Czytaj książkę: «Мужчина в доме. Ленинградская повесть», strona 2

В начале войны Зину с группой учащихся техникума отправили на рытьё окопов в район Шимска и Сольцов, с тех пор они не виделись. Однажды вечером она пришла к ним на Литейный – исхудавшая, в грязной порванной одежде – и рассказала, как ей чудом удалось вырваться из прифронтовой зоны на Лужском рубеже.

В начале августа их группу подняли по тревоге, велели быстро собираться и уходить в сторону Ленинграда. Сообщили, что железная дорога отрезана и ближайшая станция, где ещё можно сесть на поезд, в семидесяти километрах.

«Вот и сюда добралась война, – со страхом и горечью подумала Зина. – А белые ночи, знай себе, продолжают, как ни в чём не бывало, раскрашивать акварелью пейзажи этой южной тайги Лужского района».

Взбудораженные студенты двинулись толпой, выскочили на шоссе, да и топали по дороге, оборванные и голодные, – еда у них закончилась два дня назад. Бывшие учащиеся – изнурённые, безразличные – прошли километров пять-шесть и наткнулись на трупы: немцы только что разбомбили колонну таких же ребят и девчат – оторванные руки, ноги, изуродованные тела…

Испуганные парни и девушки скрылись в лесу, до станции добрели ночью – без сумок, без запасной обуви и тёплых вещей: все побросали, чтоб легче было идти.

Эшелонов подогнали на станцию много, но составы оказались до предела забитыми: кто-то висел на выступах вагонов, многие сидели на крышах.

После счастливого возвращения с Лужского рубежа Зина работала на торфяном заводе, а по вечерам проходила в МПВО – Местной противовоздушной обороне – курс подготовки бойца миномётного батальона.

Максим расспрашивал:

– Если ты боец, говори, что будешь делать в случае тревоги?

– Что надо, то и буду. Тебе рано знать, мал ещё! – отвечала сестра.

Иногда всё же рассказывала, чему её учили, объясняла, например, как заряжать миномёт:

– Когда мина со ствола опускается, надо особо остерегаться шумового взрыва.

Максим восхищался сестрой – не только красивой, но и очень умной: сколько же она всего знает!

…Но как же так, где же наши бравые танкисты и артиллеристы?

Немецкие войска подошли к ближним пригородам. Выяснилось, что их самолётам кто-то подавал знаки: запускал зелёные ракеты в направлении складов с продовольствием и военных заводов. Власти призывали к бдительности, предупреждали по радио и через жилконторы, что в городе полно агентов, ещё до войны завербованных противником.

На перекрёстках – плакаты: «За распространение провокационных панических слухов, за разбой и мародёрство – расстрел на месте!»

Максим заметил, что в городе появилось много патрулей – обычно сержант и двое рядовых. Выражение лиц патрульных не позволяло усомниться в серьёзности их намерений, могли любого остановить:

– Открой сумочку!

Горожанка открывала сумочку.

– Что тут? Документы, хлебная карточка, паспорт… Пропуск, разрешающий ходить по городу. Хорошо, закрывай. Это что?

– Два пирожка.

– Откуда несёшь? Где покупала, где брала, где работаешь?

Патрулям вменялось досконально проверять прохожих, чтобы сурово пресекать воровство и хищения. В тёмное время суток на улицах нельзя было появляться без разрешительных документов.

Жизнь города стремительно менялась. Осенью родителям Максима стало понятно, что оставаться в Ленинграде смертельно опасно.

Первая волна эвакуации прошла в августе-сентябре, пока Ладога не замёрзла.

В конце сентября бабушка с двумя дочерьми, тётками Максима, уже добралась до Свердловска. Туда же постепенно вывозили и завод отца – он сокрушался, что пропустил удачный момент: ещё в августе можно было отправить семью на Большую Землю.

Пошёл к руководству и получил эвакуационный билет для беременной жены с сыном – им выделили транспорт, чтобы покинуть блокадный Ленинград. Отцу же следовало оставаться в городе до полного вывоза оборудования завода.

А братик Сашка не мог и не хотел ждать. Маме до родов – около двенадцати недель. Семья собралась на совет: отправляться ли Максиму с матерью в дорогу прямо сейчас?

Отец рассказал об ужасной трагедии, случившейся на Ладоге 16 сентября: баржа с полутора тысячами курсантов военных училищ затонула во время шторма. Большинство курсантов погибло в студёной ладожской воде, удалось спасти только около двухсот человек.

Он вопросительно посмотрел на мать: «Ну, как?» – и сам же ответил:

– Ещё есть время. Зима ожидается ранней и суровой, подождём, пока замёрзнет Ладога.

Отец оказался прав – именно ледяная дорога через Ладогу станет той самой Дорогой жизни, давшей блокадникам надежду. Но она, увы, не сможет спасти всех – ледяной путь будет усеян телами погибших от мороза, голода, от вражеских бомб и снарядов.

Ленинград становился прифронтовой полосой.

С каждым днём учащались налёты немецкой авиации, полыхали ночные пожары. Паровозы на станциях Рыбацкое, Славянка, Обухово перед налётами короткими гудками оповещали округу о воздушной тревоге. Мальчику казалось, что паровозы просто перекликались друг с другом, словно сказочные великаны – вестники беды. Вслед за басами паровозных гудков в музыку войны вступали отрывистые хлопки зениток, а тем временем в ночном небе шарили лучи прожекторов в поисках мессеров⁸ и грифонов⁹.

Максиму помогала детская наивность, ведь он представлял войну в виде игры с обязательно счастливым концом. И кроме того, ко всему привыкаешь – к голоду и холоду, к жизненным неудобствам.

Тем более когда папа и мама рядом!

Взрослые воспринимали войну такой, какова она есть: некоторые уже побывали под бомбёжкой, кто-то видел её результаты.

А для мальчишки в начале войны его мир – в первую очередь его квартира. Раздался оглушительный взрыв, качнулся многоэтажный дом… Первый раз – страшно, второй – уже меньше, в третий – а, ерунда, обычное дело!

Детство продолжалось, просто правила игры поменялись.

Привыкание было и у взрослых. Даже их со многим примиряло время.

Максим запомнил, как после объявлений тревоги по радио мать не раз напоминала отцу: будет бомбёжка, надо укрыться в убежище.

– Стану я носиться туда-сюда… Потом на работу не выспавшись! – недовольно бурчал отец.

– И то правда… Ладно, будь что будет, – говаривала мать и, помолясь, успокаивалась.

Максиму казалось, что большинство людей со временем решило не прятаться в бомбоубежищах.

Октябрь уж наступил, уж роща отряхает…¹⁰ – ленинградские скверы и парки в сорок первом рано расстались с листвой. К десятым числам октября стало всерьёз подмораживать. На полях сражений плавился металл, сгорала живая плоть, остальной мир сжимался и съёживался в стальных тисках холода.

Выходя из дома – за хлебом или дровами, – мальчик чувствовал, как его сразу охватывала дрожь.

Отец когда-то объяснял сыну, что холод страшен только тем, кто стоит на месте, – Максим немного разминался, чтобы согреться. В одну из таких пробежек по соседней улице он увидел плакат: «Не оставляйте топящихся печей без присмотра» и ниже мелким шрифтом: «Не доверяйте детям отопительные приборы».

Мальчик удивлённо пожал плечами – он вроде ещё ребёнок, но когда бы, интересно, родители управлялись с печкой и буржуйкой без него? Наверное, это написано о совсем маленьких. Да и то он пока не слышал, чтоб у кого-то случился пожар из-за оставленной печи – дома горели от зажигалок, которыми немцы заваливали город.

Самые важные здания (Зимний дворец, Смольный) удавалось защитить от бомбёжек. Из-за плотного зенитного огня авиация противника подчас сбрасывала бомбы куда придётся, но у немецких самолётов бывали и точные попадания, если их наводили с земли. Кто-то указывал немцам заводы и продуктовые склады – предателей и шпионов ловили, но иногда они успевали сделать своё чёрное дело.

Бомбёжка и пожар на Бадаевских складах – Максиму говорили, что эти здания хорошо видны с воздуха, даже в дымке и в тумане, – ускорили приход голода в Ленинград. Он слышал о взрослых, специально ходивших на пожарище, набрать сладкой земли, с которой смешался сахар, горевший на складах.

«Земля – сладкая, а горе – горькое», – сказала однажды мама, но Максим тогда не понял до конца почему.

Отец – на работе, а мать с десятилетним сыном оставались в замерзающей квартире.

Дрова в заветном подвале скоро закончились, надо было как-то греться: палили всё, что можно. В ход шли стулья, газеты, соседские заборы, бумаги, старые письма, книги.

Когда находилась очередная порция пищи для огня – это было ни с чем не сравнимое чувство: сидеть у тёплой буржуйки, кипятить и пить просто горячую воду. Выпивали по целому чайнику, чтобы только наполнить желудок.

Бумаги и обломков старых досок хватало ненадолго – прогорала буржуйка на кухне, остывала печь в комнате. Одежду и валенки никто не снимал, все спали одетыми. Отец – в чём на работу, в том и в кровать. Сверху укрывались одеялами и всяким тряпьём. К утру в комнате замерзала вода в кастрюле.

С неубывающей надеждой слушали радио, волнуясь, ловили сводки с фронта, переживали из-за отступления Красной армии, но старались как-то отвлечься, думать о решении ежедневных проблем выживания.

Ничего, потерпим, наши победят… Всё равно мы сильнее!

Однажды Максим решил осмотреть антресоли над входной дверью и обнаружил там несколько обойных трубок и бумажные пакеты с чем-то. Мать увидела его находку и обомлела: «Как можно было забыть? Это же настоящее чудо!» В пакетах оказалась обойная мука, которую родители ещё до войны купили для ремонта комнаты. Может, кому-то обойная, а голодающим и замерзающим – просто высший сорт!

И вот, растопив обоями буржуйку в кухне, мать занялась приготовлением теста из находки Максима.

На чём печь блины?

К моменту ухода на фронт Толи и дяди Пети почти вся их посуда из общей кухни куда-то исчезла – стараниями, видимо, тёти Жени. Мать вспомнила об утраченных сковородах, вздохнула, протёрла мокрой тряпкой верх печки и прямо на неё стала выливать тесто – получались бесформенные комковатые лепёшки, которые казались Максиму самыми настоящими и самыми вкусными блинами. Просто объедение!

Вечером блинов отведал отец. Деловито спросил, сколько таких пакетов, наложил на них строгое ограничение и распределил в какой день делать блины-лепёшки, в какой готовить кулеш из воды и муки.

К Ленинграду подошёл голод – синий, холодный, костистый.

Иной раз вечерами отец был свободен: тогда он брал с работы саночки и отправлялся на заработки. Помогал «убывающим на Большую Землю» – грузил их вещи на санки, чтобы довезти скромные, но неподъёмные для ослабевших людей свёртки до вокзала или до машины. Уезжающие одаривали его, чем могли: хлебом, сушёными овощами и продовольственными карточками, которые на Большой Земле не нужны.

Тем не менее бывали особенно трудные дни, когда отец не получал свою пайку на работе, и семье Максима доводилось есть всякое, в том числе дуранду: неприятный на вид спрессованный жмых, похожий на плитки козинаков, но более твёрдый. Его надо было разбивать молотком… А размочишь плитку – и вроде нормально.

В середине октября отец притащил мешок – весь в чёрной копоти – подгоревшей гречки с запахом палёного. Во время авианалёта был разбит вагонный состав – железнодорожники разрешили желающим сгрести с земли то, что осталось от вагонов после бомбёжки и пожара. Мешок показался Максиму просто огромным, края обгорели – их было не завязать, так что отцу пришлось нести мешок домой на руках. Он поставил добычу в центре комнаты, мать понюхала и решительно отвергла гречку: «Несъедобно!»

Отец рассудил иначе:

– Выбросить никогда не поздно, пусть лежит!

И опять не ошибся – в самые голодные дни, когда случались очередные перебои с пайком, когда в доме больше ничего съестного не оставалось, ели кашу из прогорклой, несъедобной гречи, а отец приговаривал: «Пригоревшее для желудка полезней!»

Полезней всё-таки поесть. Человек может даже железо есть – ещё до войны Максим видел в цирке дядьку, который глотал шпаги.

Как-то отец принёс талон на помывку всей семьёй в бане на улице Чайковского. Полутёмное помещение, общий зал. С одной стороны мылись мужчины, с другой, чуть поодаль, – женщины и дети. Но ведь какая благодать – наконец-то помыться! По тем временам большое событие!

Шайки¹¹ радостно дребезжали, словно тарелки в школьном духовом оркестре.

В тот момент казалось, что помыться даже важнее, чем поесть.

В начале октября мать была ещё довольно бодрой, ходила в Шувалово – пешком более десяти километров, чтобы за целый день найти на брошенных огородах несколько перемёрзлых картофелин. Если повезёт – три или пять, а бывало и одну.

С каждым днём она слабела – сказывались недоедание, холод и, конечно, её состояние.

Мальчик многое в доме брал на себя: дрова, печь, приносил воду, варил кашу.

Он всё чаще думал о том, что блокада его кое-чему научила и, как закончится война, он будет что-то делать совсем по-другому. Вот, например, купит килограмм пшена и сварит кашу на целую неделю для всей семьи…

Счастье – когда ешь от пуза и не слышно канонады.

Отоваривать карточки теперь тоже ходил Максим. Очереди за хлебом двигались быстро. Всякое бывало! Взвешивают кому-то хлеб, а со стороны другой голодный подскакивает – хвать!.. кусок или довесок к нему уже во рту – и бежать. Догоняли, били, кидались на него, а толку-то?

За водой приходилось идти на Неву, прорубь – около Летнего сада. Здесь у берега стояли крейсер Киров и плавбаза Урал с многоствольными пулемётами, прикрывали от налётов Кировский мост. Матросы с этих кораблей утром очищали прорубь ото льда, вырубали ступеньки.