Czytaj książkę: «История моей любви»

Глава 1

Дождь начался в два. Не ливень — мелкий, злой, пробирающийся под воротник. Я стоял под навесом «Lawson» и смотрел, как в лужах расплывается неон. Красный, белый, синий — цвета, которые уже никому не нужны в три часа ночи.

Телефон вибрировал. Новый заказ. Рамэн из «Ичиран» для кого-то, кто живёт в десяти минутах езды у реки. Там обычно спят офисные работники, которые завтра в восемь должны быть на станции, но вместо сна едят тонкоцу и смотрят стримы.

Я сел на велосипед. Цепь визжала — её пора смазывать, но когда? Утром школа. Днём сон, если повезёт. Вечером — снова работа.

Мама ушла сто семьдесят три дня назад. Я считаю не потому, что скучаю. Просто так легче ориентироваться во времени. До этого всё текло — понедельник, вторник, среда — одна серая полоса. А потом она оставила записку на холодильнике под магнитом из Киото, и время разделилось. До. После.

Записка до сих пор там. Я не выбрасываю. Не потому что ценю — просто не хватает сил поднять руку и сорвать.

Ветер с реки был холодным. Я нажал на педали, и велосипед въехал в темноту между фонарями. Город в это время не спит — он притворяется. Магазины закрыты, машины редки, но где-то в окнах горит свет. Кто-то не может уснуть. Кто-то ждёт рамэн.

Я доставил заказ. Мужчина лет тридцати открыл дверь в спортивных штанах и футболке с выгоревшим логотипом. Он не посмотрел мне в лицо. Сказал «сумимасэн» — хотя я должен был извиняться за опоздание на две минуты из-за дождя. Закрыл дверь.

Я стоял в коридоре и слушал, как за дверью щёлкают палочки по керамике. Потом поехал обратно.

В квартире пахло плесенью и пустотой. 1K — одна комната и кухонный уголок. Мамина обувь всё ещё стоит в прихожей. Белые кроссовки, которые она носила на работу. Я не выбрасываю и их тоже. Пусть стоят. Пусть собирают пыль. Это уже не мемориал — это просто лень, которая превратилась в привычку.

Я разогрел онигири в микроволновке. Рис был резиновый, начинка из лосося — кисловатая. Я ел, стоя у раковины, потому что мыть стол не хотелось. Вода капала. Кран никто не чинил.

В зеркале на двери шкафа я увидел себя. Тёмные круги под глазами. Губы обветренные. Гакуран висел на вешалке — чёрный, выцветший на плечах. Я ненавидел эту форму. Не потому что она некрасивая. Потому что она требует, чтобы я был школьником. А я уже давно не тот.

Я лёг на футон. Будильник на телефоне — пять сорок пять. Два с половиной часа. Я закрыл глаза и сразу провалился в сон без сновидений. Это единственное, что я ценю в усталости — сон, как выключение света.

Будильник вырвал меня из чёрной ямы. Тело болело — особенно спина, от седла. Я встал, не открывая глаз, по привычке дошёл до умывальника. Вода ледяная. Я смотрел на своё отражение и думал: если бы я исчез, кто-то заметил бы? Кроме хозяина квартиры, которому я каждое первое число кладу конверт в почтовый ящик.

Школьный автобус 4. Он ходил раз в двадцать минут с остановки у моста. Я пришёл раньше — стоял под навесом, курил электронную сигарету, купленную на сдачу. Не потому что нравится. Просто что-то делать руками.

Автобус подъехал с шипением. Внутри было тепло и пахло резиной от сидений. Я сел у окна, в последнем ряду, как всегда. Закинул ногу на ногу и прислонился лбом к стеклу. Оно было холодным и вибрировало от мотора.

На следующей остановке вошла она.

Я знал её в лицо — видел в школе, но не знал имени. Первый курс, наверное. Младше меня. Она была мокрой — дождь не прекращался. Волосы тёмные прилипли к щекам. Она не села рядом — села напротив, через проход, у другого окна.

Она достала телефон и уставилась в экран. Я смотрел на её руки — бледные, с обгрызанными ногтями. На запястье — резинка для волос, розовая, выцветшая.

Автобус тронулся. Я закрыл глаза, но не мог уснуть. Почему-то сегодня не мог. Я чувствовал её присутствие — не потому что она излучала что-то. Просто она была такой же сонной, такой же нездесь, как и я. Её голова кивала в такт ударам колёс о стыки асфальта.

Я думал о маме. О том, что она, наверное, сейчас тоже где-то едет на автобусе. Или уже нет. Я думал о том, что вчерашний рамэн был холодным, когда я его доставил. О том, что кран всё ещё капает. О том, что скоро контрольная по математике, и я завалю её, потому что не открыл учебник две недели.

Автобус подъехал к школе. Она встала первой. Я дал ей время выйти — чтобы не идти рядом. Она спустилась по ступенькам, не оглядываясь, и пошла к воротам, сгорбившись от дождя.

Я вышел следом. Вода затекла за воротник. Я поднял воротник гакурана и пошёл за ней на расстоянии пяти метров. Не потому что преследовал. Просто мы шли в одно место.

В коридоре школы пахло мокрой шерстью и старым паркетом. Я прошёл мимо своего шкафчика, не открывая его. Уроки начинались через десять минут. Я знал, что усну на первом же уроке. И никто не разбудит.

Я сел за парту, положил голову на руки и закрыл глаза. Последнее, что я увидел перед сном — её спину. Она стояла у шкафчика напротив, искала что-то в сумке, и её плечи были подняты к ушам — так, будто она ждала удара.

Я подумал: мы оба ждём удара. Просто от разных вещей.

Потом я уснул.

Глава 2

Я проснулся не от звонка, а от тишины. Урок закончился, класс шумел, перекладывал тетради, кто-то толкнул мою парту ногой. Я поднял голову — на щеке остался след от складки рукава гакурана. Слюна на углу рта. Я вытер её тыльной стороной ладони, не глядя, заметил это кто-то или нет.

Математика. На доске — формулы, которых я не видел. Учитель, Исida-сэнсэй, уже ушёл. На моей тетради — мокрое пятно от слюны и размазанная строчка чернил, которую я начал писать ещё до сна. Не помню, что хотел записать.

Я встал, захлопнул тетрадь и засунул в портфель. Вокруг меня двигались тела — одноклассники, которые знали друг друга с младшей школы, делили секреты, смеялись над одними и теми же мемами. Я проходил мимо них, как призрак. Не потому что меня обижали. Просто я не был частью их ткани. Я был пятном на стене, к которому привыкли не обращать внимания.

В коридоре пахло обедом — рыбой, мисо-супом, рисом из столовой. Я не пошёл туда. У меня не было бенто, и покупать обед в школьной столовой — это значило стоять в очереди, а в очереди кто-нибудь обязательно спросит: «Рен, ты опять спал?» Или хуже — попытается подшутить. Я не ненавидел их за это. Просто не хотел тратить силы на ответы.

Я вышел на лестничную клетку, на третий этаж, где никто не ходил. Там, за дверью в техническое помещение, был узкий подоконник. Я сел на него, прислонился спиной к холодной стене и достал из портфеля онигири. Купил утром в том же «Lawson», где стоял в дождь. Сёмга. Резиновый рис. Я ел медленно, глядя в окно на школьный двор.

Двор был пуст. Деревья — клёны, посаженные ещё до того, как я родился — стояли голые, мокрые. Весна должна была прийти, но не торопилась. Я смотрел на ветки и думал о том, что они не жалуются. Они просто стоят. Может, это и есть мудрость — просто стоять и не жаловаться.

Я закончил онигири. Пакет от него смял и засунул в карман гакурана — выбросить потом, когда никто не увидит. Я не хотел, чтобы дворник злился. Злой дворник — это ещё один человек, который будет смотреть на тебя с презрением. У меня и так хватает.

После школы я не пошёл домой. Дома было холодно, и кран всё ещё капал. Вместо этого я поехал на велосипеде в центр — не потому что мне было чем заняться, а потому что двигаться легче, чем сидеть. Движение создаёт иллюзию цели.

Я проехал мимо станции. Там толпились люди в костюмах, спешившие с работы. Мимо универмага, где горели витрины с весенней одеждой. Мимо кафе, из которого доносился запах жареной курицы. Я нигде не останавливался. У меня не было денег, чтобы зайти. Вчерашняя смена принесла четыре тысячи иен. Три я уже отложил на аренду. Одна — на еду до следующей смены.

Я остановился у реки. Сел на набережную, свесив ноги вниз. Вода была серой, быстрой, грязной. Там плавали пластиковые бутылки и листья. Я смотрел на течение и думал: если бы я упал, меня бы унесло. Не потому что хотел. Просто интересно — как далеко? До океана? До того места, где вода становится чистой?

Я сидел так минут двадцать. Потом вспомнил, что мне нужно купить батарейки для фонарика на велосипеде. Он мигал вчера, и без него ночью — опасно. Полиция может остановить. Штраф — пять тысяч. У меня нет пяти тысяч.

В магазине «Daiso» я купил батарейки за сто иен. Потом зашёл в «Lawson» — не есть, просто погреться. Стоял у полки с журналами и смотрел на обложки. Там были девушки с улыбками, которых я никогда не встречал в реальной жизни. Парни с причёсками, стоящими больше, чем моя недельная зарплата. Я смотрел на них и чувствовал себя вырезанным из другой бумаги. Не завидовал. Просто не понимал, как это — быть на обложке. Быть хоть в чём-то главным.

Вернулся домой в шесть. Квартира встретила меня темнотой и запахом старого блюда. Мама готовила здесь последний раз три месяца назад. Карри. Запах въелся в обои и не выветривался. Я включил свет — люминесцентная лампа замерцала, прежде чем загореться полностью. Тусклый, болезненный свет.

Я сел на пол и поменял батарейки в фонарике. Проверил — работает. Потом лёг на футон, не раздеваясь. Закрыл глаза. Нужно было поспать до смены. Но сон не шёл. В голове крутились цифры: четыре тысячи, минус три за аренду, минус сто за батарейки, минус двести за онигири. Осталось семьсот. На что мне семьсот иен до следующей смены?

Я встал, подошёл к холодильнику. Там висела записка мамы. Я прочитал её снова. Впервые за сто семьдесят три дня. «Рен, прости. Мне нужно подумать. Я позвоню.» Она не позвонила. Я не ждал. Просто каждый день проверял телефон — не потому что надеялся. Просто привычка. Как дышать.

Я сел за стол и достал учебник по японскому языку. Нужно было сделать домашнее задание. Прочитал одно предложение три раза — не вник. Буквы плавали. Я закрыл книгу и смотрел на обложку. Там была фотография сакуры. Яркой, ненастоящей. Я ненавидел сакуру. Все ненастоящие вещи вызывали во мне злость. Но я не злился громко. Я просто чувствовал, как внутри что-то сжимается, становится тяжёлым, каменным.

В девять я встал, оделся, проверил телефон. Заказов пока нет. Я вышел на балкон — там было холодно, ветер бил с реки. Я закурил электронную сигарету. Пар поднимался вверх и тут же развеивался. Я думал о том, что мне семнадцать. Что я должен готовиться к экзаменам. Что я должен мечтать о университете. Что я должен влюбляться, ходить на свидания, смеяться в кафе.

Вместо этого я стоял на балконе в промёрзшей куртке, курил пар, который пахнет персиком, и ждал, когда мне придёт заказ на доставку рамэна незнакомому человеку.

Телефон вибрировал. Заказ. Я спустился по лестнице, сел на велосипед и поехал в ночь.

Смена прошла как всегда. Три заказа. Дождь кончился, но остался ветер. Я ездил по пустым улицам, и город казался мёртвым. Не злым — просто безразличным. Как я.

В четыре утра я вернулся. Съел холодный онигири — оставшийся со вчерашнего дня. Лёг. Проспал два часа. Будильник. Встал. Умывался. Гакуран. Автобус.

Я шёл к остановке и чувствовал, как ноги не слушаются. Как будто я не спал, а был отключён. Разница тонкая, но важная. Сон даёт отдых. Отключение — просто паузу между одним и тем же.

Автобус подъехал. Я сел на своё место — последний ряд у окна. Прислонился лбом к стеклу. Оно было холодным.

На следующей остановке вошла она. Та девочка из прошлого раза. Сегодня она была сухая — дождь кончился. Волосы расчёсаны, но всё так же тёмные. Она села на своё место — напротив, у другого окна. Достала телефон. Уставилась в экран.

Я посмотрел на неё секунду. Не потому что она была особенной. Просто она была единственным движением в мёртвом вагоне. Потом я закрыл глаза.

Я думал о том, что она, наверное, тоже не выспалась. Что у неё тоже есть свои причины садиться на этот автобус в семь утра. Но я не хотел знать эти причины. Знание — это связь. А связь — это то, что рано или поздно рвётся. Лучше не начинать.