Czytaj książkę: «Восемь домов»

Глава 1. Человек на крыше

Свадебное платье не было приспособлено для лестниц.

Алиса поняла это на четвёртой ступеньке.

Подол цеплялся за металлические края. Каблук скользил. Белая ткань собирала серую пыль так быстро, будто знала, что через три дня ей быть безупречной.

Алиса подняла платье одной рукой и полезла выше.

На шестой ступеньке она отметила, что угол лестницы сварен криво. И только поднявшись ещё на пролёт, поняла, что опять думает как архитектор.

Внизу играла музыка. Та самая, под которую через три дня ей идти к алтарю.

Служебная лестница пахла пылью и краской. Одна и та же композиция звучала снизу четвёртый раз подряд, обрываясь на середине.

На площадке восьмого этажа стояло ведро с застывшим раствором. Алиса обошла его.

Дверь на крышу была приоткрыта. Из щели тянуло холодом.

Она толкнула её плечом.

Крыша оказалась больше, чем можно было предположить снизу. Плоская, засыпанная серым гравием, с трубами вентиляции и низким парапетом по краю. Город лежал внизу, уже включивший фонари, но ещё светлый.

На краю крыши, у самого парапета, стоял человек и смотрел вниз.

Он не слышал, как она поднялась.

Алиса застыла в дверях.

Секунду ей казалось, что сейчас случится что-то, чего нельзя будет отменить. Она не думала — тело само сделало полшага вперёд.

Потом человек шевельнулся, поднял руку, и она увидела: у него камера. Он не стоял на краю. Он снимал с края. Штатив, тёмная куртка, объектив, направленный куда-то в сторону соседнего дома.

Алиса выдохнула.

Она сделала ещё несколько шагов и остановилась. Первый раз за день никто ничего от неё не хотел.

Она посмотрела на трубы, на парапет, на то, как поставлены вентиляционные короба. Их развернули не по ветру, а по удобству монтажника — так, чтобы не тянуть лишний метр воздуховода. Через две зимы забьёт снегом. Она подумала это раньше, чем успела не думать. Так работал её глаз: он мерил и отмечал, даже когда её об этом никто не просил, даже когда это было совершенно ни к чему — например, сейчас, вечером накануне, на чужой крыше, в белом.

— Извините. Вы в кадре.

Голос был спокойный, без раздражения. Возле дальней трубы стоял человек. Тёмная куртка, штатив, камера. Он смотрел не на неё, а в видоискатель.

Алиса не сдвинулась.

— Вас не удивляет, что я в свадебном платье?

— Удивляет. Оно белое.

— И что?

— Стена серая.

Он наконец опустил камеру. Лет тридцать пять, может, больше. Небритый. Смотрел прямо, но без интереса, как смотрят на дерево, которое встало между объективом и объектом.

Алиса отошла на два шага в сторону.

— Так?

— Так.

Он снова наклонился к видоискателю.

Щёлкнул затвор. Потом ещё раз. Он передвинул штатив на полметра влево, присел, посмотрел снизу, поднялся, вернул штатив обратно.

Алиса стояла и смотрела.

— Что вы снимаете?

— Стену.

— Это интересно?

— Было. Пока вы не встали.

Она усмехнулась. Первый раз с утра.

Стена, которую он снимал, была торцом соседнего дома — глухая, в тёмных потёках, с зарисованным углом. Ничего.

— И зачем она вам?

— В среду её снесут.

— И поэтому вы поднялись на девятый этаж.

— Да.

— В четверг вы бы уже опоздали.

— В четверг там будет площадка и забор.

Он говорил так, будто объяснял расписание автобусов. Алиса подошла ближе — на приличное расстояние, но так, чтобы видеть экран.

На экране была стена. Просто стена. Без людей, без неба, без ракурса. Она занимала весь кадр.

— Кому это нужно?

— Пока никому.

— А потом?

— Потом дома не будет, а снимок будет.

Он выпрямился и посмотрел на неё — теперь уже на неё.

— У вас тушь.

Алиса провела пальцем под глазом. Посмотрела на палец.

— Спасибо.

— Не за что.

Он вернулся к камере.

Ветер тянул с востока, ровный и холодный. Платье было без рукавов. Алиса обхватила себя руками и подошла к парапету.

Парапет был низкий, ей чуть выше колена. Кирпич сверху выкрошился, обнажив старую кладку. Она провела рукой по краю — шов был широкий, миллиметров двадцать, вместо десяти. Кто-то работал быстро и на глаз.

Алиса открыла клатч.

Внутри лежали телефон, ключи, помада, которую она не открывала, и рулетка.

Она вытянула ленту, приложила к шву, посмотрела. Двадцать два.

Отпустила. Лента с треском ушла обратно в корпус.

— У вас в сумке рулетка.

— Да.

— На свадьбе.

— Свадьба завтра.

— Всё равно.

— Она всегда там.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел на неё чуть дольше, чем до этого, и опять отвернулся к экрану.

Алиса убрала рулетку и защёлкнула сумку.

Внизу, у входа в здание, стояли машины. Кто-то выгружал белые коробки. От двери к дороге тянули провод. Отсюда всё это выглядело аккуратным и небольшим, как макет, который можно накрыть ладонью.

— Вы это тоже снимаете? — она кивнула вниз.

— Нет.

— Почему?

— Оно никуда не денется.

Она подумала.

— То есть вы снимаете только то, что исчезает.

Он не ответил. Щёлкнул затвор.

— А то, что остаётся? — спросила она.

— Его снимут другие. И потом. У остающегося всегда есть завтра.

— А у этой стены нет.

— У этой стены есть только я. Сегодня.

Он сказал это без всякого нажима, буднично, как говорят о том, что давно решено и не обсуждается. Но Алиса вдруг поняла, что это самое живое, что она слышала за весь день. Человек поднялся на девятый этаж ради глухой стены, которую завтра не будет, — потому что больше некому. И в этом было больше смысла, чем во всём, что происходило внизу.

— Это была не критика, — сказала Алиса.

— Я знаю.

Дверь на крышу хлопнула.

Ник вышел не сразу — сначала в проёме появилась рука, придержавшая створку, потом он сам. Пиджак был расстёгнут, галстук ослаблен. Он оглядел крышу и пошёл к ней.

— Ты почему не отвечаешь?

— Телефон в сумке.

— Я звонил четыре раза.

— Значит, я не слышала.

Он подошёл вплотную. Снял пиджак и накинул ей на плечи, поправил на воротнике, разгладил ткань ладонями.

— Ты ледяная.

— Немного.

— Тебя внизу ищут. Все.

— Я вышла на десять минут.

— Двадцать пять.

Он сказал это без упрёка, как факт. У Ника всегда были цифры.

Он посмотрел на её ноги.

— Подол.

Алиса опустила глаза. По белому шёл серый след — гравийная пыль, тонкой полосой в ладонь шириной.

— Отчистится.

— Не отчистится. — Он присел и попробовал стряхнуть пыль пальцами. Полоса стала шире. Он выпрямился. — Ладно. Утром решим.

— Ник.

— Что?

— Ничего.

Он заметил человека у трубы. Посмотрел на камеру, на штатив, потом снова на Алису.

— Это кто?

— Не знаю.

— Ты стоишь тут двадцать пять минут с человеком, которого не знаешь.

— Я стою тут с человеком, который снимает стену.

Ник помолчал. Потом усмехнулся — коротко, без злости.

— Хорошо.

Он взял её сумку, открыл, достал телефон и вложил ей в руку.

— Держи при себе. Просто на всякий случай.

В сумке звякнула рулетка. Ник заглянул внутрь.

— Это ещё зачем?

— Она там лежит.

— Завтра не бери. — Он вынул рулетку и опустил в карман брюк. — Потеряешь.

Алиса смотрела на его карман. Потом кивнула.

— Пойдём вниз, — сказал он. — Твоя мама уже дважды спрашивала, где ты. Я сказал, что ты примеряешь туфли.

— Я не примеряю туфли.

— Я знаю. — Он тронул её за локоть. — Просто это проще, чем объяснять.

Он пошёл к двери и придержал её.

Алиса не сдвинулась с места.

— Иди, я через минуту.

— Алиса.

— Минуту.

Он посмотрел на неё, потом на человека с камерой. Потом на часы.

— Хорошо. Я жду на площадке.

Дверь закрылась.

Стало слышно ветер.

Алиса стояла, придерживая на плечах чужой пиджак, который был ей велик и пах чужим одеколоном, хотя она знала этот запах два года.

— Он не злой, — сказала она вслух.

Человек у трубы разбирал штатив. Он не поднял головы.

— Я и не спрашивал.

Алиса засмеялась — неожиданно для себя, коротко и слишком громко для пустой крыши.

Он сложил ноги штатива, обмотал ремень вокруг корпуса камеры и убрал всё в сумку. Движения были заученные, без единого лишнего.

Когда он застёгивал боковой карман, оттуда выскользнул листок и лёг на гравий лицом вниз. Марк не заметил. Он поднял сумку, проверил замок.

Алиса подошла и подняла листок.

Это была фотография — старая, с загнутым углом, напечатанная на матовой бумаге. На ней был дом. Недостроенный, в один этаж, с проёмами без рам. Свет на снимке был утренний, косой. Дом стоял один, без забора, без соседей, посреди пустого поля.

Она перевернула карточку.

На обороте, синими чернилами, торопливым наклонным почерком было написано одно слово и одна строчка цифр под ним. Слово Алиса прочитать не успела — Марк обернулся.

— Это ваше, — сказала она и протянула фотографию.

Он посмотрел на снимок в её руке. Секунду не двигался.

— Оставьте, — сказал он. — У меня их много.

— Вы уверены?

— Их восемь.

Он сказал это так же, как всё остальное, — ровно, без веса. Развернулся и стал сматывать провод, которого там не было. Просто чтобы не смотреть на неё.

Алиса опустила фотографию в сумку, к рулетке.

— Вы всё?

— Свет ушёл.

Она посмотрела на небо. Оно было ровным и серым и, на её взгляд, не изменилось ни на сколько.

— А что было пять минут назад?

— Пять минут назад была тень от той трубы. Теперь нет.

Он поднял сумку на плечо.

— Завтра будет то же самое.

— Завтра не будет.

— Почему?

— Дождь.

Алиса посмотрела на него.

— Завтра не будет дождя.

— Будет. С утра.

— Мне обещали ясно. Мне это обещали три раза.

— Значит, ясно, — сказал он и пошёл к двери.

Она смотрела ему в спину.

— Подождите.

Он остановился.

— Вы снимаете только пустое?

Вопрос вышел не таким, каким она его думала. Он получился грубее.

Человек постоял, глядя куда-то мимо неё, на серый торец дома, который снесут в среду.

— Пустое стоит спокойно, — сказал он. — Оно не двигается и ничего не просит.

— И всё?

— И всё.

Он открыл дверь.

— Марк, — сказал он, не оборачиваясь.

И ушёл вниз.

Алиса осталась одна.

Она подошла к парапету и ещё раз провела рукой по краю. Кирпич был холодный и мокрый от вечерней сырости. Двадцать два миллиметра. Никто, кроме неё, этого никогда не заметит. Дом простоит так восемьдесят лет, и всё будет нормально.

Внизу, у входа, выгрузили последнюю коробку. Хлопнула дверь машины. Кто-то смеялся.

Она сняла с плеч пиджак, свернула его и перекинула через руку.

На площадке восьмого этажа Ника не было.

На девятом её ждала Рита — сидела на подоконнике в туфлях, снятых и поставленных рядом, и жевала что-то из фольги.

— Живая?

— Живая.

Рита посмотрела на подол.

— Ох.

— Я знаю.

— Ник видел?

— Видел.

— И?

— Сказал, утром решим.

Рита спрыгнула с подоконника, влезла в туфли и взяла Алису под руку.

— Ну и ладно. Слушай, там уже всё расставили, там очень красиво, серьёзно, я не подлизываюсь. Твоя мама плакала над салфетками.

— Над салфетками?

— Они с монограммой. Всё, идём, идём, тебя правда ищут.

Они шли по коридору. Стены были свежепокрашенные, ещё пахли. В конце коридора горело большое окно, тёмное и уже почти зеркальное.

— Осталось потерпеть один день, — сказала Рита. — Один. И всё, ты свободный человек.

— Потерпеть?

— Я в смысле — суета, эти все. Ты поняла.

— Поняла.

Рита ушла вперёд, к дверям зала, откуда снова пошла музыка — та же композиция, снова с начала.

Алиса остановилась у окна.

В тёмном стекле стояла женщина в белом платье с серой полосой по подолу, с чужим пиджаком на руке.

Женщина была совершенно спокойна. Это и было самое страшное. Не то, что она устала. А то, что ей было всё равно.

Она вошла в зал, где всё уже стояло на своих местах.

Столы были расставлены полукругом, стулья затянуты белым, на каждом — бант, завязанный одинаково. Мать стояла в центре и держала в руках две салфетки, почти неотличимые.

— Вот ты где. — Она оглядела дочь и, конечно, увидела подол. Но сегодня не сказала о нём. Сегодня было другое. — Смотри. Слоновая кость или шампань?

Алиса посмотрела на салфетки. Они были одного цвета.

— Слоновая кость.

— Ты даже не смотришь.

— Смотрю. Левая.

Мать поднесла обе к свету, сравнила, отложила правую и сразу забыла про неё. Её лицо было счастливым — по-настоящему, без притворства. Она готовила этот день дольше, чем Алиса была с Ником. Она знала рассадку наизусть, помнила, кто с кем не разговаривает, кого нельзя сажать у окна. Она держала в голове всю конструкцию этого вечера так же, как Алиса держала в голове чертёж.

Это её проект, подумала Алиса. Не мой. Я в нём — несущая стена. Меня нельзя убрать, но меня никто не спрашивал.

Она тут же устыдилась этой мысли. Мать хотела ей только хорошего. Все хотели ей только хорошего. В этом и была вся тяжесть — ей желали хорошего с такой силой, что уже не оставалось места сказать, что она чувствует. Да она и не знала, что сказать. Просто стояла в зале, где было очень красиво, и держала в руке салфетку, которую выбрала не глядя.

Ник подошёл сзади, положил руки ей на плечи.

— Устала?

— Немного.

— Ещё день. — Он сказал это ей на ухо, тепло. — Один день, и мы уедем, и никого не будет. Только ты и я.

Он говорил искренне. Он ждал этого дня. Он всё сделал правильно — расписание, машину, воду без газа, которую она любит. Он ни в чём не был виноват. И от этого почему-то было только хуже.

— Один день, — повторила Алиса.

✱ ✱ ✱

Домой она попала после полуночи.

Ник довёз, поднялся, проверил, заперта ли балконная дверь, поставил ей воду на тумбочку и напомнил, что машина за ней придёт в девять. Он поцеловал её в висок и ушёл к себе — они не жили вместе, так решил Ник: «до свадьбы пусть будет как положено». Алиса никогда не спрашивала, кем положено.

Платье она повесила на дверцу шкафа. Серая полоса на подоле осталась. При свете лампы она была даже заметнее.

Платье выбирали втроём — мать, Ник и женщина из свадебного салона, которая говорила «мы» про Алисину талию. Алиса тогда сидела в кресле и пила воду без газа. Когда спросили, какое нравится, она показала на ближнее. Не потому что нравилось. Просто до него было ближе идти. Никто не заметил.

Алиса села на край кровати и высыпала сумку на одеяло.

Телефон. Ключи. Нетронутая помада. Рулетка, которую Ник так и не отобрал, — она переложила её обратно, пока он говорил с матерью. И фотография.

Она взяла карточку и поднесла к лампе.

Дом. Пустое поле. Утренний косой свет. Она смотрела на снимок глазами, которыми привыкла смотреть на чужую работу, — и не находила, к чему придраться. Дом был поставлен правильно. Окна держали пропорцию. Тот, кто его чертил, знал, что делает, и бросил на середине.

Она перевернула карточку.

Слово наверху было одно: «Первый».

Под ним — строчка, написанная быстро, с нажимом, так что перо в одном месте порвало бумагу. Сначала Алиса приняла её за подпись. Потом поднесла ближе.

Это была не подпись. Это были цифры. Две группы, через запятую, с точками внутри. Она знала такие цифры. Она работала с ними каждый день.

Координаты.

Кто-то от руки выписал на обороте фотографии географические координаты. И почерк был не мужской — тонкий, торопливый, с длинными петлями. Женский.

Алиса долго сидела и смотрела на две строчки цифр.

Потом взяла телефон и, прежде чем успела подумать, зачем, вбила координаты в карту.

Точка загорелась далеко от города. На побережье. Там, где по карте не было почти ничего — тонкая дорога вдоль моря и одинокий значок постройки в стороне от неё.

Дом существовал.

Алиса выключила экран. В комнате стало темно, только лампа на тумбочке и белое пятно платья на дверце шкафа.

Утром в девять за ней придёт машина. Мать. Фата. Салон. Женщина, которая говорит «мы» про её талию.

Она положила фотографию рядом с водой, легла и не стала выключать лампу.

— А если я уже не могу? — сказала она вслух, в потолок.

Никто не ответил. Дом на фотографии стоял в пустом поле и ждал уже, судя по свету на снимке, много лет.

Алиса закрыла глаза.

Она ещё не знала, что утром вместо салона поедет туда.

Но лампу так и не выключила — до самого утра.

Глава 2. Возвращение

Будильник Алиса не ставила. Её разбудил телефон.

Она нащупала его на тумбочке, не глядя, и задела фотографию. Карточка съехала на пол. Алиса свесилась с кровати, подняла её и только потом ответила.

— Ты встала? — Ник был бодрым, как всегда в семь. Он вставал в шесть, успевал на пробежку и звонил ей уже с готовым планом на день. — Я скинул расписание. В десять примерка фаты, в час обед с моими, вечером ничего, отдыхаешь.

— Хорошо.

— Ты какая-то тихая.

— Я только проснулась.

— Волнуешься. — Он произнёс это как диагноз, спокойно и уверенно. — Это нормально. Всё под контролем, тебе вообще не о чем думать. Просто приезжай к десяти.

— Хорошо.

— Я тебя люблю.

— И я, — сказала она и уже нажала отбой, когда поняла, что ответила не ему, а в короткие гудки.

Она села в кровати. В руке была фотография.

При дневном свете дом выглядел иначе, чем ночью. Ночью он казался тайной. Утром — просто старый снимок: недостроенное здание в поле, косой утренний свет, загнутый угол. И две строчки на обороте. Слово «Первый». И под ним — цифры, которые она вчера вбила в карту и которые показали точку на побережье.

Точка существовала. Дом существовал. Это она проверила ещё ночью, лёжа с телефоном под одеялом, как будто делала что-то запретное.

Телефон зазвонил снова. Мать.

— Ты уже собираешься?

— Почти.

— Не «почти», Алиса. Сегодня фата, это важно. Ты вечно опаздываешь, когда речь о тебе самой.

— Я помню про фату.

Пауза. Алиса знала эту паузу. Мать набирала воздух.

— Ты счастлива?

— Да.

— Ты говоришь «да» так, как говорят «отстань».

Алиса промолчала. За окном было серое утро — то самое, про которое Марк вчера сказал «дождь», и которое обещали ясным. По стеклу шли редкие капли.

— Ник хороший, — сказала мать мягче. — Он надёжный. С ним не будешь метаться, как я с твоим отцом. Ты просто устала. После свадьбы всё встанет на места.

— Наверное.

— Не «наверное». — Голос снова затвердел. — Приезжай к десяти. Не подведи меня хотя бы сегодня.

Гудки.

Алиса опустила телефон на одеяло.

«Хотя бы сегодня». Она даже не обиделась — так привыкла. Мать всю жизнь говорила с ней так, будто Алиса вот-вот что-то испортит. И самое странное: рядом с матерью Алиса действительно начинала всё портить. Роняла, забывала, опаздывала. Как будто занимала чужое место и боялась, что заметят.

Она встала.

Квартира была новая, купленная Ником к свадьбе. Светлая, удобная, с мебелью, которую выбирал дизайнер по фотографиям из журнала. Алиса прожила здесь два месяца и до сих пор иногда открывала не тот шкаф. Вещи стояли на местах, которые придумал не она, и слушались чужой логики. Даже чашки висели ручками в одну сторону.

Свадебное платье висело на дверце шкафа. Серую полосу на подоле она вчера так и не отчистила. При дневном свете полоса была видна отчётливо — тонкая, серая, поперёк белого.

Алиса посмотрела на неё.

Вчера эта полоса привела бы её в ужас. Сегодня — нет. Сегодня она смотрела на испачканное платье и не чувствовала ничего, кроме странного спокойствия, от которого было немного не по себе.

Она пошла в душ. Оделась. Джинсы, свитер, пальто — обычное, не свадебное. Собрала волосы. Всё как перед примеркой.

В прихожей она взяла ключи от машины.

Фотография лежала на тумбочке, там, куда она положила её после звонка.

Алиса вернулась, взяла карточку и опустила в карман пальто.

Она сказала себе, что просто не хочет её терять.

✱ ✱ ✱

Салон был в центре. Дом на побережье — в сорока минутах в другую сторону.

Алиса выехала со двора. На светофоре перед выездом на проспект она стояла дольше, чем горел красный, — просто сидела, положив руки на руль, и смотрела, как «дворники» сгоняют с лобового стекла редкие капли. Направо был центр, фата, мать в десять. Налево уходило шоссе на побережье.

Загорелся зелёный. Сзади посигналили.

Она повернула налево.

Это вышло почти само. Она не приняла решения — просто руки повернули руль, и город начал редеть за окном: сначала пропали высокие дома, потом торговые центры, потом заправки. Пошли гаражи, пустыри, длинные бетонные заборы. Дождь то начинался, то замирал.

Телефон в кармане завибрировал. Она не достала его.

Навигатор вёл её по шоссе вдоль воды. Слева тянулось море — серое, спокойное, сливающееся с небом так, что линию горизонта было не найти. Алиса опустила стекло. В машину вошёл холодный солёный воздух, и впервые за много дней ей захотелось дышать глубоко.

Она поймала себя на том, что улыбается. Без причины. Просто оттого, что едет не туда, куда должна.

«Через двести метров вы прибудете в пункт назначения», — сказал навигатор.

Дороги дальше не было — только грунтовая колея, уходящая от шоссе к холму. Алиса съехала на обочину и заглушила мотор.

На холме стоял дом.

Тот самый. С фотографии.

✱ ✱ ✱

Она узнала его сразу, ещё из машины. Белые стены, проёмы без рам, плоская недоделанная крыша. Дом стоял один, боком к морю, и от этого казался ещё более пустым — как человек, который отвернулся, чтобы не заговорили.

Алиса пошла к нему через мокрую траву. Пальто быстро набрало влаги внизу. Она не замечала.

Вблизи дом был меньше, чем на снимке, и печальнее. Кладка хорошая — она отметила это машинально, — а вот бросили его давно: в проёмах рос бурьян, на пороге лежали листья нескольких осеней. Кто-то строил всерьёз, с расчётом, с деньгами. И в какой-то момент просто ушёл.

Она поднялась на две ступени ко входу. Двери не было — только проём.

Внутри было пусто и гулко. Одна большая комната, будущие перегородки намечены только кладкой в один кирпич — их начали и бросили. Алиса вошла. Пол был земляной, кое-где залитый бетоном пятнами, будто заливали в разные годы и всякий раз останавливались.

Она сделала то, что делала всегда в чужих недостроях, — начала достраивать его в уме. Здесь встала бы лестница, свет из этого проёма падал бы утром на стол, кухню логично было бы увести в северный угол, к воде. Дом был задуман хорошо. У того, кто его чертил, был замысел — просторный, светлый, для жизни. И этот замысел висел здесь, в пустых стенах, недовоплощённый, как задержанный вдох.

Алиса остановилась посреди комнаты.

Она знала это чувство. Не про дом — про себя. Всю жизнь её тоже кто-то достраивал в уме: мать, Ник, женщина из салона со своим «мы». У них был замысел. Красивый, светлый, для жизни. И она стояла внутри этого замысла, как эта комната, — с намеченными перегородками, которые начали не там, где она бы начала сама.

Она отогнала мысль. Слишком.

На косяке, изнутри, на уровне глаз, чьей-то рукой был процарапан значок. Не буква. Не слово. Простая вертикальная чёрточка, одна. Как будто кто-то отметил: был здесь. Или: первый.

Алиса достала фотографию из кармана. Перевернула. Слово «Первый», написанное быстрой женской рукой.

Она стояла и смотрела то на снимок, то на чёрточку на косяке, и не заметила, как сзади подъехала машина.

Хлопнула дверь. Она обернулась.

По траве к дому шёл человек с крыши. Та же тёмная куртка. На плече — сумка с камерой.

Марк остановился шагах в десяти. Он не удивился. Или не показал.

— Вы, — сказал он.

— Я.

Он оглядел её — джинсы, мокрое пальто, фотографию в руке. Задержал взгляд на карточке.

— Это моё.

— Вы её обронили. Вчера. — Алиса протянула снимок. — Я хотела вернуть.

Он не взял.

— Могли выбросить.

— Могла.

— Но приехали за сорок километров.

Она не нашлась, что ответить. Он был прав, и это было неудобно.

Марк поднялся мимо неё на ступени, заглянул в проём, но внутрь не вошёл. Просто смотрел в пустоту дома, как вчера смотрел в видоискатель.

— Как вы узнали, где это? — спросил он.

— Координаты. На обороте.

— Вы прочли координаты по фотографии.

— Я с ними работаю.

Он повернул голову, посмотрел на неё внимательнее — впервые с интересом.

— Строите?

— Строю. — Она помолчала. — Строила. Сейчас больше согласовываю чужое.

Марк кивнул, будто это что-то объяснило.

Он снял сумку, достал камеру и стал снимать дом — не позируя, не выбирая, просто обходя проём и щёлкая. Алиса смотрела.

— Вы и его снимаете. Как ту стену.

— Его — давно.

— Он тоже под снос?

Марк опустил камеру.

— Нет. Он просто пустой. Таких восемь.

Вот оно опять — восемь. Вчера на крыше, теперь здесь.

— Что за восемь? — спросила Алиса.

Марк не ответил сразу. Он смотрел в проём дома, и по его лицу нельзя было понять, думает он или просто молчит.

— Восемь домов, — сказал он наконец. — Их построил один человек. В разных местах. И ни в одном не остался.

— Кто?

— Это долго.

— Я никуда не спешу.

— У вас в десять примерка.

Алиса вздрогнула. Она не говорила ему про десять. Потом поняла — не говорила, но стоит здесь в пальто, промокшая, не в салоне, и это читается без слов.

— Не спешу, — повторила она тише.

Марк убрал камеру в сумку. Застегнул. Посмотрел на неё — долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят, прежде чем что-то решить.

— Я еду ко второму, — сказал он. — Сегодня. Он в трёх часах отсюда.

Он не приглашал. Он просто сообщил, куда едет, и оставил ей пространство — как оставляют открытой дверь, не говоря «входи».

— А что во втором?

— Не знаю. Я его ещё не видел.

Он пошёл к машине.

Алиса осталась стоять на ступенях пустого дома. В кармане снова завибрировал телефон — коротко, настойчиво. Она знала, кто это. Знала, что через двадцать минут начнут звонить по-настоящему, все сразу: Ник, мать, салон, — и что каждый час её отсутствия будет стоить дороже предыдущего.

Она посмотрела на дом. На чёрточку на косяке. На человека, который уже садился в машину и не оглядывался — ему было всё равно, поедет она или нет.

И именно потому, что ему было всё равно, ей вдруг захотелось поехать.

Марк завёл мотор.

Алиса достала телефон. Восемь пропущенных. Ник — четыре, мать — три, салон — один. Пока она смотрела, экран загорелся снова: Ник.

Она держала телефон в руке и смотрела на его имя. Стоило нажать зелёное — и через час она была бы дома, в тепле, с горячим чаем, и все были бы довольны, и жизнь пошла бы по расписанию, присланному в семь утра. Достаточно было одного движения пальца. Она знала это движение наизусть — соглашаться было легко, она умела это лучше всего на свете.

Звонок оборвался сам. На экране осталось: «Пропущенный. Ник».

Она набрала одно сообщение — матери, потому что Нику не смогла бы, — и держала палец над кнопкой дольше, чем нужно.

«Не приеду на примерку. Со мной всё хорошо. Не ищите».

Отправила. И, пока не передумала, зажала кнопку и выключила телефон совсем. Экран погас. Стало очень тихо — только ветер с моря и мотор чужой машины впереди.

Первый раз в жизни её нельзя было найти.

Машина Марка тронулась и остановилась у выезда на шоссе. Не поехала. Ждала.

Алиса сбежала со ступеней и пошла к ней через мокрую траву — быстро, придерживая полы пальто, точно так же, как вчера придерживала подол на лестнице.

Дом остался стоять на холме, боком к морю, пустой, с одной процарапанной чёрточкой на косяке.

Первый.

✱ ✱ ✱

В машине пахло кофе из бумажного стакана и чем-то химическим — потом она узнает, что так пахнет плёнка. На заднем сиденье лежали сумки, штатив, свёрнутый спальник и коробка из-под обуви, перетянутая резинкой. Алиса села вперёд, положила руки на колени и не знала, куда девать взгляд.

Марк вырулил на шоссе. Море ушло вправо и потянулось вдоль дороги.

Первые полчаса они молчали.

Алиса ждала, что он спросит — про платье вчера, про то, почему она сбежала с примерки, про Ника. Люди всегда спрашивали. Мать спрашивала, подруги спрашивали, коллеги спрашивали. Всем нужно было понять, разложить её по полкам, дать совет.

Марк не спрашивал ничего. Он вёл машину и смотрел на дорогу, и молчание его, кажется, вполне устраивало.

— Вы не хотите узнать? — не выдержала она.

— Что?

— Почему я здесь. Кто я вообще. У меня свадьба послезавтра.

— Если захотите — скажете.

Она посмотрела на него сбоку. Профиль был спокойный, чуть усталый.

— Большинство людей спрашивают.

— Большинству людей нужен ответ. Мне нужен кадр.

Это должно было прозвучать холодно, но прозвучало почти успокаивающе. Он не лез. Впервые за долгое время рядом был человек, которому от неё ничего не требовалось.

Они проехали посёлок — низкие дома, магазин, автобусная остановка с выцветшим расписанием. Марк сбросил скорость, посмотрел на остановку, но снимать не стал.

— А кто их строил? — спросила Алиса. — Восемь домов.

Он помолчал.

— Женщина.

— И бросала?

— Строила и уходила. Каждый раз доводила почти до конца — и уходила. — Он говорил ровно, но Алиса услышала в этом «ровно» что-то натянутое, как гладко зашпаклёванная трещина. — Восемь раз.

— Вы её знали?

Он не ответил. Включил поворотник, хотя поворачивать было некуда, и через несколько секунд выключил обратно. Алиса поняла, что зашла куда-то, куда пока нельзя.

— Извините.

— Ничего.

Дальше опять ехали молча, но молчание стало другим — не пустым, а полным того, о чём он не сказал.

Дорога поднялась на пригорок, и внизу открылась развилка, заправка, кафе с жёлтой вывеской.

— Есть хотите? — спросил Марк.

— Нет.

В животе у неё тут же заурчало — громко, некстати. Марк, не глядя, свернул к заправке.

— Я тоже нет, — сказал он.

Они взяли по стакану кофе и по сэндвичу и ели в машине, глядя на пустую дорогу за стеклом. Кофе был плохой, сэндвич резиновый. Алиса не помнила, когда ела с таким аппетитом.

— Куда мы едем? — спросила она с набитым ртом и сама засмеялась над тем, как это прозвучало.

— К дому, который называется «второй».

— А у него есть настоящее имя?

Марк отпил кофе.

— У всех есть. Их написала она, на обороте. — Он кивнул на бардачок. — Посмотрите, если хотите.

Алиса открыла бардачок. Внутри, перетянутая той же резинкой, лежала пачка фотографий — старых, с загнутыми углами. Она вытянула верхнюю, перевернула.

Дом. И слово на обороте, той же торопливой рукой: «Второй. Дом, который не построили».

Она провела пальцем по надписи. Чернила в одном месте продавили бумагу насквозь — женщина писала с нажимом, зло или наспех.

— Странное имя, — сказала Алиса. — Дом, который не построили. Но он же есть на фото.

— Есть. — Марк смял стакан. — Значит, дело не в стенах.

Он завёл мотор.

Алиса держала фотографию на коленях и смотрела на неё, пока заправка не скрылась за поворотом. Потом аккуратно вернула снимок в пачку и закрыла бардачок.

Ей не пришло в голову, что она едет в трёх часах езды от города с человеком, которого знает сутки, без вещей, без телефона, в мокром пальто. А если и пришло — то не испугало.

За окном тянулось море. Дорога уходила вперёд и не думала кончаться.