Читать было больно, потому что описанный автором кошмар формальной инклюзии — это наша повседневность. В классе у моей дочери есть ребенок с тяжелыми поведенческими нарушениями, и из-за отсутствия тьютора уроки регулярно срываются, а обычные дети живут в состоянии хронического стресса. Я всегда чувствовала себя эгоисткой и «нетолерантной» матерью, когда злилась из-за этого, но Коротков научно и без прикрас доказал: помещение особых детей в неподготовленную среду без ресурсов — это насилие над всеми участниками процесса, включая самих особых детей, которых просто травят и изолируют.
Автор предлагает не жестокость, а честность и профессионализм: вернуть специализированные ресурсные классы и современные центры, где каждому ребенку будет оказана реальная помощь. Я полностью поддерживаю эту позицию. Нам нужно перестать прятаться за красивыми, но пустыми лозунгами об «абсолютном равенстве» и начать выстраивать систему, которая учитывает реальные нейробиологические потребности каждого ребенка, а не просто спихивает всех в одну кучу ради галочки в отчете.
Как студентка-медик я вижу каждый день, как устроена система здравоохранения: диагнозы, классификации, маршрутизация. Коротков показал, что в образовании всё то же самое — только сломано. ОВЗ — это не диагноз, а юридический ярлык. Это как если бы в медицине всех пациентов с любыми жалобами записывали в «пациенты с ограниченной функцией» и назначали одно лечение. Абсурд? В школе это реальность. Глава про битву МКБ-10 и МКБ-11 попала мне прямо в сердце: мы на кафедре психиатрии уже учим новые коды, а ПМПК до сих пор работает по классификации 1990 года. Это значит, что дети получают диагнозы по устаревшим критериям — и маршрутизация летит в пропасть.
Глава про нейрофизиологию родительского иррационального поведения — лучшая во всей трилогии. Коротков объясняет хронический кортизол родителей, гиперреактивную миндалину, дофаминовую ловушку жалоб через те же механизмы, что и у пациентов с ПТСР. И я впервые поняла: агрессивный родитель в школьном чате — это не «плохой человек». Это человек с повреждённой стрессом префронтальной корой, который физиологически не способен мыслить рационально. В медицине мы таких лечим. В школе — воюем с ними. Книга тяжёлая, местами злая, но она делает то, что должна делать любая медицинская работа: ставит диагноз. А без диагноза нет лечения.
Я прочитал первые две книги Короткова и написал на них отзывы. Думал, что третья будет «продолжением» — ещё про мозг, ещё про дофамин. Оказалось — нет. Третья книга бьёт в самую больную точку, о которой в учительской шепчутся, но вслух не говорят. Инклюзия. Точнее — то, во что она превратилась в наших школах.
У меня в классе два года назад появился мальчик с РАС. Без тьютора. Без дефектолога. Без объяснений. Мне сказали: «Работайте, это инклюзия». И я два года импровизировал, выгорал, чувствовал себя виноватым — перед ним, перед остальными 28 детьми, перед собой. Прочитал «Школу каждому» за один вечер. И впервые понял: я не виноват. Виновата система, которая бросила нас всех — и его, и меня, и класс — в одну яму и назвала это «равенством».
Komentarze, 3 opinie