Czytaj książkę: «Приём по средам»

ГЛАВАПЕРВАЯЧетырнадцатая

Про новенького в доме первой узнала Зинаида Павловна с первого этажа. Она вообще узнавала всё первой: сорок лет в доме, пятый год старшая по подъезду, ключ от красного уголка у неё на одной связке с ключами от почтовых ящиков и ещё от каких-то, про которые никто не спрашивал. В 7:40 утра в домовом чате появилось:

Зинаида Павловна (кв. 3): Соседи, кто в курсе, что в 14-й свет горит? Она пустая с девятого года.

Игорь (кв. 61): а шлагбаум кто опять сломал

Лена 9 этаж: В тамбуре снова коляска!!! Это пожарный выход!!!

Зинаида Павловна (кв. 3): Игорь, у нас тема. Лена, у вас тоже тема, но другая.

Костя Рогов прочитал это на площадке четвёртого этажа, пока ждал лифт, и значения не придал. Он до первого кофе вообще ничему значения не придавал, а после первого немногим больше. В чате он состоял, как состоят в профсоюзе: взносы платит, на собрания не ходит.

Ждать Костя не любил. Посылки забирал из пункта в день прихода, отпуск не планировал, потому что планы отменяются, а когда мама в воскресенье писала «Ты как?», отвечал: «Норм. Не жди, перезвоню». Фраза у него лежала в телефоне готовой, в быстрых ответах, между «Ок» и «Позже». Надежду он считал кредитом без обеспечения: берёшь легко, проценты потом выше, чем казалось. Семь лет Костя сверял чужие накладные и чужим накладным доверял больше, чем собственным ожиданиям.

Вся его внутренняя жизнь, если приглядеться, умещалась в одно слово. Если в лифте кто-то плакал, Косте было неудобно. Если на работе хвалили, тоже. Если мама рассказывала про болезни соседей, неудобно становилось по обеим сторонам линии.

Лифт у них был старый, с деревянными панелями и зеркалом, в котором народу всегда оказывалось чуть больше, чем стояло в кабине. Жильцы привыкли, как привыкают к соседской собаке, которая лает по ночам. Ехал он медленно и между третьим и четвёртым этажом каждый раз замирал на секунду, как человек, который вспомнил про утюг, и только потом ехал дальше. Сейчас он замер где-то над десятым и, судя по звуку, не спешил.

На площадке пахло свежей краской и печёными яблоками, с корицей. Дверь четырнадцатой, которую Костя семь лет видел облезлой, с остатками наклейки управляющей компании, была выкрашена в тёмно-зелёный. Рядом висела латунная табличка: «А. Н. Вереск. Приём по средам, без записи».

Была среда.

Дверь открылась раньше, чем он успел сделать вид, что не смотрит. Вышел человек лет пятидесяти, в сером свитере грубой вязки, с мусорным пакетом, в котором угадывались картонные коробки. Лицо самое обычное, такое забываешь, пока оно ещё перед тобой.

— Вы с четвёртого? — спросил он. — Не подскажете, мусор у вас по каким дням?

— Каждый день. Контейнеры во дворе, налево. Метров сорок.

— Прекрасно. А то я отвык.

— От чего?

— От мусора. Там, где я был, его не водилось. Всё шло в дело.

Он улыбнулся, как улыбаются люди, которые неудачно пошутили и не против, чтобы вы это заметили, и пошёл вниз по лестнице, почти бесшумно, на носках. Лампа над площадкой мигала. Костя посмотрел под ноги: его собственная тень лежала как положено, к двери. А тень незнакомца, скользнувшая по стене пролёта, была длиннее его самого и тянулась в другую сторону, будто её сняли с кого-то другого и приставили второпях.

«Не выспался», — решил Костя. Спал он шесть часов десять минут, телефон считал, но других объяснений у него не было.

Лифт наконец пришёл. Между четвёртым и третьим он привычно замер, подумал и повёз Костю за кофе.

ГЛАВАВТОРАЯПриёмбез записи

Среда у Кости была удалённая. Он считал накладные для логистической компании в Подмосковье, не вылезая из футболки, и к шести вечера глаза болели от цифр. Мусор вынес как предлог размяться.

На площадке четвёртого этажа стояла очередь. То есть очередью это никто бы не назвал, люди просто стояли друг за другом, и каждый делал вид, что вышел подышать. Зинаида Павловна в парадном кардигане, с сумочкой на коленях: табуретку она принесла с собой. За ней Рустам, дворник, снявший перчатки, что для него было почти как снять штаны. За Рустамом девочка лет двенадцати с рюкзаком, из семьдесят пятой, Костя фамилии не помнил.

— Вы тоже? — прошептала Зинаида Павловна.

— Я за мусором.

— Все за мусором, — сказала она тоном человека, у которого мусор давно закончился.

Дверь четырнадцатой была приоткрыта. Из щели тянуло теплом и корицей. Костя не собирался слушать, но стены в их доме тонкие, ещё с шестидесятых.

— Сын в Торонто, — говорила Зинаида Павловна, уже внутри. — Четыре месяца молчит, даже в мессенджере не отвечает. Я не прошу, чтобы он вернулся. Я прошу, чтобы позвонил. Вы уж извините, я не знаю, как к вам… Андрей Ни…

— Вереск. Достаточно.

— Ну, Вереск. Хорошо.

— Позвонит в пятницу, — сказал Вереск. Голос у него был домашний, будто он чистил картошку. — Часов в семь вечера, видеозвонком. Но вы приготовьтесь, он скажет, что женится.

— На ком?

— На этом я не специализируюсь.

— А я могу как-то…

— Можете. Сядьте с телефоном заранее и не берите с первого раза. Пусть отзвонится. Если ответите сразу, он растеряется и главного не скажет.

— И всё?

— Ещё ждите. Иначе не схватится.

— Да я четыре месяца только и делаю, что жду.

— Вы четыре месяца боялись. Это другое. Ждать — это когда вы думаете, что он позвонит.

Пауза. Зинаида Павловна высморкалась.

— Я думала, вы как-то… ну, исправляете.

— Я и исправляю. Он у вас сейчас стоял не на той линии, я его переставил. Остальное, извините, не по моей части. У меня ОТК, а не отдел доставки.

— Чего отдел?

— Технического контроля. Вселенная тоже собирается на конвейере, Зинаида Павловна. Бывают браки.

Вышла она минут через десять, помолодевшая и слегка ошарашенная. Рустама Вереск принял за две минуты: что-то про сломанную ногу, которой не будет, и про лестницу, на которую в понедельник становиться не надо. Девочка вошла с рюкзаком и вышла без него. Костя заметил это только потому, что потом, спускаясь, видел, как она идёт по лестнице, размахивая руками, и сама не понимает, чего ей не хватает.

Он уже нажал кнопку лифта, когда сзади сказали:

— Константин. Вы бы зашли.

Вереск стоял в дверях, вытирая руки полотенцем с петухами.

— Я не по записи.

— У меня и нет записи. Зайдите.

— У меня всё нормально.

— У вас нормально, — согласился Вереск. — Только в карточке строчка красным. Недели через три. Двадцать два дня, если точно.

— Что через двадцать два дня?

— Не знаю. Я читаю до своей графы, а дальше не моё.

— То есть мне эти двадцать два дня сидеть и ждать?

— Ждать вообще-то ваше дело. Я предупреждаю.

— Я не жду.

— Заметно, — сказал Вереск без осуждения. — Вы бы попробовали, пока есть чем. — Он подумал и добавил виновато: — Хотите яблоко? Печёное, с корицей. Я пока ничего другого на здешней плите не освоил.

Костя сказал, что подумает, и ушёл. В лифте зеркало сперва показывало кабину пустой. Потом, когда двери закрылись, в нём всё-таки обнаружился он сам, но секундой позже, чем следовало.

ГЛАВАТРЕТЬЯВторойзвонок

В пятницу в 18:50 к Косте постучали. Он открыл с наушниками на шее и увидел Зинаиду Павловну с пакетом печенья.

— Константин, вы человек молодой, — сказала она. — Посидите со мной. Одной страшно.

— Чего страшно? Сын же позвонит.

— Вот именно.

Квартира у неё была такая, какой и представляешь: сервант, ковёр на стене, на подоконнике алоэ в банке из-под кофе. Пол блестел так, что в нём отражался потолок. Телефон лежал на журнальном столике экраном вверх, на салфеточке, и она села перед ним, как садятся перед врачом. Костя примостился на краю дивана. Ему было неудобно: руки девать некуда, а пакет с печеньем так и лежал нераспечатанным.

— Вы пол мыли?

— С утра. Он велел ждать, вот я и жду. Не знаю, как это делается по-другому.

Костя посмотрел на телефон. Сам он так никогда не сидел.

В 19:00 телефон завибрировал. На экране появилось: «Денис ️». Зинаида Павловна сцепила пальцы.

— Не берите, — сказал Костя шёпотом, хотя никто не слышал. — Он же велел.

— Я помню.

Телефон звонил долго, потом замолчал. Минуту они сидели в тишине, в которой громко тикали ходики. Потом он зазвонил снова, и она взяла на втором гудке, поправила волосы, будто он мог её видеть, и нажала.

— Мам! Привет!

Денис оказался тридцатилетним, широким, в футболке, на фоне белой кухни. За ним кто-то смеялся. Костя вежливо отодвинулся из кадра.

— Дениска. Ты куда пропал?

— Да я знаю, знаю, прости. Закрутился. Мам, слушай, я не один. Алён, иди сюда.

В кадр вошла девушка с мокрыми волосами, замахала рукой. Зинаида Павловна заморгала. Дальше всё шло, как предсказано: они женятся, в марте, она, конечно, приедет, они всё оплатят, виза, документы уже поданы. Зинаида Павловна кивала и повторяла «ну надо же» с разными интонациями.

— И ещё, мам. Я всё хотел тебе сказать. Помнишь, как ты меня в Анапе потеряла? На рынке, мне пять было. Я тогда два часа просидел у арбузов и решил, что ты уехала. Вот я с тех пор всегда заранее звоню, где я.

— В Анапе, — повторила Зинаида Павловна.

— Ну да. Ты потом плакала и купила мне самый большой арбуз. Я его не доел и ревел.

— Да. Было. — Она улыбалась. — Конечно, помню.

Поговорили ещё минут десять. Когда экран погас, она положила телефон на салфеточку.

— Мы никогда не были в Анапе, — сказала она. — Мы всегда ездили в Евпаторию. И я его никогда не теряла. Он у меня за руку держался, пока ему двенадцать не исполнилось.

— Может, перепутал. С кем-то.

— Может. — Она посмотрела на полку, где стояла фотография. Денис в школьной форме, с мячом. — А очки у него откуда?

— Какие очки?

— Он их не носил. У него зрение как у лётчика.

Костя вспомнил, что на носу у парня на экране и правда сидела тонкая оправа. Он посмотрел на фотографию. Денис с мячом был без очков, но у переносицы на снимке Косте на секунду показалась тонкая линия, и он моргнул, и линия пропала.

— Он же позвонил, — сказал Костя. — Вы просили, чтобы позвонил.

— Просила, — согласилась она. — Он позвонил.

Она налила чай, они выпили, и больше она ничего не говорила. На прощание сунула Косте ещё один пакет печенья. Он поднялся на свой этаж и остановился у зелёной двери. Из-под неё шёл свет и пахло яблоками. Постучать он не решился. Дошёл до своей квартиры и только там обнаружил, что всё это время держит в руке недоеденное печенье.