнизона шла молодая женщина в летнем бежевым платье и вела за руку мальчика лет пяти, одетого в голубую рубашечку с короткими рукавами и черные шортики. Мальчик шел быстро, в припрыжку, стараясь успеть за шагом матери.

- Мама, а почему у меня нет ни братика, ни сестренки? Вам с папой что, так трудно найти в капусте еще одного малыша? - спросил мальчик, глядя на маму снизу вверх ясными, доверчивыми глазами. Женщина ничего не ответила, только на секунду бросила взгляд на сына и чуть крепче сжала его ладошку. Так и не получив ответа от мамы, мальчик вздохнул, сорвал по дороге какую-то веточку и стал размахивать ей как саблей. Малыш еще не понимал, что иногда бывают такие детские вопросы, на которые у взрослых нет ответов. Этим маленьким мальчиком был Миша Шумский, поздний и единственный ребенок своих родителей.

В 1973 году семья Миши переехала в гарнизон 35-й отдельной гвардейской десантно-штурмовой бригады располагающейся в немецком городке Котбус. Миша помнил, как его отец, Геннадий Петрович, тогда в звании майора, пришел домой с серьезным лицом. Он о чем-то долго разговаривал с мамой на кухне. Миша никогда не лез в разговоры взрослых. Это была та отличительная черта характера, которую родители привили мальчику почти с пеленок. Он только спросил маму, когда взрослые закончили разговор и отец вышел на улицу покурить:

- Мам, а почему папа такой сердитый? Мы снова куда-то уедем?

Валентина Николаевна, мать маленького Миши, потрепала по его вихрастой голове и с какой-то тихой грустью сказала:

- Да, сынок. Мы снова переезжаем. Так надо.

Так надо. Для Миши это не было пустым звуком или родительской отговоркой. Лежа в своей кроватке, Миша много раз слышал вой сирены, тяжелые отцовские шаги в коридоре, тревожный шепот матери. Он никогда не приставал к маме с вопросами “почему?”. Только однажды, когда отец посадил его на колени, Миша серьезно спросил:

- Пап, скажи, почему ты уходишь, когда на улице что-то так страшно воет?

Отец посмотрел на сына, приобнял его за худенькие плечи и произнес слова, которые Миша запомнил на всю жизнь:

- Это сирена, сынок. Но ты не должен ее бояться, ведь ты же будущий солдат. А воет потому, чтобы ты и другие дети могли спокойно спать. Ты спрашиваешь: почему я ухожу? Я ухожу, чтобы охранять наш дом, сынок, тебя и маму. Это моя работа. Это приказ. А для тебя приказ - оставаться дома и беречь маму, пока меня нет. Понимаешь? - И твердо, весомо добавил: - Так надо.

Миша внимательно посмотрел отцу прямо в глаза и кивнул. Так надо. Для Миши эта фраза было успокаивающей. Значит, он под защитой, он в безопасности. Эту фразу Миша отчетливо помнил, когда они так долго ехали на поезде. Как мама иногда плакала и вздыхала, думая, что сын не замечает ее слез. Как отец постоянно выходил в тамбур, курить. Сколько помнил Миша, мама никогда не упрекала отца за частые переезды с места на место. Потому, что приказ. Потому, что так надо. Пока ехали, Миша подолгу смотрел в окно. На меняющийся пейзаж, пролетающие мимо унылые полустанки, домики с черепичными крышами, уходящие к горизонту поля. Самым впечатляющим для Миши был момент, когда поздно ночью он проснулся от странного скрежета и толчков. Мальчик от страха закричал:

- Мама! Папа! Мне страшно!

Отец первым подошел к дрожащему сыну, успокаивающе погладил по спине и приподнял к окну:

- Не бойся, сынок! Смотри, нашему вагону просто меняют колеса.

Миша увидел, как вагон, в котором они ехали, под грохот и шипение вдруг оторвался от земли и поднялся в воздух. Через некоторое время он снова опустился. Это было неописуемое чувство. Миша крепко схватился за шею отца и не отпускал, пока вагон снова не встал на место. За окном, в свете прожекторов, мелькали военные в незнакомых шинелях. Это была граница двух миров.

Поезд прибыл в Котбус точно по расписанию. Миша с родителями вышел из вагона. Это была другая жизнь, отличная от той, что он привык видеть. Кругом звучала чужая речь. Висели красочные вывески с непонятными ему буквами. Внезапно к ним подошел офицер. Миша не обратил на него никакого внимания. Он с неподдельным детским интересом оглядывался вокруг. Рядом стояли люди. Но они были другими, какими-то чужими. Чужим здесь было все: запахи, звуки. Через минуту мама потянула маленького Мишу куда-то в сторону от захватывающей его картины. Миша послушно следовал за ней. На привокзальной площади, среди блестящих, сверкающих лаком и никелем автомобилей, их уже поджидал угловатый армейский “уазик”. Миша хорошо в них разбирался. Ведь у его отца был точно такой же. Открылась задняя дверь и Миша восторженно запрыгнул на пахнущее дерматином сиденье. Когда тронулись, мальчик, прижав нос к окну, рассматривал узенькие улочки чужого города, фахверковые домишки, зеркальные витрины магазинов, вывески на цепях. Наконец, они выехали на окраину города, где за высоким бетонным забором, обнесенным колючей проволокой, скрывался военный гарнизон. Теперь он стал его домом. Надолго ли? Миновав массивные ворота и проехав еще несколько сотен метров, "уазик" остановился у здания из красно-желтого кирпича. На крыше развивался красный флаг. Отец, забрав планшет, вышел из машины. Обернувшись, сказал матери:

- Валя, я быстро. Доложу командованию о прибытии, возьму предписание и сразу назад”.

Из окна “уазика” Миша видел огромную, идеально расчерченную белыми линиями площадь. На ней строем, четко печатая шаг, маршировала колонна солдат в синих беретах. Геннадий Петрович вернулся через полчаса. Подошел к “уазику”, открыл брезентовую дверь и с улыбкой сказал:

- Ну, что, семейство. Поехали обживаться. - В его руках поблескивала связка тяжелых стальных ключей. Он сел и скомандовал водителю: - К новым ДОСам.

Вечером, когда Геннадий Петрович возвратился из штаба уставший, но довольный, его семейство уже практически освоила, хоть и казенную, но все же свою квартиру. Пока родители разговаривали на кухне, Миша, уставший и полный впечатлений за день, уснул в своей кроватке, обняв старого друга - плюшевого мишку. А за темным окном, где-то далеко, привычно прогревал моторы очередной военный вертолет.

Глава 2

Несмотря на усталость Миша еще не спал. Он слышал, как за стеной тихо разговаривали родители. По звяканью чашек Миша понял, что мама заваривает отцу свежий чай. Значит, разговор будет долгим. Мальчик лежал, натянув одеяло до подбородка, и глядел в темноту. Рядом, на подушке, привычно устроился его верный друг - облезлый плюшевый медведь, который переезжал с ними уже третий гарнизон подряд. В голове мальчика крутился один и тот же вопрос, который он задал маме сегодня утром, когда они шли в детский сад и на который так и не получил ответа: почему у него нет ни братика, ни сестренки?

Миша знал: если мама молчит, значит, снова спрашивать ее бесполезно. Так уже не раз было. Когда он спрашивал, почему они опять переезжают, почему отец так долго не приходит домой, почему мама иногда тихо плачет по вечерам, думая, что он не видит. Задавая все эти вопросы, Миша видел один и тот же мамин взгляд. Усталый, добрый и одновременно чуточку грустный. И слышал ее ответ. Ответ, который объяснял все и не объяснял ничего: так надо, сынок. Так надо.

Его отец, Геннадий Петрович Шумский, был кадровым офицером, и, сколько Миша себя помнил, они редко жили на одном месте больше двух лет. Владивосток, Чита, Саратов, Рязань - названия этих городов, которые он слышал от родителей, калейдоскопом проносились в голове мальчика. Теперь к ним прибавился Котбус, куда они переехали совсем недавно. Мама, Валентина Николаевна, по профессии врач-гинеколог, находила работу в каждом новом гарнизоне - то в поликлинике, то, как сейчас, в родовом отделении местного госпиталя. Миша не слышал, чтобы мама хоть раз упрекнула отца за очередной переезд. Но этим поздним вечером, когда они разговаривали на кухне за плотно прикрытой дверью, Миша впервые услышал в голосе матери что-то похожее на усталость и раздражение, которую она скрывала от сына весь день.

Миша снова прислушался. Он не мог разобрать слов, только интонации: мамин голос, усталый, напряженный. И низкий, спокойный баритон отца. Ответы короткие, но твердые. Мальчик очень хорошо усвоил самое главное правило в их семье: лезть в разговоры взрослых нельзя. Это правило родители привили ему едва ли не с пеленок, и Миша привык не спрашивать, а просто ждать. Ждать, когда родители сами расскажут, если сочтут нужным.

Он повернулся на бок, обнял своего мишку. Мысли снова вернулись к братику или сестренке. Ему так хотелось, чтобы дома, кроме мамы, папы и старого плюшевого мишки, был еще хоть кто-нибудь. Кто-то, с кем можно было бы вместе разглядывать картинки в книжках, рисовать, играть в машинки и солдатиков. Или просто пошептаться перед сном, не боясь, что мама скажет: "Спи, поздно уже". Он видел, что у других ребят в гарнизонах были братья и сестры. Всякий раз, глядя на них, Миша чувствовал что-то похожее на зависть, только детскую, еще не до конца оформившуюся. Миша по-своему, по-детски страдал от одиночества. И чем старше он становился, тем сильнее ему не хватало ежедневного, ежечасного живого общения, которое так легко доставалось другим и так упорно обходило стороной его самого.

Быть может, именно поэтому Миша так потянулся к книгам. Когда ему исполнилось три года, Валентина Николаевна принесла для него "Букварь", взятый напрокат в гарнизонной библиотеке, и стала показывать сыну большие буквы, впечатанные в яркие картинки. Тогда восхищенному Мише почудилось, что перед ним не просто буквы, а настоящие сказочные существа. Еще не до конца это осознавая, мальчик стал тянуться к знаниям с такой ненасытной жадностью, с какой другие дети тянутся к игрушкам. Молоденькая воспитательница в прежнем гарнизонном садике, Леночка или Елена Дмитриевна, как звали ее сами дети, заметив эту тягу, стала отдельно заниматься с Мишей по собственной методике. К переезду в Котбус пятилетний мальчик уже мог без запинки читать довольно объемные тексты, знал основы арифметики и старательно, хоть и не очень аккуратно, выводил буквы сам. Забегая вперед, стоит сказать: писать красиво, как Елена Дмитриевна, Миша так и не научился, сколько ни старался, но тяги к знаниям это не убавило.

Голоса за стеной наконец стихли. Миша, закрыв глаза, слышал, как скрипнул стул, как отец вышел на маленький балкон покурить, а мама тихо открыла дверь в комнату проверить, спит ли он. Миша притворился спящим и постарался дышать ровно, как он всегда делал в таких случаях. Мама секунду постояла в дверях, подошла, поправила съехавшее одеяло и легонько поцеловала его в макушку. Совсем как утром, только без слов.

Назавтра Валентина Николаевна повела Мишу в новый, незнакомый ему детский сад, а сама отправилась в гарнизонный госпиталь на свой первый рабочий день. Миша еще не был знаком с детьми других офицеров и потому тихонько сидел на стульчике в углу, с тоской наблюдая за игравшей неподалеку ребятней. И именно в это самое утро, Миша наконец решился на то, о чем он давно мечтал: если родители не торопятся исправить досадное недоразумение с братиком или сестренкой, он выберет их себе сам, без них.

В другом углу комнаты, за маленьким столиком, в полном одиночестве сидела девочка с жидкими косичками и умными карими глазами. Она, высунув от усердия язычок, что-то увлеченно рисовала цветными карандашами в большом альбоме. Миша поднялся со стульчика и решительно направился к ней. Он остановился напротив и, пряча руки за спину, старательно не глядя на девочку, спросил:

- Привет. Я Миша. А как тебя зовут?

Девочка, не отрываясь от рисунка, просто ответила:

- Света.

Миша немного помялся. Он глядел то на девочку, то на непонятный рисунок в альбоме. Мальчик не знал, с чего начать разговор. Постояв секунду, он, краснея, произнес:

- Света, давай дружить? - и добавил тише: - Можно ты будешь моей сестренкой? Мне так хочется, чтобы... - договорить он не решился. Стоял перед ней, смущенный, с красными ушами, и ковырял носком сандалии деревянный пол. Света ничего не ответила. Она внимательно посмотрела на мальчугана, вздохнула по-взрослому, неторопливо отложила альбом и карандаши. Встала, подошла к Мише, остановилась напротив него, теребя подол своего коротенького платьица:

- А ты правда хочешь со мной дружить? Мама мне всегда говорит, что мальчики такие вруны и хвастуны.

- А моя мама говорит, что все девочки - ябеды и зазнайки...

Миша и Света посмотрели друг на друга и весело рассмеялись. Уже через несколько минут они сидели вдвоем за столом, старательно вырисовывая линии и кружочки в Светином альбоме. Когда воспитательница стала звать детей на обед, Света вдруг обняла Мишу за плечи и серьезно сказала:

- Миша, я тоже всегда хотела братика. Одной дома так скучно... - и ребята, взявшись за руки, побежали в столовую, где их ждал вкусный обед.

С Сережей Смирновым, сыном капитана Смирнова, они подружились после одного занимательного случая. Среди своих сверстников в гарнизоне худенький Сережа выделялся своим несносным характером, был задирой и драчуном. Как-то раз, когда группа готовилась к тихому часу, он незаметно подкрался к Свете и Мише, увлеченных тихой беседой, и больно дернул девочку за косичку. Миша, не раздумывая, бросился на защиту подружки и неожиданно для себя самого влепил обидчику оплеуху. Сережа от удара упал навзничь - он явно не ждал такого отпора. Миша, с покрасневшим от злости лицом, не дав тому опомниться, насел с кулаками:

- А ну, проси у нее прощения!

Сережа вцепился ему в рубашку. Под крики других детей они стали кататься по полу, яростно мутузили друг друга, пока их не разняла привлеченная шумом воспитательница. Директор детского сада, разумеется, вызвала родителей для беседы. Дома Валентина Николаевна ни словом не обмолвилась о разговоре с директрисой и воспитателем. Только спросила сына:

- Ты хоть за дело подрался?

Миша, прикрывая ладошкой уже налившийся синевой фингал под глазом, хмуро кивнул:

- Да, мам, за дело. Он Свету обидел. А папа всегда говорил, что девочек нельзя обижать. Их надо всегда защищать. А еще, мама, Света мой друг. Вот. - Услышав такой “взрослый” ответ сына, Валентина Николаевна притянула Мишу к себе, поцеловала его в макушку и ласково сказала:

- Защитник ты мой!

На следующее утро Сережа, видимо получивший нагоняй от отца, сам подошел к Свете и Мише. Миша хмуро смотрел на маленького забияку, не ожидая от него ничего хорошего. Внезапно Света заговорила первой:

- Скажи, почему ты дернул меня за косичку? Мне же больно было.

Сережа молчал, исподлобья поглядывая то на Мишу, то на нее. Наконец тихо произнес:

- Прости... Я не хотел... - он шмыгнул носом и покосился на ребят. Потом, собравшись с духом, выпалил: - А можно мне с вами дружить?

Миша и Света переглянулись. Миша недоверчиво посмотрел на Сережу, но Света улыбнулась своей милой улыбкой:

- Можно. Только чур - меня за косички не дергать. И с Мишей не драться. Обещаешь?

- Обещаю, - еле слышно ответил Сережа и протянул ей свою маленькую ладошку.

Глава 3

Повестка из комендатуры гарнизона пришла в начале мая, когда в палисаднике перед их ДОСом зацвели, наполняя все вокруг ароматом, три посаженные пару лет назад яблоньки. Когда Миша вернулся из автомастерских, пропахший соляркой и машинным маслом, первое, что он увидел, была сидящая на кухне мать, а на столе лежал тонкий серый конверт с гербом. Валентина Николаевна сидела не двигаясь, и смотрела на конверт так, будто в нем была не повестка, а смертный приговор. Миша подошел сзади, обнял мать за плечи, стараясь не касаться руками, испачканными в мазуте:

- Мам, ну, чего ты расстроилась. Это же не война, а просто служба. Два года пролетят, ты и не заметишь.

Валентина Николаевна подняла глаза на сына. Миша увидел, что она плачет. Тихо, без всхлипов, без причитаний. Она тихо сидела, как будто сразу постаревшая на несколько лет из-за клочка бумаги, лежащего на столе. Вечером, когда отец собирался в очередную «командировку», между родителями случился разговор. Миша случайно услышал его через приоткрытую дверь кухни.

- Гена, ты же можешь освободить мальчика от армии, - голос матери дрожал, и Миша впервые в жизни услышал в нем настоящий, животный страх. - У тебя же огромные связи в министерстве, в главном управлении, в генеральном штабе. Сделай же хоть что-нибудь! Разве тебе не жаль сына?!

Между ними повисла напряженная тишина. Миша услышал тяжелый удар кулака по столу. Отец сделал это впервые за всю его жизнь.

- Валентина! Прекрати! Слышишь? - громкий баритон отца был хриплым от сдерживаемого гнева. - Я боевой офицер, полковник, всю жизнь защищавший Родину, должен из своего собственного сына сделать морального урода, "генеральского" сынка?! Нет! Он будет служить там, куда его пошлют! И это не тема для обсуждений. Я не хочу делать из него офицера - это его выбор, быть им или нет. Но отдать свой долг Родине его священная обязанность. Он будет служить как все, и точка!

Миша тихо сидел на своей кровати, глядя в темное окно. Его не напугали слова отца, скорей наоборот, в нем что-то зацементировалось. Словно он давно ждал и хотел услышать от отца именно эти слова. Он сын боевого офицера, и отец никогда не врал ему. И не собирался начинать сейчас.

Проводы были короткими. Это было твердое решение Миши, который не хотел устраивать из этого трагедию. На вокзале его провожали только свои - мать, беззвучно плачущая в платок, отец, стоящий чуть в стороне с прямой спиной и хмурым лицом, и, конечно же, Света и Сергей. Сергей должен получить свою повестку только в конце августа. Миша знал наверняка: капитан Смирнов, как и его отец, не станет “отмазывать” сына.

- Миха, ты, главное, не геройствуй там почем зря, - сказал Сережа, крепко, сжимая руку друга. - Слышишь? Возвращайся...

Света ничего не говорила. Она просто смотрела на Мишу своими умными карими глазами, теми же самыми, что и в детском саду за альбомом с карандашами. Потом порывисто обняла его и прошептала на ухо:

- Мишк, помнишь, что мы обещали друг другу на выпускном? Всегда держаться вместе, что бы с нами ни случилось. Я писать буду каждую неделю. И ты пиши, слышишь? Хоть две строчки.

- Буду, - пообещал Миша. Он еще не знал, что это обещание он не сможет выполнить. Тогда ему казалось, что будет писать, чтобы это ему не стоило, при любых обстоятельствах, какие бы ни выпали ему дальше.

Поезд дернулся и стал медленно набирать скорость. Через минуту фигуры, стоявшие на перроне, слились в одно неразличимое пятно. Миша, как когда-то в детстве, прижался лбом к холодному стеклу. Но теперь он был один, без родителей. Впереди его ждала не чужая, хоть и мирная Германия, а нечто совсем другое, о чем он мог только догадываться.

Учебное подразделение в литовском Гайжюнае встретило новобранцев дождем, грязью и голосом старшины, от которого закладывало уши еще на подходе к казарме. Первые недели дались Мише тяжелее, чем он мог себе представить. Домашний мальчик, школьный отличник, привыкший к мягкой, теплой постели и маминым вкусняшкам, теперь спал по четыре часа в сутки, вскакивал по команде “Подъем!” за сорок пять секунд и учился разбирать автомат Калашникова с закрытыми глазами.

Поначалу Миша молчал. Усталость первых дней службы давила на его, и он не находил в себе сил на разговоры с сослуживцами после отбоя. Но уже во вторую неделю выяснилось то, что не раз выручало его и в школе, и после нее. Миша, с детства привыкший к внимательному чтению, буквально на лету схватывал непростые терминологии уставов, довольно сложные инструкции к технике и руководства по стрелковому делу. Когда сержант в очередной раз объяснял, как устроена боевая машина десанта, больше половины взвода откровенно “плавала”, Миша уже мог по памяти назвать все части и механизмы. Он не стал любимчиком командиров, но заслужил молчаливое признание и уважение сослуживцев. Как оказалось, в армии, все-таки ум ценился не меньше, чем физическая сила.

Там, в учебке, в одной с ним казарме оказался парень из рязанской глубинки, широкоплечий, конопатый, с вечной ухмылкой на простом скуластом лице - Юрка Лемехов. Юрка был полной противоположностью Мише - шумный, веселый, за словом в карман не лез. Через две недели Юрка знал по имени чуть ли не половину роты. Он не умел долго злиться, не умел долго грустить. Зато обладал уникальным качеством - умел безошибочно чувствовать, когда человеку плохо.

- Ну, чего приуныл студент? Команды “грустить” не было, - подсел он как-то к Мише в курилке, где тот в одиночестве писал очередное короткое письмо Свете. Кивнул на письмо: - Домой пишешь?

- Домой, - коротко ответил Миша.

- А у меня мать одна осталась. И сестренка. Батя давно ушел от нас, у него своя семья. - Обычно улыбчивое лицо Юрки стало серьезным. Но через секунду он снова расплылся в ухмылке. - Ничего, братан, вернемся на гражданку познакомлю тебя с моей сестрой. Огонь-девка, окрутит тебя в два счета. А ты меня со своей подружкой познакомишь, - он кивнул на письмо.

- Она не подружка, - буркнул нехотя Миша, - она мой друг детства.

- Ну да, конечно, - хмыкнул Юрка и хлопнул его по плечу. - Ладно, студент, пошли, а то старшина опять орать начнет.

С того дня они старались держаться вместе настолько, насколько это было возможно. Полгода незаметно пролетели, закончилась учебная подготовка. Вскоре объявили о переброске батальона на южное направление. Миша отлично понимал, что это значит. Афганистан. Юрка оказался в том же взводе, что и Миша. Для обоих это было единственной хорошей новостью за все время их подготовки.

Кабул встретил их сухим, обжигающим воздухом и каким-то странным запахом - смесь пыли, солярки и еще чего-то, тревожного, что мгновенно въедается в кожу. В первые несколько дней Миша, лежа на пыльной, пропахшей потом раскладушке в палатке под бесконечный гул электрогенераторов, вспоминал свое детство. Особенно тот момент, когда их вагон “перелетал” через границу Германии, а он, перепуганный и восхищенный одновременно, вцепился в шею отца. Тогда граница казалась ему чудом, это был переход из одного мира в другой, более сказочный. Но сейчас граница, которую он пересек, была совсем другой. Это была граница не между двумя странами. Граница между тем, кем он был, и тем, кем ему предстояло стать. Обратного пути уже не было.

Из Кабула их батальон на нескольких грузовиках перебросили в Баграм. Там же их сформировали по ротам для каждого каравана. Новый командир роты, с виду немолодой уже капитан с багровым шрамом через всю щеку, поставил задачу каждому командиру взвода. На следующее утро предстояло сопровождать колонну грузовиков через перевал Саланг. “Старики”, прикомандированные к сформированным взводам и уже принимавшие участие в сопровождении колонн, шепотом рассказывали, что на этом перевале только за два месяца погибло больше ребят, чем за все время их службы.

Первый караван, в котором участвовал Миша, по мнению их взводного, седого сержанта с лицом подростка, прошел спокойно, если не считать несколько одиночных выстрелов по грузовикам из-за камней на одном из склонов. Миша почему-то запомнил именно этот “тихий” рейс. Не потому, что что-то случилось. Скорее наоборот, потому что ничего не произошло. Он понял для себя, что существует страх и без выстрелов и взрывов. Страх ожидания, держащий тело в постоянном напряжении, заставляющий мозг просчитывать каждую минуту пути. Миша медленно крутил баранку своего ЗИЛа и отчетливо видел, как колонна грузовиков в сопровождении двух БТРов и трех БМД медленно вползала на серпантин, зажатый между скалой и обрывом. Невыносимая жара, казалось, плавила даже нависшие над дорогой скальные породы, хотелось пить. Но Миша упрямо стиснул зубы. Останавливаться нельзя. Остановка означала только одно - смерть. Отвлекать Юрку тоже не мог, чтобы не пропустить возможную опасность обстрела. А вокруг, не считая натужного гула грузовиков и рычания БТРов, стояла тишина. Настоящая зловещая тишина гор, которая давила сильнее, чем любой обстрел. Миша, следя за дорогой и за скалами, машинально коснулся рукой автомата. Сидящий рядом Юрка с “Калашниковым” между колен, напряженно всматривался в верхушки скал, где в любую секунду могли появиться незваные “гости”. За всю дорогу до и после перевала они не проронили ни слова. Наконец, ехавший в головном “Урале” старший колонны сообщил по рации о привале. Когда они уселись в тени ЗИЛа, чувствуя на себе "хэбэшки", насквозь промокшие от пота под бронежилетами, Юрка протянул Мише флягу с теплой водой и сказал просто:

- Видал? Вот так теперь у нас каждый раз будет. Привыкай, студент.

Миша тогда так и не понял, что Юрка имел в виду - привыкать к тишине или к страху. Он понял это позже, когда привыкать уже не имело смысла. Второй караван провели так же, как первый. Но Мишу не успокаивало это спокойствие. Наоборот, еще больше усилило напряженность. Он поделился своими мыслями с Юркой. Тот лишь отмахнулся:

- Кончай панику, студент! Надо думать, что живыми вернемся. - И тут же хитро сощурился, - или со своей подругой знакомить раздумал?

Миша промолчал, но страхи никуда не исчезли. Все прошло наперекор его мыслям, в той же вязкой, тревожной тишине. Тот же серпантин, только на этот раз без выстрелов. Перед третьим караваном Миша без лишних слов попросил Юрку:

- Ты все-таки поглядывай по скалам, предчувствие у меня нехорошее. Короче, как увидишь что-то, сразу дай знать. Я плотней прижмусь к камням. Юрка лишь усмехнулся:

- Ладно, паникер, уговорил.

Третий караван выдался тяжелее. Они шли в арьергарде, прикрывая колонну сзади. На повороте Миша увидел, как шедший в середине колонны БТР внезапно подпрыгнул, как на кочке. Из-под днища вырвался огонь вперемешку с черным дымом - сработал заложенный на дороге фугас. Колонна мгновенно встала. Миша и Юрка выпрыгнули из кабины и приготовились к возможной атаке. Но вокруг было тихо. Через несколько минут колонна продолжила движение. БТР второго взвода, поврежденный фугасом, весь оставшийся путь тащил за собой БТР их взвода. К счастью, обошлось без потерь - только двоих контузило.

После третьего каравана их роте дали два дня передышки перед следующим. Миша не мог уснуть эти две ночи. Он несколько раз пытался написать домой. И всякий раз останавливался после первой строчки, не в силах подобрать нужные слова, которые не звучали бы откровенной ложью. В итоге отправил только короткую открытку матери: “Привет мам. Я жив и здоров. Не переживай за меня. Передай Свете мой привет и поцелуй ее за меня. Целую, твой сын Михаил”. Это была первая весточка от него. Первая с момента его проводов. Смотревшие на Мишу сослуживцы замечали быструю, разительную перемену - не показную, но заметную - вчерашний “студент”, всегда немногословный и вежливый, теперь вел себя иначе: по-другому двигался, говорил, стрелял. Вежливость и мягкость, бывшие в нем, не исчезли. Они просто ушли глубже, спрятались там, куда возможно годы спустя, проникнет только один человек. С той же страшной тишиной провели четвертый караван. С каждым караваном Миша все увереннее держался на серпантине, почти не вздрагивал и не вжимался в баранку от одиночных выстрелов со скал. Он заметил в себе то, о чем постоянно предупреждал Юрка - страх не исчез сам собой. Он стал повседневным, будничным, как портянки или сухой паек. Но это пугало Мишу больше всего. Получается, к смерти рядом можно притерпеться, привыкнуть. Юрка тем временем окончательно освоился в роте. Перед каждым выездом он находил повод пошутить или рассказать очередную байку. Это был его способ преодолеть страх. Миша давно перестал удивляться его манере веселиться на пороге опасности. Наоборот, привычный Юркин басок перед посадкой в кабину стал для него вроде хорошей приметы.

Пятый караван начинался также обычно, как и предыдущие. Перед рассветом их разбудил голос прапорщика, дежурившего этим утром в казарме: “Рота подъем!”. Миша одним прыжком соскочил с койки, быстро натянул штаны, привычными движениями намотал портянки. Кинув на шею полотенце, он одним из первых вышел к умывальникам. Через секунду он услышал фырканье Юрки. Наскоро вытерев лицо полотенцем, Миша заспешил обратно в казарму, слегка поеживаясь от непривычно холодного утреннего воздуха, принесенного легким ветерком с гор. Одевшись и получив полное снаряжение, Миша вместе с ротой уже сидел в наспех сколоченной “столовой”, по-солдатски шустро расправляясь с завтраком, сделанным на скорую руку и обжигаясь горячим чаем. Юрка, как всегда, в это утро был, как говорится, в ударе. Он рассказывал про соседского бычка, решившего боднуть участкового, когда тот попытался пересечь поле в надежде сократить путь. Бычок не стал терпеть такой наглости и погнался за несчастным участковым. Юрка так описывал это бегство, что вся рота ржала, оглашая хохотом не только “столовую”, но всю заставу. Наконец, дали отмашку.

- Ну что, студент, - подмигнул Юрка Мише, открывая пассажирскую дверь, - проводим караван и ты мне все расскажешь про свою Свету. Я уже заочно хочу с ней познакомиться.

- Дурак ты, Юрка, - беззлобно отмахнулся Миша, прыгая за руль своего “ЗИЛа”.

Взрыв прогремел на середине перевала, там, где скалы подступали особенно близко к дороге. Шедший за головным “Уралом” "КамАЗ" вспыхнул почти мгновенно. За взрывом последовали автоматные очереди со склонов, превратившаяся в огненный шквал - плотный, прицельный, не дающий даже поднять голову из укрытия. Миша, который вел “ЗИЛ” в середине колонны, мгновенно сориентировался. Он тут же прижался ближе к скалам, вдавил сапог в педаль тормоза. Вытолкав ошалевшего от стрельбы и взрывов Юрку из кабины, Миша потащил его под свой грузовик. Прикрываясь мотором ЗИЛа, он стрелял по невидимым в скалах “душманам”, определяя их местоположение только по сверкающим звездочкам выстрелов. Вдруг в метре от себя он заметил небольшой скальный выступ. Это углубление, словно специально рассчитанное на двоих, давало им с Юркой возможность полностью скрываться от пуль с одной стороны и вести огонь по “душманам” с другой, прикрываясь своим “ЗИЛом”. Он через спину перекатился на другую сторону машины, туда, где Юрка отчаянно строчил из своего “Калашникова”. Он уже было открыл рот, чтобы заорать Юрке об укрытии, перекрывая грохот автоматных очередей. Но не успел. Прогремел страшный взрыв - подорвался стоявший в нескольких десятках метров позади них “наливняк”. Мишу спас его почти звериный инстинкт самосохранения. За долю секунды до взрыва он краем глаза увидел дымный след и сразу поднявшийся и лопнувший огненный пузырь. Он изо всех сил отчаянно прыгнул за скальный выступ, свернулся калачиком и буквально вжался в каменную крошку на земле. Это спасло его от неминуемой смерти. В ту же секунду огненный вал, горящие брызги горючего, ошметки цистерны и детали от взорвавшегося грузовика как шрапнель с жутким воем пролетели над ним. Закрыв глаза, Миша ощутил дикий животный ужас. Он сучил ногами, корябал рассеченными в кровь пальцами каменную крошку, в которой лежал. Ему хотелось провалиться, исчезнуть, чтобы не слышать этого воя. Внезапно наступила полная тишина и он почувствовал, как из носа течет тоненькая струйка крови. Собрав всю свою волю в кулак, Миша выглянул из-за уступа. Его взору предстала ужасающая своей реальностью картина боя. Пылающие, в клубах черного дыма, остовы грузовиков, лежащие в пыли и лужах крови тела его сослуживцев, без рук, ног, некоторые разорванные пополам. Мишу замутило при виде лежащих в крови внутренностей. Он еле-еле продавил спазм, вставший в горле. Медленно обвел взглядом колонну, точнее то, что от нее осталось. Взгляд остановился на его “ЗИЛе”. У остатков переднего колеса с развороченным мотором, смятой кабиной и искореженной рамой лежал обгорелый труп Юрки. Огоньки выгорающих капель бензина все еще пробегали по разодранному бронежилету, обнажая проломленную почерневшую грудь. Миша собрался уже ползти к нему, как сорвавшийся рядом кусок гранита, выбитый взрывной волной и остатком кардана “наливняка” сорвался со своего места и пригвоздил его левую ногу к земле. Миша заорал от пронзительной нечеловеческой боли. Но шум уже затихающего боя заглушил его крик. В его голове молнией пронеслось: “Вот и все мама. Вот и все”. От нестерпимой боли в ноге и шока Миша провалился в темноту без стрекота автоматных очередей и смрадного запаха горелого мяса и бензина.