Czytaj książkę: «На земле мы только учимся жить», strona 2
В 1983 году в паводок этот остров сильно размыло, обнажились ямы, в которых закопаны были страдальцы. Трупы их всплывали – чистенькие, беленькие, только одежды истлели – и застревали в бревнах и прибрежных кустарниках. Люди говорили, что место то благодатное – тела мучеников все целы остались.
«Теперь я дома…»
А тем временем наш отец, сбежавший из тюрьмы, шел по тайге к месту нашей ссылки. И не знал, увидит свою семью в живых или нет.
Сам он чудом избежал смерти. Его должны были расстрелять – он знал это и готовился. Тогда много составляли ложных протоколов, показывающих, что у человека якобы было много батраков, – чтобы расстрелять его. Двоим его сокамерникам уже руки связали, повели на расстрел. Один из них, Иван Моисеев, успел сказать:
– Передайте нашим – всё кончено!
Пришла очередь и моего папки. Пришел прораб и говорит:
– Этих четверых сегодня на работу не пускать – их в расход.
Среди них был и отец. А прораб этот оказался его хорошим знакомым. Показал ему знаком – молчи, значит. Потом тайно вызвал к себе отца и помог бежать из тюрьмы.
Другой отцовский друг, дядя Макар, бегал в соседнюю деревню, чтобы узнать адрес, где мы находимся. И пошел отец пешком с Алтайского края в Томскую область. Полтора месяца шел, пешком одолел 800 километров. Без хлеба шел – боялся в деревни заходить, людей боялся. Питался сырыми грибами и ягодами. Спал все время под открытым небом – благо лето было.
Нашел он нас в августе 1930 года. Сапоги изношенные, худой-прехудой, обросший, горбатый, грязный – совершенно неузнаваемый человек, старик стариком! Мы, дети, в это время в костер таскали все, что только могли поднять. Тоже грязные – мыла-то нет. «Старик» этот закричал громко:
– Где тут барнаульские?
Ему показывают:
– Вот эта улица Томская, а вон та – Барнаульская.
Он пошел по Барнаульской «улице». Видит – мамка моя сидит, вшей на детской одежонке бьёт. Узнал её – перекрестился, заплакал и упал на землю! Затрясся от волнения и закричал:
– Вот теперь я дома! Вот теперь я дома!
Она от него отскочила – не узнала его совершенно. Он поднял голову, а в глазах – слезы:
– Катя! Ты меня не узнала?! А ведь это я!
Только по голосу она признала мужа, нас зовет:
– Дети, идите скорей! Отец пришёл!!!
Я быстро подбежал. Папка меня за руку поймал, а я вырываюсь, плачу. Испугался: что за старик оборванный меня сыночком называет. А он держит меня:
– Сынок! Да я же твой папка! – да как заплачет снова – обидно ему, что я не узнал его.
Потом другие детки подошли: 5-летний братишка Василий, 3-летняя сестричка Клавдия. Отец снимает с себя самодельный рюкзачок – холщовый мешок, вытаскивает грязненькое полотенце, в него была завернута зимняя шапка, а в ней – заветный мешочек. Развязал его отец и дает нам по сухарику. А сухарики такие круглые, маленькие, как куриный желток, – для нас хранил, хотя сам полтора месяца голодал. Дает нам по сухарику и плачет:
– Больше нечего дать вам, детки!
А у нас самих только вареная трава – нечего нам больше покушать. А отец так ослаб, что не может на ногах стоять. Мужики, которые барак строили, услыхали, подскочили:
– Яков Федорович! Это ты?!
– Я…
Пообнимали его, поплакали. Но покормить нечем – у всех только трава. Красный кипрей. Мамка поставила отцу миску травы и его сухари ему же отдает:
– Ты сам покушай, мы-то привыкли травой питаться…
Отец наелся травы. Дядя Миша Панин дал ему поллитровую кружку киселя. Он пил-пил, потом повалился на землю. Посмотрели – живой. Накрыли каким-то тряпьем. Всю ночь спал отец – не шелохнулся.
На другой день он проснулся – солнце уж высоко стояло. Опять заплакал. Начал молиться:
– Слава Богу! Вот теперь я дома!
Снова накормили его травой – тем, что было.
– Давайте топор! – поплевал на руки и пошёл работать.
Он же мастер. Все сделать мог – все дома в нашей новой деревне строил, с фундамента до крыши. Быстро построили барак. Только глухой ночью бросали работы – керосину-то не было. А отец и ночами работал – за неделю дом себе срубил, не спал нисколько. Представьте только: за неделю дом срубить! Вот как они работали!..
Я смотрю на тех людей и на нынешних. О-о-ох, какие мы лодыри. Мы страшные лодыри по сравнению с нашими отцами. Как же они работали! Да и мы, мальчики, даже малыши, едва ходить научившиеся, – уже будь здоров как вкалывали! Мне было семь с половиной лет, а я уж топором работал – папаша в соседних деревнях топор нашел. А корчевали как? Обрубим корни вокруг дерева, ждем, когда ветер его повалит. Тогда обрубаем сучки – на дрова, в костер, пеньки – в кучу, а само дерево – на строительство.
«На божью волю!..»
Стала расти наша Макарьевка. Отец стал прорабом по строительству. Его все уважали, даже комендант – он ведь такой трудяга. Он сам был и архитектором, и плотником. Он здесь, в Макарьевке, все построил: и дома, и магазин, и школу – десятилетнюю, с жильем для учителей. За одно лето построили эту школу на месте глухой тайги.
У отца еще в Алтайском крае, перед арестом, отобрали мельницу, которую они со свояком держали на речке Барнаулке. В Макарьевке он тоже построил водяную мельницу – без единого подшипника, сделал деревянный вал, березовые шестеренки. Все удивлялись такому мастерству. Какая это была подмога для ссыльных! С трех поселков приезжали люди на ту мельницу.
А мы уже и хлеб сеяли. Картошки, правда, долго не было. Но мы ходили в другие деревни: добудем ведро-два, разрежем картофелину на кусочки, лишь бы глазок был – и сажаем по такому кусочку в лунку. Земля-то была новая, плодородная, да еще пеплом от костров ее посыпали. Картошка выросла чистейшая, крупнейшая – от радости плакали люди!
Мамка моя догадалась, когда нас ссылали, семян захватить в мешок. Эти семена и обеспечили нас. Ну и других мы тоже выручали: каждому по ложечке, по две – морковки, свеклы, огурцов. Мак сеяли – целый куль намолачивали макового зерна. Никто тогда и не слышал о наркомании, никто не воровал.
Потом отец купил лошадку – жеребую кобылицу. Сам сделал телегу – вплоть до колес, хомута, сбруи. Сани сделал. Коноплю сеяли. Лен мяли. Веревки сучили – все делали сами.
Через некоторое время отец устроился в сельпо в соседнем поселке, стал заготовителем – принимал пушнину, орехи, грибы, рыбу, дичь. И сам добывал пушнину – без ружья, без капкана, без палки, без петли. Как можно так добывать, а? Удивляешься сейчас. А он ямки копал и в них ловил дичь. Попадались и глухари с рябчиками, и зайцы, и белки, и лисицы – всего Господь нам посылал для жизни.
Наготовят пушнины, сдадут – тогда их отоваривали нужным для жизни. В магазин наш, где к тому времени отец работал продавцом, всё привозили, но только под пушнину. Появились у нас спички и мыло, сапоги и брюки, мука и махорка, да и другие товары. Но в магазине нашем… дверей не было! Все свободно лежало. И даже сторожа не было. И никто ничего не брал! Отец сначала тревожился – ну как же, без дверей, вдруг что пропадет? Потом решил:
– А-а-а-а! На Божью волю!
Только перекрестит – и все… Утром придет (память у него хорошая была), пересчитает товар – все цело. Как-то один мужик пришел:
– Дядь Яш! Я у тебя вчера пачку папирос взял. На двадцать копеек. Пришел – а тебя не было. Увидел папиросы – взял пачку. Держи деньги!
Вот такой был магазин – всем на удивление. Великий пример порядочности. Какие были люди, а? Действительно, какие-то особенные. Труженики. Честные. И их называли: враги советской власти!
Наказание Божие
В Макарьевке я учился в той школе, которую построил своими руками мой отец. Когда я заканчивал третий класс, мы с ребятами разговорились о Пасхе, о Боге. Учительница услышала – и ну «прорабатывать» нас на следующем уроке:
– Ребята, я слышала, вы разговор вели о Боге. Так вот – никакого Бога нет, никакой Пасхи нет! – и для крепчайшего удостоверения своих слов кулаком по столу стукнула изо всех сил – как могла. Все мы пригнули головы.
Прозвенел звонок на следующий урок – идет наша учительница. Но от двери до учительского стола она не дошла – ее начало сводить судорогой. Я никогда не видел, чтобы таким образом могло корежить человека: извивалась так, что суставы трещали, кричала что есть сил. Трое учителей унесли ее на руках, чтобы увезти в больницу.
Дома я рассказал мамочке о том, что случилось. Помолчала она, потом сказала тихо:
– Видишь, Господь наказал ее на ваших глазах за богохульство.
Снова – в колхоз?
Несмотря на всякие искушения, с Божией помощью постепенно налаживалась жизнь в Макарьевке. Свободно себя всем обеспечивали, все оборудовали для жизни.
На четвертый год органы начали говорить о колхозе – показалось им, видно, что мы слишком хорошо живем. Стали напирать на жителей: дескать, хватило вам трех лет на обустройство, вон – у вас уже и дома есть, и куры, и поросята, и даже коровки у некоторых.
У нас была одна лошадь с жеребенком. Как-то, когда отец был на работе, пришли трое мужчин, никого не спросись, надели на нашу лошадь узду и уже хомут стали налаживать. Мать увидела, ахнула:
– Иван Васильич! Что это значит? Вы куда хотите лошадь увести?
– В колхоз, Романовна, в колхоз.
– Как – в колхоз?
– Да вот решили в колхоз вашу лошадку взять.
Ну, она подумала сначала – временно, поработать. А они забирали ее насовсем.
– А вы-то сами в колхоз будете входить? – приступили к матери.
– Не знаю, – говорит она, – отец наш уже работает – в сельпо.
– Нет, это не то! – отвечают. – Все равно вам в колхоз надо!
Как упала мать на кровать – и в рев! Я из школы пришел, а она рыдает-заливается:
– Опять отобрали! И здесь все отобрали! О, Господи Боже мой!
А куда денешься? Отец для нас дом большой построил – восемь на девять метров. Так в нашем доме контору колхозную организовали. И колхоз назвали – словно в насмешку – «За освоение Севера».
«Где ваш отец?!»
Наступил тридцать седьмой год. 3 марта. Три часа ночи. Вдруг в ночи – стук. А папки в это время дома не было – он пошел в тайгу пушнину добывать вместе с шестью охотниками. Там, в тайге, и ночевал…
Стук все сильнее. Мать встревожилась:
– Кто там?
– Теть Кать. Это я, Николай Мазинский. Староста.
Она открывает дверь – а сзади старосты комендант маячит. Кравченко. Высоченного роста, вот такие руки, вот такие плечи! Заходит молча и все кругом осматривает. Мы проснулись, а он как рявкнет громким голосом:
– А где хозяин? Где ваш отец?!
– Он в тайге, – говорит мамка.
– Что значит – в тайге? Сбежал, что ли?! – еще громче крикнул комендант.
– Да нет. Он в тайгу на охоту ходит, и сейчас пошел за пушниной с охотниками.
А на стенке у нас пушнина висит. Николай Мазинский показывает на нее коменданту:
– Вот посмотрите, пушнины сколько!
– О-о-о, действительно, охотник! Молодец! Молодец! Ну ладно, счастливый он, пусть ловит лисиц. Пушнина государству нужна. Счастливый. Закрывайся, хозяйка…
Мы на кровати лежим – ни живы ни мертвы.
– А там кто?
– Там дети.
Подошел. Поднял одеяло:
– Да, в самом деле – дети.
– Закрывайся, хозяйка! Счастливый твой мужик – скажи ему!
Три раза повторил, что отец у нас счастливый, и ушел. Мамка только закрыла дверь на крючок, слышит – на улице рёв. Да так много голосов плачут! Дети кричат, женщины голосят. Даже сквозь зимние рамы слышно. Мать шубенку на голову накинула – на улицу выбежала. Возвращается сама не своя:
– Ох! У нас соседей забрали!
А утром узнали, что на нашей Барнаульской улице одиннадцать мужиков арестовали. Папка двенадцатым должен был быть. Чудом он избежал в ту ночь ареста. Потому что в тайгу ушел за зверем – план сдачи пушнины выполнять. Потому и повторил трижды комендант: «Счастливый твой хозяин!» Вот такое «счастье» было. Этого не опишешь словами. А мужиков соседских сослали – никто и не знает куда… Страшно это – люди работали не покладая рук. У всех, как и у моего отца, руки были огрубевшие от работы – топор, лопату из рук не выпускали. А дали разнарядку на арест – и трудяг-мужиков превратили во «врагов народа». Тем, кто этого не испытал, даже представить трудно, как в нашей России происходило это ужасное.
Забирали в тюрьмы, ссылали и тех, кто только заикнется о Боге. Врагами советской власти называли всех таких – и маленьких, и больших. Родителей расстреляли, а детей – в детдом в Колывани, устроенный в двухэтажном доме, отобранном у священника. А в классах на досках было написано: «Да здравствует счастливое детство!» Но детдомовские парни уже взрослыми были, не побоялись спросить:
– Какое это – «счастливое детство»? Папочку и мамочку расстреляли, а нам «счастливое детство» написали?
– Замолчать! Ваши родители – враги советской власти. Вы недовольны? Мы вас учим, одеваем, а вы еще недовольны? Замолчать!
Но все-таки в этих детях сохранилась вера. Потом, когда они выросли, когда началась война, этих парней взяли на фронт, так же защищать Родину – как и тех, которые не страдали. Всех послали на передовую. Люди верующие знают, как нужна Родина, нужна правда, нужна любовь. И они, не щадя не только здоровья, но даже жизни не щадя, защищали Родину.
