Czytaj książkę: «Узел на зиму»

Глава 1. Чайник

Домовый узел рвётся всегда не там, где ждёшь.

Я ждала, что он разойдётся по шву — там, где я в прошлом году торопилась и три оборота положила слабее, чем надо. А он разошёлся по нижнему краю, у самой дверцы, и по этому я сразу поняла, что дело не в нити, а в сырости.

Марья Ильинична, у которой я чинила узел, стояла у меня за спиной и дышала в затылок.

— Ну?

— Сейчас.

— Ты уже полчаса сейчас.

— Я сорок минут, — сказала я. — И если вы будете дышать в затылок, я буду пятьдесят.

Она отошла и села на табуретку, и табуретка скрипнула, потому что у неё в доме скрипит всё, включая саму хозяйку.

Домовый узел — это сорок оборотов шерстяной нити в печной кладке, три цвета: белый, овсяный и тёмно-красный. Белый держит тепло, овсяный держит сухость, красный держит нрав.

Нрав — это не выдумка. В доме, где узел в порядке, люди не ссорятся из-за ведра. Я не знаю, почему так; я знаю, что если не вязать красный цвет, то через месяц хозяйка будет плакать на кухне, а её муж будет хлопать дверью, и оба будут уверены, что дело в чём-то другом.

Я распустила нижний край, выбрала нить, отмерила.

— Марья Ильинична.

— Что?

— У вас под полом мокро. Не справа, где труба, а слева, где ничего нет.

— У меня там ничего нет.

— У вас там мокро, — сказала я. — Я могу перевязать нижний край, и он простоит месяц. А потом разойдётся снова, потому что сырость никуда не денется, и вы придёте ко мне и скажете, что я плохо вязала.

Марья Ильинична помолчала.

— И что делать?

— Открыть пол и посмотреть.

— Там же фундамент.

— Там дыра под фундаментом, — сказала я. — Я вижу по кладке. У вас в предыдущую зиму чайник не кипел?

— Не кипел, — сказала Марья Ильинична упавшим голосом.

— Вот.

Свой чайник я получила в наследство вместе с лавкой, и он был единственный в Яре, который кипел всегда, даже в оттепель, потому что я чинила его сама.

Дом зовут теплом, если у него в кипятке нет лени. Мне это объяснила тётка, когда мне было девять, и я тогда не поняла, а теперь понимаю каждый день.

— Марья Ильинична, — сказала я, укладывая последние обороты. — С вас сорок монет.

— За что сорок? За отвалившийся край?

— За узел, — сказала я. — И за то, что я вам сейчас скажу, где ваша сырость.

Марья Ильинична заплатила, поворчав, но заплатила, и я ушла домой по Кленовой, где пахло дымом, селёдкой из лавки Сома и мокрым кленом.

Лавка занимала одну комнату: стол, печь, полки с шерстью, кровать за занавеской и кот.

Кот был рыжий, звался Уголёк и считал себя совладельцем.

— Сорок, — сказала я ему, выкладывая монеты на стол. — За вычетом нити осталось тридцать два.

Кот моргнул.

— Ты хочешь сказать, что этого не хватит.

Кот сел на монеты.

За лавку я должна была две тысячи четыреста монет и платила по двести в месяц, и первая мысль у меня каждое утро была про эти двести.

Тётка уехала в сентябре к сестре в тёплые края, оставила записку и лавку. В записке было три строки:

«Мирра, держи её. В окне не вставляй стекло, у тебя руки лучше. Сом придёт».

Сом пришёл через неделю, и с тех пор приходил первого числа.

Первого числа он вошёл, снял шапку, но не шапкой, а двумя пальцами, как человек, который всё делает с запасом.

— Ольхова.

— Сом.

— Двести.

— Есть, — сказала я.

Он пересчитал, записал в свою книжечку и вдруг сказал:

— У тебя всё хорошо?

Я посмотрела на него.

— А что?

— Идёт слух, — сказал Сом, — что Цех тёплых дел будет менять перечень. И что по нему останется не четыре узловара на Яр, а три.

— А почему три?

— Потому что три удобнее, — сказал Сом.

— Удобнее кому?

— Ну, — сказал Сом, — Цеху.

Он надел шапку и вышел, и я стояла в лавке и смотрела на дверь.

— Уголёк, — сказала я. — Кажется, у нас с тобой неприятности.

Кот спрыгнул со стола и лёг на шерсть. Это у него означало «подумаю о твоём поведении».

Я не умею ждать неприятностей, поэтому в тот же день пошла к Агате.

Агата Плющ шила в передней части своего дома на Медовой, и у неё всегда было жарко, потому что у неё было три шкафа с тканями и печь, которую она топила не прислушиваясь. Узел у неё вязала я, и он держался шестой год, и Агата считала это лучшим комплиментом своему характеру.

— Сом сказал, что будет досмотр и что останется три узловара.

— Ох, — сказала Агата, не поднимая глаз от рукава.

— «Ох» — это что?

— «Ох» — это то, что я слышала месяц назад и забыла тебе сказать, — сказала Агата. — Мирра, у Цеха новый досмотрщик. Молодой. Говорят, из своих, узловар в третьем колене.

— Как в третьем колене?

— Так, — сказала Агата. — У него в родне вязали. И говорят, что его как раз по этой линеечке и выбрали: чтобы смотрел ремесло, а не бумажку.

— И что это значит?

— Что он понимает, что смотрит, — сказала Агата. — А это хуже. Если человек не понимает, можно объяснить.

Досмотрщик пришёл третьего числа, в четыре часа, в белом снегу, в чужих сапогах и с папкой.

Я открыла дверь и увидела человека, который прямо в дверях достал зачем-то часы, потом убрал их обратно, и это было единственное неловкое движение за весь разговор.

— Добрый день, — сказал он. — Гай, Цех тёплых дел. Досмотр по тринадцатому пункту.

— Проходите, — сказала я.

— Я лучше здесь.

— У меня печь.

— У меня предписание на четыре часа, — сказал он, — и я не могу его выполнять в шубе.

— Тогда проходите, — сказала я. — У меня не убирано.

— Я видел, как выглядит неубрано на четырёх досмотрах из шести, — сказал он. — Здесь похоже на работу.

Он вошёл, снял шапку, повесил её на крючок сам, без приглашения, и потом всё время держал руку на папке, как держат за руль.

Уголёк сразу ушёл под стол.

— Вас как зовут? — спросил он.

— Вы пришли по перечню, — сказала я. — В перечне есть моё имя.

— Там написано «Ольхова М.», — сказал он. — И ещё сказано, что лавка переходит по родству третьей рукой.

— Мирра, — сказала я.

— Ольхова Мирра.

— Просто Мирра.

Он записал. Я увидела, как его перо шло медленно, и по этому подумала — довольно глупо, — что у него хороший почерк.

Досмотр длился два часа.

Он мерил сухость кладки рукой — не бумажкой, не прибором, а рукой, приложив ладонь к камню на минуту, и за это я его сразу зауважала, хотя не хотела.

Он просил распустить образец, который я вязала на заказ. Я распустила шесть оборотов, он посмотрел и сказал:

— Здесь слабо.

— Здесь не слабо, — сказала я. — Здесь так надо.

— В книге сказано «натяжение ровное».

— В книге сказано «ровное», — согласилась я. — А это большой узел в бане. У него низ спит в сырости. Если класть ровно, он через месяц сползёт.

— Вы проверяли?

— Я семь лет проверяю, — сказала я. — И у меня в журнале сто двадцать узлов и ни одного возврата.

Он поднял голову.

— У вас есть журнал?

— Есть, — сказала я, и выложила на стол тетрадь.

Он читал журнал сорок минут.

Это была обычная тетрадь: дата, дом, что было, что сделала, сколько взяла, что сказал хозяин. Сто двадцать строк.

— Здесь три записи, где вы перевязывали бесплатно, — сказал он.

— Три.

— Почему?

— Потому что я ошиблась, — сказала я. — Ветрова, у Мельниковой, и в третьем — у Култы, когда я первый год работала.

— Вы записали свою ошибку.

— А что мне было писать?

Он посмотрел на меня, и вот в эту секунду в его лице что-то сдвинулось, и я не поняла, в какую сторону.

— Обычно не пишут, — сказал он.

В конце он достал перечень и стал читать вслух, и я поняла, что всё плохо.

Первый пункт: свидетельство о допуске — истекло в прошлом году. Второй: помещение и оборудование — в порядке. Третий: инструмент — в порядке. Четвёртый: нить — из перечня Цеха. Пятый: ученик, если есть, — нет. Шестой: журнал — велся, и это он сказал вслух с какой-то нотой. Седьмой: мастер обязан подтвердить допуск не реже раза в три года. Восьмой: при отсутствии подтверждённого допуска лавка закрывается по седьмому пункту.

— Седьмой пункт, — сказал он. — Закрытие.

— Я знаю, что такое седьмой пункт.

— До закрытия у вас три недели, — сказал Тихон Гай. — Допуск выдаёт Цех. Заявку вы подаёте, я её подписываю, дальше — комиссия в губернской управе.

— А в комиссии я должна вязать?

— В комиссии вы должны связать узел в присутствии трёх мастеров.

— Хорошо, — сказала я.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он. — В узле, который вы свяжете на комиссии, будут искать ошибку.

— Понимаю.

— Вы свяжете его дома, в тишине, и он будет хорош, — сказал он. — А в комнате с тремя мастерами у вас будут дрожать руки.

— У меня не дрожат руки.

— У меня дрожали, — сказал Тихон Гай.

Он ушёл, а я стояла посреди лавки с нитями в руках.

— Уголёк, — сказала я. — Он сказал «у меня дрожали».

Кот вышел из-под стола и сел на папку, которую досмотрщик забыл на столе.

Я подняла папку, чтобы вернуть, и увидела на обложке его имя, написанное от руки: «Гай Т., узловар второй руки».

Узловар второй руки. То есть он не просто смотрит. Он умеет.

И это, как сказала Агата, было хуже всего.

Глава 2. Досмотр

Папку я вернула на другой день и застала его в бане на Печной, где он стоял в тулупе и смотрел вверх.

Баня была старая, с низким сводом, и в её толще, между двумя стенами, лежал городской узел.

Я знала это с детства, но видела его второй раз в жизни: тётка водила меня туда в двенадцать лет и сказала: «Смотри и запомни. Его перевязывают раз в семь лет, и это не работа, а свадьба».

— Вы рано, — сказал Тихон Гай.

— Я вчера забыла отдать.

— Я думал, вы его выбросите.

— С чего бы?

— С того, — сказал он, — что в этой папке перечень, по которому вашу лавку закроют.

— Перечень не виноват, что вы его принесли, — сказала я.

Мы постояли, глядя вверх, и это было самое долгое молчание между нами за всё знакомство.

Городской узел был размером с колесо телеги, и он был плох.

Я это увидела сразу, и не потому, что я такая умная, а потому, что плохой узел видно так же, как видно плохо завязанный платок — он лежит не так.

— Он расползся, — сказала я.

— На четыре оборота внизу и на два в середине.

— В середине тоже?

— В середине хуже.

Я подошла ближе. Между кирпичами было видно нить: белая потемнела от сырости, овсяная — тоже, а красная вообще ушла куда-то внутрь, как будто её вытянули.

— Тут нет красного, — сказала я.

— Есть, но он в глубине.

— Тихон Гай, — сказала я. — В узле, где красный ушёл в глубину, люди ругаются на площади.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Вы это знаете?

— Я это знаю, — сказала я. — У меня в городе двенадцать домов, и в трёх из них я перевязывала красный, и в этих трёх перестали ссориться. Спросите у Марьи Ильиничны, которая живёт на углу; она с мужем четыре года скандалила за ужином.

— Это совпадение.

— Это ремесло.

Он достал свою папку и стал делать записи, и я поняла по движениям пера, что он пишет не «узел в порядке».

— Когда перевязывают? — спросила я.

— По книге — до первого большого мороза.

— А по жизни?

— По жизни — до первого большого мороза, — сказал он. — Дальше узел мокнет, и перевязка не держится.

— Сколько осталось?

— Пять недель.

— А почему пять?

— Потому что мороз вошёл в Соловьиный Яр двадцать первого декабря за последние сорок лет девятнадцать раз, — сказал он. — Остальные двадцать один — раньше.

Я стояла и смотрела на колесо.

— Его нельзя перевязать за одну ночь.

— Нельзя.

— И его нельзя перевязать одному.

— Нельзя, — сказал Тихон Гай. — По книге перевязку делают семь мастеров.

— По книге, — сказала я. — А в Яре четыре.

— Три, — сказал он. — Если вашу лавку закроют.

Вот тут я поняла, что он не просто приехал закрыть лавку. Он приехал сказать мне, что закрытие лавки и городской узел — одно и то же.

— Тихон Гай, — сказала я. — Вы сказали «три».

— Сказал.

— То есть седьмой пункт — это не бумажка.

— Седьмой пункт — это седьмой пункт, — сказал он. — Я досмотрщик. Я смотрю и пишу, что вижу.

— А что вы видите?

— Я вижу, — сказал он, — что в городе, где узел на четыре оборота расползся, собираются закрыть лавку лучшего узловара.

Я стояла с папкой в руках и не знала, что на это сказать.

— Это не комплимент, — сказал он.

— Я поняла, — сказала я. — Это перечень.

Мы вышли из бани, и на Печной шёл снег, и Лукьян, банщик, чистил дорожку и ругался на погоду, потому что оттепель, а снег идёт.

— Лукьян, — спросила я. — А у вас в бане двери не клинит?

— Клинит, — сказал Лукьян. — Вторую неделю по утрам ломом.

— А чайник?

— Какой в бане чайник, Мирра? У меня в бане котёл.

— А в доме?

Лукьян выпрямился.

— В доме три раза кипятил, не кипит, — сказал он. — Поставишь — вода горячая, а чтобы бурлило, надо огонь на полную, и всё равно бурлит, а потом гаснет.

— Ага, — сказала я.

Тихон Гай смотрел на меня.

— Вы что-то знаете.

— Я знаю, что в городе, где узел недотягивает, кипение ленится, — сказала я. — Спросите у меня в лавке на Кленовой, у меня единственный чайник, который кипит всегда. И это не потому, что я волшебница. Это потому, что я свою печь перевязала два года назад и не жалела красного.

Мы шли по Печной, и я спросила то, что вертелось у меня в голове с самого утра.

— Тихон Гай, а если узел не перевязать, что будет?

Он ответил не сразу.

— Сначала кипение, — сказал он. — Вы это уже слышали. Потом двери: их начнёт клинить по утрам, и в трёх домах из пяти понадобится лом. Потом пойдут ссоры — мелкие, из-за ведра, из-за дров, из-за того, кто первый встал к печи.

— А потом?

— А потом у девяти человек из десяти в доме будет холодно, — сказал он. — Не до последнего, а так, как бывает в конце зимы, когда дров больше нет, а мороз ещё есть. Люди разъедутся по родне. Кто-то уйдёт в Тёплый Стан и не вернётся.

— И Яр опустеет.

— Яр опустеет, — сказал Тихон Гай. — Не в этом году. За три-четыре зимы.

Я шла и думала, что за три-четыре зимы я как раз выплачу свой долг.

— И что тогда будет с лавкой?

— А кому она будет нужна? — сказал он. — Лавка узловара держится на домах.

Он пошёл меня провожать, и я не отказалась, потому что дорога была скользкая, а я в тот день несла два мотка.

— Можно спросить? — сказала я.

— Можно.

— У вас в папке написано «узловар второй руки». Почему вы досматриваете, а не вяжете?

Он молчал так долго, что мы прошли половину Кленовой.

— Потому что я испортил узел, — сказал он.

— Как?

— У меня был дом, — сказал Тихон Гай. — Не мой, казённый, в Тёплом Стане. Я вязал там узел сам, первый раз без наставника. Я положил красный тоньше, чем надо, потому что красной нити не хватило, а ехать за ней было три дня, а срока было два.

— И?

— И через полгода в этом доме разошлись двое людей, — сказал он. — Не из-за меня, я понимаю, что не из-за меня. Но с того дня я больше не вязал.

Мы шли по Кленовой, и снег лежал у нас на плечах.

— Тихон Гай, — сказала я.

— Что?

— Вы сейчас рассказали мне, как вы испугались, — сказала я. — А знаете, что сказала бы моя тётка?

— Что?

— Она бы сказала: «Значит, ты умеешь. Дурак, который не умеет, не переживает».

Он остановился у моих дверей и вдруг сказал:

— Ольхова.

— Мирра.

— Мирра. У вас три недели. Я приду в конце срока с перечнем, и я подпишу то, что увижу. Если я увижу, что лавка закрыта, я подпишу закрытие.

— А если я получу допуск?

— Тогда я подпишу допуск, — сказал он. — Я вам скажу честно, потому что вы вчера показали мне журнал. Я не могу вам помочь, и не потому, что не хочу. Мне запрещено. Досмотрщик не может учить того, кого он досматривает.

— Это правило?

— Это второй пункт того же перечня.

Он поклонился — коротко, по-цеховому, как кланяются мастера, — и ушёл, а я стояла в дверях с двумя мотками и смотрела ему вслед.

— Уголёк, — сказала я, войдя. — Он испортил узел и десять лет боится.

Кот посмотрел на меня и зевнул.

— Да, — согласилась я. — Я тоже так подумала.

Глава 3. Три условия

Тётка писала раз в месяц, на двух листах, крупно, и всегда приписывала в конце что-нибудь, из-за чего я потом неделю думала.

Письмо пришло на пятый день после досмотра.

«Мирра. Держи лавку. Шерсть бери у Крутовой, она даёт ровную, а Сом будет говорить, что дорого, ты не слушай, Сом всегда говорит, что дорого.

Твой узел в бане пора перевязывать. Я знаю, что ты его не трогала, потому что ты боишься, и правильно боишься. Но если не перевяжешь, весь Яр будет зимовать в холоде, а ты будешь сидеть и думать, что не твоё дело.

В передней книге, на верхней полке, за переплётом, лежат листы. Возьми их и прочти до конца, не как я — я прочла до половины и потеряла год.

Стася».

Листы были вшиты за переплёт старой книги о печах, и они были не печатные, а писанные от руки, и почерк был не тёткин.

Я читала их всю ночь, при свече, потому что керосин я экономила.

Вот что там было.

«Перевязка городского узла производится раз в семь лет, в год Соловья, в присутствии мастеров. Узел требует трёх вещей, и без них перевязка не держится, и это проверено на четырёх городах.

Первое: имя, отданное добровольно. Узел не держит рук, которые не назвались. Мастер, вяжущий городской узел, отдаёт узлу своё имя, и после этого имя принадлежит не ему одному, а городу.

Второе: очаг, общий девяносто дней. Городской узел держится на тепле, которое было в доме. Мастер не может жить один в эти девяносто дней; у него должен быть общий очаг с другим человеком, и этот человек должен быть не родня, потому что родня не считается.

Третье: нить, спряденная на рассвете. Нить должна быть спрядена в день перевязки, до восхода, на прялке, рукой того, кто вяжет».

Я отложила лист и посмотрела на свечу.

— Уголёк, — сказала я. — Тут написано, что мне нужен человек.

Кот спал.

Утром я пошла к Агате.

— Тебе нужен муж, — сказала Агата, выслушав.

— Мне нужен общий очаг.

— Это одно и то же, — сказала Агата. — Мирра, дорогая моя, ты в двадцать семь лет живёшь с котом и с долгом. Ты когда последний раз с кем-то ужинала?

— В четверг.

— С кем?

— С Марьей Ильиничной.

— Она тебе платила, — сказала Агата.

Проблема была не в том, чтобы найти человека для очага. Проблема была в девяноста днях.

Девяносто дней — это зима. Это значит: утром завтрак вместе, вечером ужин вместе, дрова вместе, простыни вместе и хлеб вместе, и всё это под одной крышей, и всё это считается от дня, когда в печи впервые развели огонь.

— А если человек просто приходил бы и грелся? — спросила я.

— В листах написано «общий очаг», — сказала Агата. — Не «приходящий».

— То есть он должен жить у меня.

— Или ты у него.

Я представила себе, как переезжаю к кому-то с котом, с шерстью, с тетрадью и с долгом, и мне стало так тоскливо, что я села на её тюки.

— И кто у нас в Яре свободен? — спросила Агата.

— Никто.

— Валец Сухой.

— Валеру сорок четыре, он вязать не умеет и варит пиво, — сказала я. — Агата, это девяносто дней.

— А что тебе, собственно, надо? — сказала Агата. — Надо, чтобы человек жил в доме и не мешал. Это называется «сожитель», Мирра, и половина города так живёт.

Вечером я села и написала список.

В списке было четыре человека: Валец, старик Култа, у которого была своя семья, Лукьян, который жил при бане, и Ника, сестра соседки, которой было пятнадцать и которая не считалась.

Пятнадцать не считалось по той же причине, по которой не считалась родня.

Я посмотрела на список и поняла, что у меня нет ни одного варианта.

Досмотрщик пришёл через четыре дня, и я почти не удивилась, потому что к тому моменту я уже третий день думала о нём с той стороны, с которой не думают о досмотрщиках.

— Я пришёл по делу, — сказал он с порога.

— Заходите.

— По седьмому пункту у вас две недели, — сказал Тихон Гай. — Комиссия в губернской управе принимает заявки до двадцатого.

— Я знаю.

Он стоял в дверях и не проходил, и я видела, что он собирается сказать что-то, чего ему говорить нельзя.

— Можно я спрошу? — сказала я.

— Если не про перечень.

— Не про перечень, — сказала я. — Вы в Яре до мороза?

— До мороза.

— Где вы живёте?

Он помолчал.

— В комнате при управе, — сказал он. — Две сажени на две. Печь есть, дров нет; дрова казённые, выдают по среде.

— И как узел?

— Узел дрянной, — сказал он. — Я его смотрел.

— Вы живёте в комнате с дрянным узлом, вы досмотрщик и узловар, — сказала я. — И не перевязали.

— Мне запрещено, — сказал он. — Пятый пункт: досмотрщик не производит работ в месте досмотра.

Я набрала воздух и сказала это сразу, потому что если бы я думала ещё минуту, я бы не сказала вообще.

— Тихон Гай, — сказала я. — У меня к вам разговор, от которого вы, наверное, откажетесь. И я хочу, чтобы вы сначала услышали до конца, потому что это не про вас и меня, а про город.

Он снял шапку.

— Слушаю.

— Городской узел надо перевязать до мороза, — сказала я. — Это может сделать один человек, и этот человек — я, потому что тётка уехала, Култа стар, Валец не умеет, а больше в Яре никого.

— Дальше.

— Для перевязки нужно три вещи, — сказала я. — Нить, спряденная на рассвете, — это я сделаю, научусь. Имя, отданное добровольно, — это я сделаю, но об этом потом. И очаг, общий девяносто дней, с человеком, который не родня.

Тихон Гай смотрел на меня.

— И?

— И у меня нет такого человека, — сказала я. — У вас нет жилья, у меня есть; у вас нет дров, у меня есть; и вы уедете после мороза.

Он очень долго молчал.

— Ольхова, — сказал он. — Вы предлагаете мне жить у вас.

— Я предлагаю вам общий очаг на девяносто дней, — сказала я. — С отдельной комнатой, у меня за занавеской, и с условиями, которые мы напишем. И я предлагаю это не потому, что вы мне нравитесь. Хотя вы мне, к сожалению, нравитесь.

— К сожалению?

— Да, — сказала я. — Было бы проще, если бы вы были злым.

Он засмеялся.

Это был первый раз, когда я услышала, как он смеётся, и это было совсем не похоже на аккуратного человека с папкой: коротко, с задержкой, будто смех проходил через три двери.

— Я должен отказаться, — сказал он. — По второму пункту.

— По второму пункту вы не можете меня учить, — сказала я. — А жить в одном доме — не учить.

— Комиссия посмотрит.

— Пусть смотрит, — сказала я. — У меня девяносто дней, чтобы вы получили от меня что-то, за что вам не будет стыдно.

Он помолчал.

— Вы понимаете, что я всё равно подпишу перечень? — сказал он. — Если вы не сделаете узел на комиссии, я подпишу закрытие.

— Понимаю.

— И вы всё равно предлагаете?

— Тихон Гай, — сказала я. — У меня выбор: закрыть лавку и остаться с долгом, или закрыть лавку вместе с вами. Второе хоть не одиноко.

Он ушёл, не сказав ни да, ни нет, и я всю ночь просидела с тетрадью, считая, сколько дров нужно на две зимы.

А в шесть утра в дверь постучали.

На пороге стоял Тихон Гай с мешком, в котором было две пары белья, бритва, книга о печах и маленькая чугунная чашка.

— Я согласен, — сказал он. — С условиями.

— С какими?

— Первое: вы не учите меня вязать, а я вас не учу.

— Согласна.

— Второе: никаких разговоров про мою ошибку.

— Согласна.

— Третье, — сказал он, и тут он запнулся. — Третье: если мы... если что-то изменится, мы говорим сразу.

Я смотрела на него, и у него было такое лицо, будто он читает вслух перечень.

— Согласна, — сказала я. — Заходите, Тихон Гай. У нас девяносто дней.

Глава 4. Сговор

Условия мы писали на листе из моей тетради, и это заняло весь вечер, потому что Тихон Гай был человек, который не может подписать ничего, где хоть одна строка допускает два прочтения.

Сначала он расчертил лист на две колонки: «моё» и «общее».

Моё: лавка, инструмент, шерсть, тетрадь, кот. Его: книга о печах, бритва, чугунная чашка, два белья. Общее: печь, дрова, вода, хлеб, соль, свет.

— Свет? — спросила я.

— Свечи, — сказал он. — Кто покупает свечи?

— Я покупаю.

— Тогда я покупаю керосин.

— У меня нет лампы.

— Я привезу, — сказал Тихон Гай. — У меня есть.

Дальше пошли пункты, и на каждом я узнавала про него что-то, чего не хотела узнавать.

Пункт о еде. Он предложил делить поровну, я сказала, что буду готовить я, потому что он не умеет.

— Я умею, — сказал он.

— Что вы умеете?

— Кашу.

— Какую?

— Любую, — сказал он. — Я варю её шестнадцать лет. Она всегда получается одинаковая, и это меня устраивает.

— Тихон Гай, — сказала я. — Мне двадцать семь лет, я узловарка, у меня руки в шерсти по локоть, и я не собираюсь есть одинаковую кашу девяносто дней. Готовлю я.

Он подумал и написал: «Готовит Ольхова. Гай моет крынки и покупает хлеб».

— Хлеб у Култы, — сказала я. — По утрам, до восьми, потом разбирают.

— Значит, вставать в семь.

— В семь я встаю.

— Я тоже, — сказал он, и мне показалось, что он этому обрадовался, и я не поняла, чему тут радоваться.

Пункт о двери.

— За занавеской моя кровать, — сказала я. — Днём её не видно, ночью видно. Я не буду ничего менять.

— Я не претендую.

— И ещё: у меня нет второй двери, и когда я переодеваюсь, я говорю «не смотрите».

— Я буду выходить.

— Не надо выходить, — сказала я. — На улице минус. Просто не смотрите.

Тихон Гай посмотрел на меня и записал: «Ольхова переодевается за занавеской; Гай в это время читает или смотрит в печь».

— Смотрит в печь, — сказала я. — Это вы специально так написали?

— Это я так делаю, — сказал он. — Смотреть в печь — это моё.

Пункт о людях.

— Если кто-то придёт и спросит, что вы тут делаете, — сказала я.

— Я скажу правду.

— Какую?

— Что у нас общий очаг по требованиям перевязки городского узла, — сказал Тихон Гай. — Потому что это правда.

— А если спросят, спим ли мы вместе?

Он замер с пером в руке.

— Об этом не спросят, — сказал он.

— Тихон Гай, — сказала я. — Вы в Яре неделю. Здесь за неделю узнали, какой вы пьёте чай, а вы говорите «не спросят».

Он помолчал и записал: «На вопросы о личном — отвечаем, что это не касается перевязки».

— Хорошо, — сказала я. — И последнее.

— Слушаю.

— Если через девяносто дней окажется, что мы друг друга не выносим, мы закрываем очаг на следующий день, и никто никому ничего не должен.

— Согласен, — сказал Тихон Гай и подписал.

Я подписала тоже, и мы поставили дату, и потом он посмотрел на лист и сказал:

— Здесь не хватает одного пункта.

— Какого?

— Нашего третьего, — сказал он. — «Если что-то изменится, говорим сразу».

Я взяла перо и приписала внизу, и мой почерк был рядом с его, и это почему-то подействовало на меня сильнее, чем всё остальное.

В первый вечер мы сварили картошку и съели её с луком, и я не помню, о чём мы говорили, потому что говорили про ерунду.

Про то, что у него в Тёплом Стане была кошка, которая умела открывать шкаф. Про мою жестянку из детства, в которой я держала гвозди и держу до сих пор. И про то, что каша у него действительно получается одинаковая, и он этим гордится, а я сказала, что гордиться тут нечем.

— Это дисциплина, — сказал он.

— Это скука, — сказала я.

— Это дисциплина, — повторил Тихон Гай, и мы первый раз поспорили ни о чём, и это было приятно.

А потом наступила ночь, и это оказалось хуже, чем я думала.

Не потому, что он делал что-то не так. Он не делал ничего. Он лёг на лавку у печи, накрылся тулупом, повернулся к стене и затих.

И вот эта тишина в моём доме оказалась такой громкой, что я лежала и слушала её, как слушают чужое дыхание в темноте.

— Тихон Гай.

— Да.

— Вы спите?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я в чужом доме.

— Это теперь и ваш дом, — сказала я. — Девяносто дней.

Он помолчал.

— Ольхова.

— Мирра.

— Мирра, — сказал он. — У вас узел в печи перевязан хорошо. Я смотрел.

— Спасибо.

— Красный цвет на четыре оборота больше, чем по книге.

— Так надо, — сказала я. — Не потому, что в книге ошибка. Потому что в этом доме жила женщина, которая четыре года плакала на кухне, а потом перестала.

— Тётка?

— Тётка.

Тихон Гай долго молчал.

— Мне здесь теплее, чем в управе, — сказал он наконец. — Я это говорю не из вежливости.

— Я знаю, — сказала я. — Я вижу по дровам.

И мы заснули, и я впервые за много лет спала в доме, где кто-то ещё дышит.

Утром он встал раньше меня, и когда я вышла из-за занавески, на столе стоял чайник, и он кипел.

— Он кипит, — сказала я.

— Кипит, — сказал Тихон Гай.

— Вы ничего с ним не делали?

— Я положил дров чуть больше, — сказал он. — Я подумал, что если дом тёплый, кипение не ленится.

Я села за стол и посмотрела на него.

— Тихон Гай, — сказала я. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Что?

— Вы проверили узел дровами, — сказала я. — Вы десять лет не вязали, а вчера вечером зашли в мой дом и с первого раза поняли, что дому не хватает тепла, а не нити.

Он налил нам обоим чаю.

— Это не ремесло, — сказал он. — Это привычка.

— Это ремесло, — сказала я. — Только вы его не признаёте.

Днём пришла Агата «по делу» — с двумя отрезами ситца, которые ей «совершенно не нужны», и с такой скоростью оглядела комнату, что я не успела сказать ей «садись».

— Так, — сказала она. — Лавка у печи.

— Агата.

— Тулуп мужской.

— Агата.

— Мирра, — сказала Агата, — я тебе не мать, но я тебе скажу. У тебя на столе две кружки.

— Мы пьём чай.

— У тебя на крючке его шапка, — сказала Агата и вдруг перестала смеяться. — Ты понимаешь, что об этом узнает Сом?

— И что?

— И то, что Сом держит твой долг, — сказала Агата. — А долг — это не чувства. Долг — это когда у человека есть рычаг.

Сом пришёл в тот же вечер, хотя было не первого числа, и это уже само по себе говорило.

— Ольхова, — сказал он. — У вас живёт досмотрщик.

— У меня живёт человек, с которым у нас общий очаг.

— Вам это зачем?

— Затем, — сказала я, — что без общего очага не перевязать городской узел, а без городского узла вашему нужнику на Медовой этой зимой сорвёт дверь.

Сом посмотрел на меня.

— Это правда? — спросил он, и вдруг я увидела, что он спрашивает не как управляющий конторой, а как человек, у которого в доме дверь.

— Правда, — сказал Тихон Гай от печи. — Это в листах о перевязке, пункт второй.

Сом снял шапку, чего он не делал никогда.

— И сколько это стоит?

— Что «сколько»?

— Перевязка, — сказал Сом. — Ну, если её делать как надо.

Я посмотрела на Тихона, он на меня.

— По-хорошему — семь мастеров и двести монет, — сказала я. — По-нашему — я, Тихон, Култа, Валец и столько дров, сколько понадобится.

Сом долго молчал.

— А если не сделать?

— Тогда дверь сорвёт, — сказала я.

Сом надел шапку, а потом снова снял.

— Ольхова, — сказал он. — Вы в этом что-то понимаете. Я в этом не понимаю ничего. Я вам скажу так: если вы это сделаете до мороза, я вам месяц долга не начислю.

— Месяц?

— Месяц, — сказал Сом. — Я не благодетель, я тоже человек с дверью.

Глава 5. Печная

Жить с досмотрщиком оказалось неудобно в одном отношении: он всё видел.

Нижний ящик у меня рассохся — на третий день он его подклеил. Полка в лавке провисла — подпёр колышком. А когда увидел, что я пробиваю образцы в сорока местах и потом путаю, предложил наколоть на дощечке сорок гвоздей. Я сказала, что это глупо, а через неделю сделала себе такую же.

— Вы проверяете меня каждый день, — сказала я на пятое утро.

— Я в этом живу, — сказал Тихон Гай. — Я не могу смотреть на полку и не видеть полки.

— Это утомительно.

— Это я ещё сдерживаюсь, — сказал он.

Заказов стало больше, потому что по Яру прошёл слух, что узловарка Ольхова взялась за городской узел.

Слух этот пустила, конечно, Агата, и я не знаю, в каком смысле было хуже: в том, что теперь с меня ждали, или в том, что мне пришлось бы это делать одной уже не при своих двадцати восьми.

— Не при своих двадцати семи, — сказала Агата.

— Мне двадцать семь.

— Вот я и говорю.

Работа шла так, как она шла всегда: я вязала, а человек стоял и говорил.

— Мирра, — сказала Марья Ильинична, сидя у меня за спиной. — А правда, что у вас живёт приезжий?

— Правда.

— И что он из Цеха?

— Из Цеха.

— И он тебя не закрывает?

— Пока нет.

— И вы вместе едите?

— Вместе.

Марья Ильинична помолчала и потом сказала то, что через месяц мне пришлось вспомнить:

— А он тебе кто?

Я отложила пучок нити.

— Он мне человек, с которым общий очаг.

— Это не ответ, — сказала Марья Ильинична.

Тихон Гай сам стелил себе у печи уже которая ночь, и с каждым вечером тулуп ложился всё ближе к печи, потому что от стены дуло.

На шестой вечер я сказала:

— Достаточно.

— Чего?

— Ложитесь на кровать. Я у печи.

— Ольхова.

— У меня спина хуже вашей, — сказала я. — Мне сорок шесть домов за плечами.

Он не стал спорить, и это было неожиданно.

Лёг на мою кровать, поверх одеяла, в белье, весь натянутый, как струна, и лежал так, что я слышала, как он дышит.

— Тихон Гай.

— Да.

— Расслабьтесь, — сказала я. — Никто на вас не смотрит.

— Это хуже, — сказал он.

Я засмеялась и, наверное, смеялась слишком уютно, потому что он сказал:

— Не смейтесь так.

— Почему?

— Потому что мне тогда не хочется спать.

Я ничего не ответила и не спала ещё часа два, и это, пожалуй, и был первый вечер, когда я поняла, что девяносто дней — это очень много и очень мало.

Утром он сварил свою одинаковую кашу, и я, чтобы сменить настроение, сказала:

— Тихон Гай, а почему вы живёте один?

— А вы?

— Я первая спросила.

Он помешал кашу.

— Я десять лет переезжаю, — сказал он. — Меня посылают, я приезжаю, я смотрю, я пишу. Срок три недели, иногда пять. За три недели не заводят ни друга, ни собаку.

— А что заводят?

— Привычку к комнате, — сказал он. — Я умею устраиваться в любом помещении за сорок минут.

— Это хуже, чем каша.

— Это то же самое, — сказал Тихон Гай. — Каша и комната. Одинаковые, и я в них одинаковый.

Я смотрела на него через стол.

— А здесь вы какой?

Он не ответил, и я поняла, что он сам не знает.

Печь в моём доме была старенькая, но хорошая; я перевязала её два года назад и поставила сорок два оборота вместо сорока, потому что у меня было немного лишней красной нити, а дом помнил худое время.

Тихон Гай пробыл с ней рядом неделю и сказал:

— Красный у вас не для тепла.

— А для чего?

— Он у вас для ссор, — сказал он. — Вы вязали не от холода, а от крика.

Я стояла с мотком в руках.

— Тётка рассказывала вам?

— Ничего мне тётка не рассказывала, — сказал он. — Я смотрел кладку. Там на семнадцатом обороте нить затянута в две руки, не в одну. Так вяжут, когда человек плачет и боится, что не уложит.

Я села за стол.

— Мне было двадцать, — сказала я. — Я тогда приехала к ней, потому что мне некуда было ехать. И у неё месяц был такой, что я слышала через печь, как она говорит сама с собой.

— И вы перевязали печь.

— Я перевязала печь, — сказала я. — И красный у меня получился в две руки.

Тихон Гай долго молчал.

— Мирра, — сказал он. — Вы понимаете, что вы сделали? Вы взяли узел и вложили в него себя в самый плохой год.

— Понимаю.

— И вы после этого ещё говорите, что вам запрещено учить.

— Мне не запрещено, — сказала я. — Мне некому было.

А перед этим, за два дня до разговора, у нас случилась первая настоящая ссора, и она была из-за ерунды.

Я вернулась с заказа на Медовой вся в снегу и с тремя монетами, потому что хозяйка заплатила половину и сказала, что «остальное после праздника». Я села у печи и стала снимать сапоги, и один не снялся, потому что разбух от воды.

Тихон Гай молча взял его, потянул и снял.

— Спасибо, — сказала я, и вдруг, неожиданно для себя, добавила: — Вы живёте тут неделю и уже знаете про меня больше, чем Агата знает за десять лет.

— Агата не бывает здесь утром, — сказал он.

— Вот именно, — сказала я. — А вы бываете. И вы видели, как я вчера плакала над счетами.

— Я не смотрел.

— Вы смотрели.

— Я не смотрел, — сказал Тихон Гай. — Я смотрел в печь. Это вы сидели сбоку.

Мы поссорились, потому что мне хотелось, чтобы он признал, что видел, а ему хотелось, чтобы я поверила, что не видел. Из этих двух желаний никогда не выходит разговора.

Через полчаса мы помирились на том, что он вымыл крынки, а я не сказала «спасибо» вслух, а просто оставила ему на столе ломоть хлеба с маслом, и он его съел.

Он тогда встал, подошёл к печи и открыл дверцу, и это был его жест — смотреть в огонь, когда он думает.

— Я вам кое-что скажу, — сказал он. — И это не по договору, поэтому вы можете мне не отвечать.

— Скажите.

— Я приехал в Яр с готовым решением, — сказал Тихон Гай. — Мне в Цехе сказали: «в этом городе четыре мастера, трое хорошие, одна самоучка с довеском». Показали перечень и сказали: вы закрываете лишнюю лавку, и когда закроете, Цех выпишет второй допуск на Яр — для ясности.

— Для какой ясности?

— Для той, — сказал он, — что если в городе три мастера, то Цеху проще.

— Значит, это правда, что хотят оставить три.

— Это правда, — сказал Тихон Гай. — И я приехал это сделать.

Я сидела и смотрела на него.

— И почему вы теперь мне об этом рассказываете?

— Потому что я живу в вашем доме, — сказал он. — И потому что вы вчера велели мне не спать на полу, чтобы у меня не болела спина. Я, наверное, должен был предупредить, что я привёз закрытие, ещё в первый день.

— Вы предупредили, — сказала я. — Вы принесли перечень и сказали «седьмой пункт».

— Перечень — это бумага.

— Тихон Гай, — сказала я. — Бумага — это тоже предупреждение. Я не считаю, что вы меня обманули. Я считаю, что вы приехали и сделали свою работу, а я сделаю свою и не дам вам подписать.

Он смотрел на меня.

— Вы страшный человек, Ольхова.

— Я узловарка.

— Это одно и то же, — сказал он.

Глава 6. Ярмарка

На ярмарку в Соловьиный Яр приезжали из шести деревень, и это был единственный день в ноябре, когда на Кленовой нельзя было пройти.

Я шла за шерстью, потому что от Крутовой привезли четыре тюка, и мне нужен был овсяный цвет, а его всегда разбирали к десяти.

— Вставайте, — сказала я Тихону в пять.

— Я встал.

— Вы лежите.

— Я встал мысленно, — сказал он.

К семи на площади уже стояли возы, пахло бараниной, мокрой шерстью и жареным луком, и Агата торговала у своего прилавка ситцем, и у неё было такое лицо, будто она не спала, а выиграла.

— Ольхова! — крикнула она. — Иди сюда, у Крутовой овсяный есть, но по восемь.

— По восемь — это грабёж.

— По восемь — это ноябрь, — сказала Агата. — В прошлом году было по семь.

— В прошлом году и зима была мягкая.

— В этом году будет мягкая, — сказала Агата. — Если ты перевяжешь узел.

Я купила три мотка, и последний вырвала у Вальца Сухого, который тянул к нему руку.

— Валец.

— Мирра.

— Не берите, вам для чего?

— Для дела, — сказал Валец. — Я тоже узел делаю.

Валец Сухой был узловаром-самоучкой, ему было сорок четыре, у него были руки как лопаты и глаза как у человека, который всю жизнь моргает на ветру. Он вязал грубо, но держал.

— Валец, — сказала я. — Вы в городской узел пойдёте?

— А зовёшь?

— Зову.

— А чего зовёшь? — сказал он. — Я ж плохо вяжу.

— Вы вяжете плохо, — согласилась я. — А держите хорошо. Это разные вещи.

Валец посмотрел на меня, потом на Тихона, который стоял в трёх шагах с мотком белой шерсти в руках и делал вид, что не слушает.

— А этот чего?

— Этот смотрит.

— Пусть смотрит, — сказал Валец. — Мне не жалко.

К полудню на площади стало тесно, и я, честно говоря, забыла, что мы пришли за шерстью.

Мы ели пирожки с требухой у воза, и Тихон Гай ел так, как едят люди, которые давно не ели ничего, что не они сами варили, — быстро и с уважением.

— Вы не ели?

— Я всегда не прочь, — сказал он. — Я не замечаю.

— Как можно не замечать?

— Легко, — сказал Тихон Гай. — Когда работаешь, замечаешь только то, что в перечне.

Я подумала, что за тринадцать дней он ни разу не сказал «я устал» и ни разу не спросил, хорошо ли ему.

— Тихон Гай.

— Что?

— Вам здесь как?

Он прожевал, посмотрел на площадь, на возы, на дым, на людей, которые орали друг на друга из-за цены на репу.

— Как в доме, — сказал он. — У меня не было дома девять лет. Я думал, что это неважно.

Потом мы наткнулись на Нику.

Ника была сестрой моей соседки, ей было пятнадцать, и она третий месяц искала, где бы заработать, потому что у матери было трое младших и никакой работы.

— Мирра, — сказала она. — А можно я у вас буду помогать?

— У меня денег нет.

— Я за обед, — сказала Ника. — И за ужин.

Я посмотрела на неё. Она стояла в чужом пальто, с руками, которые уже были рабочие, и с лицом человека, который готов получить отказ и всё равно спросил.

— Приходи в понедельник к семи, — сказала я. — Будешь держать мотки и мешать мне. И я тебе скажу сразу: если ты будешь плохо держать, я скажу, что плохо. Не обижайся.

— Не обижусь.

— И ещё: если я скажу «стоп», ты останавливаешься сразу, потому что у меня в руках нить.

— Ага, — сказала Ника и убежала, и у неё за спиной было такое счастье, что я почувствовала себя богатой.

— Вы её взяли, — сказал Тихон Гай.

— Взяла.

— У вас нет денег.

— У неё нет обеда, — сказала я. — Это не одно и то же.

У третьего воза сидела женщина, которая продавала деревянные прялки, и я остановилась.

Прялки были хорошие, с точёными ножками, по девяносто монет.

— Сколько? — спросила я.

— Девяносто.

— А меньше?

— Меньше нет, — сказала женщина. — Это дуб.

Тихон Гай стоял рядом и молчал, и я знала, что он думает.

— У меня нет девяноста, — сказала я.

— Есть, — сказал он.

— Это не ваши деньги.

— Это наши дрова, — сказал Тихон Гай. — Если я куплю прялку, я куплю её в дом, потому что без прялки вы не спрядёте нить, а без нити не будет перевязки, а без перевязки у нас в доме будет холод.

— Тихон Гай, вы считаете без жалости.

— Я считаю честно, — сказал он. — Дайте я куплю.

Я смотрела на прялку.

— С условием, — сказала я.

— Каким?

— Вы сядете за неё, — сказала я. — Один вечер. И попробуете.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

Прялку мы несли вдвоём, и по дороге он сказал:

— Мирра, а вы умеете прясть?

— Нет, — сказала я.

— Что?

— Я узловарка, — сказала я. — Я вяжу из готовой нити. Я ни разу в жизни не пряла.

Тихон Гай остановился посреди дороги.

— То есть третье условие — нить, спрядённая на рассвете, — сказала я. — Это условие, которого я не умею выполнять.

— И вы это выяснили только сейчас?

— Я это выяснила две недели назад, — сказала я. — И я знаю, к кому идти. Просто я тянула.

— Почему тянула?

— Потому что Гордея Струна, — сказала я, — это человек, к которому я не хочу идти.

Гордея Струна жила на краю Яра, за речкой, в доме, где окна были затянуты рыбьей кожей и где пахло не шерстью, а временем.

Она пряла семьдесят лет, из них пятьдесят — на продажу, и нить её брали в Тёплом Стане на дорогое платье.

И она была единственной в городе, кто сказал про меня однажды, на всю площадь, при людях: «Эта девка вяжет красиво, а держит плохо, потому что боится своих рук».

Мне было двадцать. Я не забыла.

— Почему вы не хотите к ней идти? — спросил Тихон Гай.

— Потому что она права, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Тогда идёмте завтра, — сказал он. — Пока вы не придумали ещё десять причин.

У последнего воза, где продавали валенки, Тихон Гай вдруг остановился и стал выбирать.

— Вам какие?

— Мне?

— У вас сапоги текут, — сказал он. — Я видел вчера, как вы их сушили на печи и как вы за три часа дважды их переворачивали.

— Тихон Гай, у меня нет денег на валенки.

— У меня есть, — сказал он. — И это не подарок.

— А что?

— Это вложение в работу, — сказал он. — Если вы простудитесь, работу придётся делать мне, а мне запрещено.

Я смотрела на него и не могла понять, смеяться мне или злиться.

— Вы невыносимы, — сказала я.

— Мне это говорили, — сказал Тихон Гай и купил валенки, и они были на два размера больше, и он весь вечер набивал их соломой, потому что «зимой так правильнее».

Мы шли с прялкой по Медовой, и в окнах горел свет, и из открытой двери трактира пахло капустой, и кто-то играл на двух струнах так, что было слышно, как он старается.

— Тихон Гай, — сказала я.

— Что?

— Вы когда-нибудь думали, что будете тащить прялку по чужому городу, потому что у вас общий очаг с женщиной, которую вы приехали закрыть?

— Нет, — сказал он.

— И как?

Он перехватил прялку поудобнее.

— Мне это нравится больше, чем я ожидал, — сказал Тихон Гай.