Czytaj książkę: «Три дома напротив соседних два»

Czcionka:

Книга выпущена в рамках совместной программы издательства Ad Marginem (Москва) и книжного магазина «Желтый двор» (Санкт-Петербург)

Составление Платон Жуков, Анна Слащёва

Научная редактура, комментарии, послесловие Анна Слащёва

Послесловие Александр Куланов

От составителей

Роман Николаевич Ким, урожденный Ким Гирён, был также известен как Мотоно Кинго, Кин Кирю, Сугиура Кинтаро; в рядах агентов контрразведывательного отдела ОГПУ-НКВД он фигурировал под псевдонимом «Мартэн», а его запутанной биографии посвящены отдельные книги.

Роман Ким родился во Владивостоке в конце 1890-х годов в семье корейского националиста, бежавшего в Россию накануне японской оккупации и ставшего там видным деятелем антияпонского подполья. В 1906 году юного Кима отослали в Токио, где он был принят в знатную японскую семью и числился воспитанником элитного колледжа при университете Кэйо. По возвращении на родину Роман Николаевич – почти одновременно – связал свою судьбу с японоведением и службой в органах госбезопасности.

Нам известно, что начиная с 1922 года Ким вел двойную жизнь: преподавал японскую литературу, публиковался в научных журналах и вместе с тем участвовал в сложнейших контрразведывательных операциях «по японской линии», расставляя по Москве ловушки для военных и дипломатов на службе у императора Сёва.

Однако перед вами книга отнюдь не о шпионской романтике.

* * *

Два этих полюса – искреннее восхищение культурой Японии и глубокая личная неприязнь к ее политике, социальному устройству, – породили сложный внутренний конфликт, отношение любви-и-ненависти к японцам: сначала захватчикам, позже – учителям, наставникам, еще позже – классовому врагу. Эта контрапозиция прослеживается во всех текстах Романа Кима.

Настоящую книгу открывает главный литературный успех автора в довоенные годы, очерк «Три дома напротив соседних два» – хроника общественной жизни новой Японии. Здесь Кима интересует инфернальный запал европейски образованных японцев, наконец освободившихся от многовековой конфуцианской тренировки.

Очерк последовательно описывает слом старых устоев и открытие Японии миру, отчаянный духовный поиск японской молодежи, лихорадочную моду и городскую жизнь; ежечасно, как флюгер на ветру, меняющиеся настроения и идеологические ориентиры; политические интриги, скандалы, покушения, забастовки рабочих…

Роману Киму не дает покоя этот «бег сгустившегося времени», в центре которого он видит коммерциализацию литературного процесса. Новомодные писатели становятся чем-то вроде рок-звезд: их гонорары вырастают в сорок раз, их личная жизнь выплескивается одновременно на страницы произведений и газетные полосы.

Увлечение японских литераторов того времени натурализмом, психографией, эгобеллетристикой, по Киму, – проявление крайнего эгоизма. Роман Николаевич презрительно именует буржуазных писателей «мэтрами», замкнувшимися в своем писательском квартальчике (именно к этому отсылает загадочное название очерка), и с восторгом описывает опальных пролетарских литераторов, жизнь которых состоит из бесконечных арестов, вылазок, уроков по самозащите и оригинальных способов обойти цензуру при помощи ребусного языка.

«Три дома напротив соседних два» вышла в 1934 году небольшим тиражом, однако сразу стала событием в литературных кругах – ее высоко оценили такие мэтры, как Максим Горький и Виктор Шкловский, а знаменитый японовед Николай Конрад тут же включил очерк в список для чтения своего курса японской литературы.

Об интеллектуальной жизни Японии начала XX века написано не так уж много, и ни одна другая книга не обращается с предметом исследования столь свободно, не понимает его так глубоко и не описывает с таким юмором, как этот рассказ очевидца. Итак, этот язвительный 92-страничный очерк стал первым и на долгие годы единственным высокопрофессиональным обзором современной японской литературы.

Послания Романа Кима экономны, ярки, прицельны, содержательны, внезапны; они имеют свойство депеши, срочного сообщения. Читателя может удивить подобная безотлагательность – кажется, Киму жизненно важно было сей же час рассказать нам об элементах японской культуры, о которой его современники знали «почти столько же, сколько о юго-западной Атлантиде».

Так, «Ноги к змее», изначально задуманные Кимом как комментарии к травелогу Бориса Пильняка «Корни японского солнца» (1926), оставляют пильняковский текст далеко позади и спешат сообщить нам буквально обо всём японском в формате энциклопедических «глосс»: Великом землетрясении Канто, культе лисицы, устройстве театральной сцены в кабуки, искусстве написания иероглифа, типологии самоубийств в средневековой Японии. Один из комментариев (с пометкой «стенограмма лекции, которая никогда не будет прочитана») представляет собой многостраничную статью о ниндзя – вполне вероятно, это первое упоминание искусства ниндзюцу на русском языке. Как второй по объему и значимости публицистический труд, мы включили «Ноги к змее» в книгу в качестве самостоятельного произведения.

Вопрос популяризации «восточноазийской» культуры так волновал Романа Николаевича, что даже в 1942 году, на шестом году заключения (!) по обвинению в шпионаже в пользу Японии, Ким в письме своей жене Мариам Цын излагает целую востоковедческую программу по знакомству русскоязычного читателя с японской и китайской классикой:

Итак, резюмирую. Нам нужны японисты-литераторы, популяризаторы востоковедения, возбудители интереса к Дальнему Востоку, к его культурам, почти неведомым широкой европейской публике. Нам нужны японисты и китаисты – авторы эссе, очерков, биографических монографий, пересказов. Нам нужны авторы книг по В. Азии – для юношества. Нам нужны востоковеды, пишущие в стиле Дживелегова, Гроссмана, Тарле (в его популярных книгах) или в полубеллетристическом стиле. Да здравствует занимательность! Надо писать о Дальнем Востоке на основе достоверного материала, это во-первых, и – занимательно – это во-вторых. Шопенгауэр сказал: «Как хороший повар может вкусно приготовить даже старую подошву, так и хороший писатель самый сухой предмет может сделать занимательным». Вольтер сказал: «Все жанры хороши, кроме скучного»¹.

У Кима-публициста потрясающий стиль: он сверхкраток, хладнокровен и при том страстен, остер на язык, беспощаден к оппонентам и прекрасно эрудирован. На людей, знавших его лично, Роман Николаевич также производил неизгладимое впечатление. Ким всегда был изысканно одет (см. портрет автора), а в мемуарах современников встречаются следующие штрихи к портрету: «человек-айсберг», «дракон», «подтянут, холоден, вечно занят»².

В рецензиях Роман Ким с праведным гневом обрушивается на дилетантские, неправдоподобные описания Японии в советской печати. Мы включили в сборник некоторые рецензии – благодаря ярким и точным авторским аналогиям, они дают представление о громадной дистанции между зарождающимся в те годы экзотическим образом Японии и реальным положением дел.

До войны Ким работал над переводами современных японских писателей – и, вероятно, первым представил на русском языке произведения Акутагавы Рюноскэ («Дзюриано Китисукэ», «Тело женщины», «В бамбуковой роще») и Куросимы Дэндзи, а также опубликовал несколько рассказов собственного сочинения, прошедших не замеченными ни критиками, ни читателями.

После войны Роман Николаевич станет маститым писателем, отцом-основателем советского шпионского детектива – этот жанр будет призван воспитать советского человека, однако Ким, как и раньше, будет рассказывать о своем – Японии, Китае, буднях разведчика, «кухне психологической войны». «Тетрадь, найденная в Сунчоне», «Агент особого назначения», «По прочтении сжечь» и другие – к началу 1960-х годов совокупный тираж его книг будет приближаться к миллиону экземпляров.

Спустя почти сто лет собранные здесь сообщения Кима служат нам источником альтернативного, параллельного знания о Японии, в равной степени удаленного и от скудных сведений в советской печати, и кабинетной учености, и травелогов путешественников, очарованных японской культурой и потому мало что в ней разобравших.

Роману Киму, «человеку, имевшему три родины и ставшему игрушкой в руках судьбы»³, суждено было оказаться в самом центре конфликтов Японии и России, старого мира с новым – конфликта с самим собой, наконец, литератором-японофилом и сотрудником советской разведки.

Несмотря на явную ангажированность автора, отрывистость повествования, обилие путаных подробностей, безызвестных имен, забытых аббревиатур, загадочных пассажей и общий туман войны, в изложении Романа Кима Японию видно удивительно ясно и чисто.

* * *

Мы сопроводили этот сборник биографической статьей, составленной японоведом, журналистом и биографом Романа Кима Александром Кулановым.

Многое из написанного Кимом о Японии первой трети XX века будет далеко не всегда ясно сегодняшнему читателю. Эту книгу сопровождает подробный затекстовый комментарий, выполненный японисткой Анной Слащёвой.

Японские имена в книге не склоняются, авторские разночтения (Кикучи и Кикути) сохранены, материалы приводятся в оригинальной транслитерации «по Киму» – она основана на системе Спальвина (эн вместо иен, сьогун вместо сёгун) и предшествует общепринятой сегодня системе Поливанова, хорошо знакомой читателю.

Платон Жуков, Анна Слащёва

Три дома напротив соседних два⁴
(Описание литературной Японии)

Война, длившаяся много веков, была закончена ко второй половине XIX века. Географам-фактовикам удалось шаг за шагом отвоевать весь мир у географов-выдумщиков. Земной шар был открыт почти без остатка.

Географы-выдумщики вели свою родословную от Геродота, описавшего в своих путевых очерках никогда не стареющих гиперборейцев и невров, которые умели превращаться в волков; от Ктесия, подробно изобразившего диковинно-неприличное телосложение индийских пигмеев, и от китайских логографов – авторов многотомных описаний флоры и фауны никогда не существовавших островов. Древнекитайские очеркисты так внушительно врали, что император Вуди⁵ даже снаряжал специальные экспедиции на эти острова.

Власть географов-выдумщиков держалась до тех пор, пока на картах были белые пятна неведомых земель, островки географического невежества. Белые пятна быстро таяли одно за другим, и к середине XIX века на глобусах осталось из них только два – полюсы.

Мир был разгадан, открыт, но не до конца. На Тихом океане еще оставалась страна, которая никого не подпускала к своим берегам, а неосторожные корабли пугала выстрелами из бомбометов допотопной системы на соломенных станках. Дело в том, что в начале XVII столетия правительство этой страны издало манифест: навсегда, навеки страна объявляла себя отделившейся от остального мира и закрывала свои двери. Крохотная щель была оставлена только для китайских и голландских купцов, которые, просовывая стеклянные изделия, парчу и штуцеры через нагасакскую бухту, передавали контрабандой сплетни о белом свете. По некоторым данным, в порядке сугубого исключения в 1709 году в столицу страны – город Эдо – был допущен английский капитан, некий Гулливер, ехавший транзитом из Лаггнегга. Но этот факт, сообщенный одним ирландским попом, требует научной проверки.

Все попытки завязать сношения с Японией кончались неудачей. Она упорствовала в своем грандиозном бойкоте. В мемуарах сьогунского премьер-министра конца XVIII века Мацудаира⁶ сообщается, что считались предосудительными даже разговоры о чужих кораблях, проходящих в открытом море.

Неоправдавшиеся прогнозы

В августе 1853 года в порт Нагасаки вошли четыре русских судна во главе с фрегатом, на котором развевался адмиральский вымпел. Адмирал имел в своем распоряжении кроме шестидесятифунтовых бомбардировочных орудий и музыкального ящика, дедушки нашего патефона, комплект убедительных аргументов – уговорить чудаков вернуться на земную планету.

Однако дипломатическая звезда адмирала быстро потускнела над нагасакским рейдом. Местный губернатор и его чиновники кланялись, улыбались, угощали русских вареными пронсами, ланью и како-фигами, терпеливо слушали музыкальный ящик, сосали наливку, но когда речь заходила о деле, честно изображали из себя тугоухих или слабоумных. Не подействовал даже один из козырных ходов адмирала – показ тревоги на батарейной палубе с пальбой из пистонов: японцы ограничились тем, что изобразили испуг, а один из чиновников, особенно вежливый, упал в обморок.

Музыкально-шумовая дипломатическая конференция продолжалась с антрактами до января 1854 года. В конце концов адмирал плюнул, выругался по-морскому и приказал поднять якоря.

«Паллада» и ее подчиненные ушли из Нагасаки, а секретарю адмирала пришлось вместо составления досье об успешных переговорах заняться переписыванием первых глав дневника «Русские в Японии».

Сьогунские чиновники не смогли перешагнуть через свой страх перед западными варварами, в особенности перед русскими.

Во время нагасакской стоянки адмиральский секретарь писал в своем дневнике:

«Уж этот мне крайний Восток; пока, кроме крайней скуки, толку нет!»

«Мой дневник похож на журнал заключенного, не правда ли? Что делать! Здесь почти тюрьма и есть, хотя природа прекрасна, человек смышлен, ловок, силен, но пока еще не умеет жить нормально и разумно».

Пейзаж, который впоследствии заставит Лафкадио Хэрна⁷ принять японское подданство, а посла Клоделя пойти на ряд дипломатических уступок⁸, показался петербургскому скептику неправдоподобным, разрисованной декорацией, «непохожей на действительность».

Больше всего огорчили сердце секретаря сами японцы, которых он видел на палубе фрегата и на берегу гавани.

Старики-чиновники никакой симпатии, никакого сожаления не внушали. Опереточные бюрократы в штофных юбках, с безобразными косичками на макушке, были безнадежны. Но молодые переводчики – ондертолки-юноши⁹, с дикой завистью смотревшие на книжные полки в кают-компании и на пушки, украшавшие палубу фрегата, вызвали снисходительное сочувствие писателя.

«Нарабийоси 2-й¹⁰ (искаженное – Нарабаяси. – Р. К.) со вздохом сознался, что всё виденное у нас приводит его в восторг, что он хотел бы быть европейцем, русским».

«Кто победит: Нарабийоси 2-й с его тягой в мир или нагасакский губернатор в вердепомовых наплечниках?»

Гончаров грустно покачал головой и, вызвав в памяти тоскливые глаза молодого переводчика, написал в дневнике:

«Бедный, доживешь ли ты, когда твои соотечественники, волей или неволей, пустят других к себе или повезут своих в другие места?»

Гончаров не верил в счастье Нарабаяси и его сверстников. Прощаясь с японскими берегами, он был уверен в том, что сьогун еще долго будет держать страну взаперти, а Нарабаяси так и умрет в должности портового толмача.

Трудно строить верные прогнозы с борта фрегата. Корабли – плохие вышки для политико-экономических наблюдений. Две-три прогулки по торговым кварталам главных городов и одна экскурсия в деревню излечили бы писателя от пессимистической риторики.

В Эдо благородные самураи с наступлением темноты, обвязав лицо полотенцем, тащили в ломбарды фамильные мечи и доспехи, а их сюзерены – даймьо – выпускали бумажные деньги, обеспечивая чем попало, даже зонтиками из промасленной бумаги. Погонщики волов на Токайдо-приморской дороге устраивали забастовки по всем правилам, а в Нагато сыновья разорившихся крестьян уже собирались поступать в так называемый Отряд удивительных воинов¹¹ – боевую дружину мелких самураев и городского плебса.

Пантомимы в театре кабуки вызывали бо́льший трепет, нежели уличные шествия сьогуна со своей свитой.

Мифическая революция

Через десять с лишним лет после отплытия Гончарова самурайские юноши, однолетки Нарабаяси 2-го, захватили дворец сьогуна в Эдо и аннулировали декрет о бойкоте. Эта акция группы самурайских прапорщиков из юго-западных провинций была торжественно названа «обновлением правления» эры Мэйдзи¹².

Если у вас есть учебник истории Японии, изданный с санкции японского министерства народного просвещения, ни в коем случае не кладите его на полку, где у вас книги по истории. Кладите его на полку художественной литературы и непременно рядом с «Калевалой», «Песнями западных славян» Меримэ, фальшивками Чаттертона, Библией и Гомером. По части достоверности и аутентичности официальная история Японии не будет отличаться от своих соседей по полке.

Японские гимназисты проходят основательно курсы химии, физики, биологии и математики. Они обязаны еще усвоить несколько тысяч иероглифов. Чтобы смягчить эту непомерную мозговую нагрузку, им преподается отечественная история по учебникам, в которых деловито сообщается, что предки ныне царствующей династии свалились с неба, что первые императоры царствовали по сто лет и т. д. Японское министерство просвещения не разграничило до сих пор мифологию от истории, потому что мифотворчество продолжается. Мифы продолжают фабриковаться на кафедрах истории.

Одним из мифов, созданных во второй половине XIX века, является история мэйдзийского переворота 1868 года. Профессора императорских университетов, в том числе и «легальные марксисты»¹³ из либеральных приват-доцентов, доказывают, что этот переворот обновил страну с ног до головы, ликвидировав феодализм без остатка, что он был «буржуазной революцией». Жертвой мифа пало немало авторитетнейших европейско-американских японоведов. На деле же никакого уничтожения феодализма, никакой буржуазной революции в 1868 году не произошло. Переворот заключался в том, что на деньги осакских и кьотоских ростовщиков был проведен капитальный ремонт феодализма, который начал было расползаться от развития товарно-денежных отношений, от крестьянских восстаний и от дыма рыскавших у берегов иностранных эскадр.

В рядах феодальной бюрократии происходит перетасовка. Сьогуна увольняют в отставку с сохранением мундира и с пенсией. Власть переходит в руки группы предприимчивых молодых самураев, не умевших говорить на столичном наречии¹⁴. Перестроив свои ряды, феодальная бюрократия берет шефство над торгово-ростовщическими домами, завязывает родство с купеческой верхушкой, разрешает ей начать скупку земель, создает самурайско-купеческую акционерную компанию под названием «японский капитализм» с номинальным директором – императором и правлением, состоящим из представителей феодальной бюрократии с решающим голосом и представителей купечества с совещательным.

Всё свелось к обновлению фасада токугавского феодализма и к решительному открытию страны для западной культуры (в возможность чего не верил Гончаров и что было действительно актом революционного стиля), чтобы как можно скорее подпереть деревянную архитектуру феодализма фабричными трубами, банковскими сейфами, мортирами и броненосцами. Новая власть начинает бешено наверстывать почти трехвековой гандикап.

Через год после появления первых глав «Обрыва» была установлена телеграфная линия Петербург – Нагасаки. Еще через год – декрет о запрещении носить косички на голове. Через три года сквозь рисовые поля Токьо – Иокогама заковылял бестеркейтоновский паровоз и был издан указ о введении фраков в парадный обиход вместо штофных юбок и халатов с гербами¹⁵. Еще через год, в 1873 году, правительство разрешает японцам родниться с европейцами, т. е. мешать кровь потомков богов с кровью правнуков орангутангов.

Первое десятилетие было истрачено на усвоение внешнего реквизита западной цивилизации: телеграф, газ, локомотивы, спички, прически на пробор, галоши, бормашины, станки для печатания ассигнаций, крупповские гаубицы…

Литературные компрадоры

В смысл переворота были посвящены только сами участники, казначеи-хозяева ростовщических фирм Осака и Кьото.

Масса же низовых самураев, мелких купцов и мелких землевладельцев, усердно читавшая первое время широковещательные манифесты правительства о радикальном обновлении Японии и о начале новой эпохи, быстро вступает в фазу разочарования.

Это же разочарование по поводу результатов мифической революции охватило появившиеся вскоре первые кадры европеизированной интеллигенции. Эти кадры вышли из рядов деклассированного низового самурайства и мелкой буржуазии городов и деревень. Прочитав в оригинале европейские книги о том, как на Западе делались революции в пользу третьего сословия, пионеры японской интеллигенции начали фрондировать под знаменем либерал-оппозиции. Учреждается весьма солидный литературный агитпроп, в первую очередь для активного использования западных классиков, в первую голову – Сервантеса, Шиллера, Шекспира, Дюма и Пушкина. Лидеры либерал-оппозиции – публицисты – берут на себя роль литературных компрадоров.

Утро японского либерализма было очень веселым и многообещающим.

В ресторанах, на витринах которых было написано «Дзиютэй» – ресторан «Свобода», подавали пирожное, называвшееся «Дзию-бандзай» («Да здравствует Свобода»); в парикмахерских, украшенных вывеской «Дзиюкэн» (домик Свободы), употребляли после бритья полотенца дзию-тэ-нугуи (полотенце Свободы). В одной новелле из «Дон Кихота», по воле переводчика, появились Мадзини и Гарибальди¹⁶, «Юлий Цезарь» Шекспира вышел под названием «Последний меч удара Свободы»¹⁷, «Вильгельм Телль» Шиллера был переименован в «Стрелу Свободы»¹⁸, а «Иосиф Бальзамо» Дюма был выпущен в качестве беллетризованного учебника-справочника по созданию тайных политических организаций и по технике конспирации¹⁹.

Чтобы возбудить героико-романтические эмоции у своих полит. единомышленников, компрадоры решили принять услуги русских классиков. «Капитанская дочка» выпускается под заглавием «Сердце цветка и думы бабочки: удивительные вести из России», Гринёв был переименован в мистера Смита, а Маша – в Мэри²⁰. «Война и мир» получает более поэтическое название: «Плач цветов и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе» и более портативный вид – переводчик пояснил в предисловии: «Ввиду того, что оригинал местами очень длинен и растянут, я там, где это было нужно, сокращал»²¹.

Либерал-оппозиционеры не ограничились переводами, – они занялись самостоятельным творчеством. Публицист Суэхиро в предисловии к своему роману «Слива в снегу»²² говорит: «Многие обстоятельства нашего времени взволновали меня, и я решил в форме любовного повествования описать существующее политическое положение». Будущий несменный парламентарий и министр, Одзаки Юкио²³, выступил с литературной декларацией: «Превратить себя в беллетриста, раскрывать свое сердце и душу в цветах, в воде, луне и таким образом заставить свой голос с легкостью дойти до ушей всех – такова сейчас обязанность наших политических деятелей»²⁴.

Творения этих компрадоров и публицистов-беллетристов кажутся теперь писаниями не совсем нормальных людей, ибо они перемешивали дословный перевод с английского с патетическими рифмованными пассажами в духе китайской и японской классической поэтики. Получалось варево более причудливое, чем новелла о бригаде ударников-комсомольцев в колхозе, написанная вперемежку в стиле «Телемахиды» Тредиаковского и передовиц «Соц. земледелия».

Роль компрадоров западной литературы эти первые пропагандисты японского либерализма сыграли прекрасно. Они подняли семафоры для новой, европеизованной японской литературы.

1.Цит. по: Ким Р. Биография. Документы. Творческое наследие: [сборник документов] / авт. – сост. А. Е. Куланов. М., 2025. С. 283–291.

2.Эти и другие описания Р. Кима см. в: Куланов А. Е. Роман Ким. М.: Молодая гвардия, 2016. С. 77, 81, 125.

3.Так охарактеризовал Кима японский писатель Кимура Хироси. Там же. С. 234.

4.1. Публикация по изданию: Ким Р. Н. Три дома напротив, соседних два. М.: Советская литература, 1934.

5.2. Речь об императоре У-ди (漢武帝, 156 – 87 годы до н. э.), который организовывал экспедиции в поисках острова Пэнлай, где, в соответствии с китайской мифологией, живут бессмертные.

6.3. Речь о Мацудайра Саданобу (松平定信, 1759–1829) – государственном деятеле и чиновнике.

7.4. Лафкадио Хирн (он же Херн, Хирн, 1850–1904) – журналист, писатель и переводчик. Уроженец Греции, жил в Ирландии и США; в 1890 году отправился в Японию, где провел остаток жизни, сменил имя на Коидзуми Якумо (小泉八雲) и оставил ряд переложений японских легенд.

8.Поль Клодель (1868–1955) – французский поэт и драматург, а также посол в Японии с 1921 по 1927 год. В этот период отношения между Японией и Францией отличались малоконфликтностью. Вероятно, под «дипломатическими уступками» Р. Н. Ким имеет в виду соглашение 1927 года, по которому японские подданные получали право на свободу передвижения, проживания и хозяйственной деятельности во Французском Индокитае.

9.6. От голланд. ondertolk – т. е. «младший переводчик».

10.7. По мнению К. Савада, имеется в виду либо Нарабаяси Тэйитиро (1819–1862), либо Нарабаяси Эйдзаэмон (1830–1860), переводчики из знатного дома Нарабаяси. Тэйитиро в 1848 году стал младшим переводчиком, а в 1859 году – старшим. Эйдзаэмон представлял четвертое поколение переводчиков из боковой ветви рода Нарабаяси; в 1853 году стал младшим переводчиком, а в 1857 году – старшим; принимал участие в переговорах с коммодором Мэттью Перри в 1853 году.

11.8. Речь о «Кихэйтай» (奇兵隊), добровольческих отрядах, созданных в 1863 году Такасуги Синсаку из княжества Тёсю. Создавались из бедных самураев и крестьян, снабженных западным оружием, изначально для защиты страны от иностранных кораблей. Просуществовали до 1869 года.

12.9. Здесь имеется в виду реставрация (она же революция) Мэйдзи, Мэйдзи-исин (明治維新) 1867–1868 года.

13.10. Речь о группе «Роно» во главе с Ямакавой Хитоси (山川均, 1880–1957), создателях одноименного журнала (1927–1932). По мнению участников, Япония развивалась по пути капитализма и нуждалась исключительно в пролетарской революции. Их противники (Коммунистическая партия Японии) настаивали на необходимости отдельной буржуазно-демократической революции, предшествующей пролетарской.

14.11. Сторонники императора в годы реставрации Мэйдзи были выходцами из отдаленных княжеств Сацума и Тёсю (ныне – территория южного острова Кюсю).

15.12. В 1871–1872 годах император Мэйдзи издал ряд указов, регулирующих внешний облик подданных. В частности, чиновники были обязаны облачиться в европейский костюм. Затем это требование распространилось на студентов, учителей, предпринимателей, банкиров и т. п. Также было разрешено носить прически по желанию вместо пучков.

16.13. Имеется в виду перевод драмы «Саламейский алькальд» Педро Кальдерона, выполненный мэтром Мори Огай (森鴎外, 1862–1922) с немецкого языка вместе с Такэдзи Мики и опубликованный в газете Ёмиури в январе – феврале 1880 года под названием «Мелодия для гитары» (音調高洋箏一曲, Сирабэ ва гитарура-но хитофуси).

17.14. Перевод Цубоути Сёё (см. примеч. 32), вышел в 1884 году под названием (該撤奇談自由太刀余波鋭鋒).

18.15. Перевод Сайто Тэцутаро (斉藤鉄太郎,?—?), вышел в 1880 году под названием 瑞西独立自由の弓弦)(«Швейцарско-немецкая Стрела Свободы»).

19.16. Выходил в 1882 году под названием «Истоки Французской революции. Кровавая буря в Западной Европе» (仏国革命起源西洋血潮小暴風) в переводе Сакурада Момоэ (桜田百衛, 1859–1883). Отметим, публиковался в газете Дзию-симбун (т. е. «Свободная газета»). Как и упомянутые выше мэйдзийские переводы, представлял собой адаптацию. Вероятно, упоминание Р. Н. Кимом «беллетрезированного учебника-справочника» связано с появлением жанра политического романа (сэйдзи-сёсэцу), в произведениях которого часто затрагивались вопросы свобод и управления государством.

20.17. Переведена Такасу Дзисукэ в 1883 году под названием 花心蝶思録露国奇聞, вероятно с русского языка. Через несколько лет вышло второе издание под названием «Русский исторический роман: повесть о Смите и Мэри».

21.18. Перевод 1886 года за авторством Мори Тай. Часто упоминается под названием «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе».

22.19. Суэхиро Тэттё (末広鉄腸, 1849–1896) – писатель, переводчик, журналист, член парламента и активный участник «Движения за свободу и народные права». Роман «Сливы в снегу» (точнее: «Политический роман: сливы на снегу», 政治小説雪中梅) вышел в 1886 году, сочетает элементы романтической (любовный треугольник), научно-фантастической (действие начинается в 2040 году), политической (герои активно борются за власть) и даже метапрозы (персонажи из будущего обсуждают роман «Сливы в снегу»).

23.20. Одзаки Юкио (尾崎行雄, 1858–1954): японский либерал, политик, отец японской конституции и борец за избирательное право.

24.См. обо всем этом в статье проф. Конрада в «Проблемах литературы Востока» [Труды Института востоковедения Академии наук СССР. 1932]. – Здесь и далее в основном тексте постранично астерисками даются примеч. автора, цифрами за текстом и в квадратных скобках – примеч. редактора.

Darmowy fragment się skończył.