Czytaj książkę: «Ехали на фронт герои»
«Военные приключения» является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательский дом «Вече». Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.
© Белянин П. П., 2025
© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025
* * *
Художественные истории живых и уже почивших ветеранов, участников войн. Вечная им слава!
«Смерти смотрели в глаза…»
Мне нравилось, когда к нам в гости приходил Фёдор Николаевич Богачёв. Фёдор Николаевич – директор школы, в которой я учусь. А приходил он к моему папе потому, что они оба фронтовики, воевали на одних фронтах, знали многих командиров по фамилиям. Как сказал мой папа:
– Воевали плечом к плечу, а вот не довелось встретиться на войне.
Зато в мирной жизни подружились. Они расставляли на доске шахматные фигуры и разговаривали. Чаще говорили о войне. Я брал в руки книгу и пристраивался незаметно где-нибудь рядом. Делая вид, что читаю, слушал их во все уши.
Был майский погожий день, 9 мая 1961 года. Фёдор Николаевич пришёл к нам во френче1. На груди его красовались три ордена Славы. Фёдор Николаевич в этом кителе участвовал на Параде Победы в Москве в 1945 году. Папа был в цивильном костюме, в белой накрахмаленной рубашке, при галстуке, в таком одеянии я вижу его обычно под Новый год.
– День Победы над фашистской Германией, Лёша, – пояснил мне Фёдор Николаевич, – день, который ещё долго будут помнить и чтить люди, по крайней мере, наше поколение, а для нас, фронтовиков, это знаменательная дата, как день рождения. В этот день закончилась самая ужасная, самая кровавая война на нашей планете – и мы с твоим отцом выжили в ней. А помнить о войне обязательно надо, иначе, как сказал кто-то из философов, пока люди помнят о последней войне, её повторение маловероятно.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
День Победы в нашей стране установлен Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1945 года и отмечается 9 мая. С 1965 года – нерабочий праздничный день.
Фёдор Николаевич и папа поздравили друг друга с Победой, выпили по сто грамм вина, как сказал папа, «фронтовые», и уселись играть в шахматы.
– И всё же удивительно, Паша (так моего папу зовут), – начал беседу Фёдор Николаевич, – как мы выжили в этой войне? Словно в лотерее счастливый билет вытянули. А ведь у меня были случаи, когда вообще не должен бы жить…
– Я тоже, Федя, об этом иногда думаю, – поддержал разговор мой отец. – Сколько друзей-товарищей рядом полегло. В Сталинграде, помню, из лазарета в роту через две недели возвратился, а там ни одного знакомого товарища, кто ранен, а кто убит, кроме старшины, и то потому, что в атаки с нами не ходил. Но и его убили, снайпер подстрелил, когда кашу нам нёс. Думаю, Федя, что остался живым в сталинградской мясорубке потому, что трижды ранен был. Два раза легко, а на третий основательно зацепили. Три месяца в госпитале провалялся.
– Я не о том, Паша, хочу поведать о случае, когда самой костлявой заглянул в глаза. А глазами этими было дуло немецкого автомата, чёрная дырочка размером меньше копеечной монеты. Гляжу в неё и чувствую, завораживает, подавляет волю, страх парализует тело. Этот глаз смерти преследует меня во снах и сейчас. Понимаю наших ребят, когда под дулом автомата они поднимали руки…
– Не придумывай, Федя, мы бы не подняли…
– Нет, правда, Паша, было страшно и ужасно хотелось жить…
* * *
Ночь заметно поредела. Ещё час-два, и наступит рассвет. Тишина. Ни с немецкой, ни с нашей стороны не взлетают осветительные ракеты, не слышно выстрелов. Тишина вокруг.
Разведчики возвращались с задания. Удачная вылазка на позиции врага. Не пришлось долго лазать по окопам противника. На часового наткнулись сразу. Спеленали и домой. Немцы ещё не хватились пропажи часового. Иначе здесь такое бы началось… Нейтральная полоса, зона отчуждения, линия соприкосновения двух противоборствующих, смертельно враждебных сторон – двести – триста метров. Каждый кустик на ней пристрелен пулемётчиками, каждый бугорок на ориентире у миномётчиков и артиллеристов. Земля напичкана минами – и нашими и немецкими. Разведчики спешат, стараются быстрее покинуть опасную зону. Ещё пятнадцать-двадцать минут – и дома, в своих окопах. Без шума миновали проволочные заграждения. Лейтенант Богачёв отполз чуть в сторону, пропуская группу. Яковенко впереди, зорко просматривает, прощупывает землю. «Спеши, как говорится, не спеша». Бывает так, два-три раза по одному месту прополз всё нормально, а на четвёртый – мина. Фронтовые разведчики об этом хорошо помнят. За сержантом волокут языка Булычев и Сычёв. Минуты две-три лейтенант прислушивался, всматривался в вязкую пелену предутренней ночи. Спокойно, пора домой…
Вдруг чуть в стороне, буквально в двух метрах, Богачёв увидел немца в камуфляжной форме. Разведчик вскинул автомат, но выстрела не последовало, затвор заклинило. Лейтенант увидел, как испуг на лице немца сменился кривой усмешкой. Богачёв потянулся к ножу, но немец помотал головой и похлопал по своему автомату, мол, мой не подведёт. Дуло автомата врага, казалось, нацелено в лоб. Разведчик застыл. «Ну что медлишь? Стреляй, гад…» И в этот момент никаких мыслей, только саднило лоб, казалось, пуля уже ломает кости, сверлит голову… Немец утвердительно покачал головой, «не двигаешься… и это правильно», подцепил проволоку и ловко шмыгнул в лаз, только подошвы сапог мелькнули. Хотя ночь была прохладной, но разведчик почувствовал испарину по всему телу, со лба скатывалась капелька пота. Догнал товарищей Богачёв на передней линии обороны. Разведчики сидели на дне окопа и курили.
– Ребята, а я только что лоб в лоб с немцем столкнулся…
– Да ну, лейтенант?
– Автомат подвёл… – с придыханием, ещё волнуясь, лейтенант рассказал о встречи с немцем, – до сих пор руки трясутся…
А между тем в окопах поднялась суматоха. Солдаты занимали свои боевые места. Офицеры бегали взад-вперёд. Оказывается, немецкая разведка выкрала с наших позиций часового, бойца из вновь прибывшего пополнения.
– Встали, разведка, – Яковенко толкнул немца, – а ты давай ножками. – Лейтенант, – шепнул сержант Богачёву, – о встрече с немцем лучше помолчи, а то затаскают особисты. Вы, ребята, – обратился он к Булычеву и Сычёву, – тоже молчок…
* * *
Фёдор Николаевич помолчал, затем продолжил:
– Лучший разведчик был сержант Яковенко. Халхин-Гол, финскую прошёл, от западной границы отступал. Его ребята в разведроте старым сержантом называли. Мой первый учитель грамотно воевать… Погиб Иван Степанович Яковенко под Кёнигсбергом.
– Мне, Федя, тоже пришлось заглянуть смерти в глаза, запомнил их на всю жизнь: белесые, чуть навыкате… – Папа сделал ход пешкой и начал рассказывать про свой случай.
* * *
Произошло это под Смоленском. Мы держали оборону на подступах к городу. Я был вторым номером при пулемёте. Немцы пёрли напропалую, атака за атакой, не успевал воду в пулемёт подливать.
И вдруг… Взрыва я не услышал, только увидел рядом яркую вспышку, и подбросило меня вверх метра на два. Очнулся, тишина звенящая, лежу среди цветов, травка зелёная, а небо голубое-голубое. «Уж не в раю ли?» То, что попаду в рай, не сомневался, ведь я солдат и сражаюсь за Родину, за Отчизну, крещённый к тому же. Тут, видно, слух ко мне вернулся, услышал щебет птиц и гул разрывов где-то вдалеке. Ощупал себя, вроде руки-ноги целы. По солнцу определил – часа два-три лежу, склонилось светило к западу. «Ну, – думаю, – надо оглядеться да к своим пробираться. Куда? Вперёд или назад?» Только об этом подумал, как тень надо мной нависла. Смотрю, немец стоит: высокий, из-под пилотки вихры белесые на солнце выгоревшие, глаза под цвет волос и слегка навыкате, автомат чрез плечо, в руке парабеллум. На меня смотрит и улыбается, словно друга встретил, по-своему что-то лопочет.
– Ну, что уставился? – Я рванул на себе ворот гимнастёрки. – Стреляй, сдаваться не буду.
– Русс! Карош! – сказал немец, два раза выстрелил поверх головы из парабеллума и пошёл дальше.
А я дождался ночи и выполз к своим. Наши под самыми стенами Смоленска окопались.
* * *
– Вот, Федя, так и не знаю, что это? То ли пожалел меня немец или антифашистом был… – Увидев меня, папа цыкнул: – Лёшка, а ты что здесь делаешь? Дуй на улицу. Посмотри, какая погода, солнце…
– Да я книжку, вот…
– Иди, Алексей, погуляй.
Уже краем глаза, у выхода из дома увидел, как поднялись друзья.
– За павших товарищей!.. – донеслось.
Как жаль, что мало узнал о войне от отца, не расспросил родственников, их друзей о том жестоком времени, а они были немногословны и ушли из жизни так рано…
Ехали на фронт герои
Всем воевавшим в годы Великой Отечественной войны, слава!
Героям, победившим фашизм, слава!
Передо мной ученическая тетрадь в клеточку, странички которой исписаны плохо разборчивым почерком фронтовика.
«…Николай Шугаев погиб в первом бою на подступах к Сталинграду. Первая потеря в нашем взводе. В других взводах и ротах потери до пятидесяти процентов личного состава…
…Вениамин Щегольков, Александр Меньшиков, Анатолий Булычевский, Пахомов (имя, к сожалению, не помню) погибли, защищая Сталинград…
…Ася Жаворонкова погибла на Курской дуге в 1943 году…
…Лейтенант Поспелов и Балхаш Кундыкбаев погибли при форсировании Днепра в 1943 году…
…Иван Митрохин пропал без вести…
…Хмыров Дмитрий Сергеевич закончил войну в Берлине, был директором О-ского совхоза, сейчас на пенсии (надо бы к нему съездить)…
…Старшина Гвоздев погиб под Кёнигсбергом в 1945 году…
…Василий Ерофеев, инвалид войны, умер в 1964 году…
…Гриша Белков, артист Н-ского драматического театра, умер в 1976 году…
9 мая, 1995 год. День Победы! Который год никто не приходит к нашему условленному месту. А я всё же приду…»
А пока… А пока герои едут на фронт.
«На фронт, на фонт, на фронт…» – выстукивают колёса.
Два месяца подготовки в военных лагерях пролетели как один день. С утра до вечера занятия: рытьё окопов, преодоление штурмовой полосы, стрельбы, метания гранат на дальность и в цель, отработка приёмов рукопашного боя, марш-броски, опять стрельбы…. Если бы ещё кормили хорошо. Утром каша пшеничная, чай с мизерным кусочком сахара и пайкой хлеба, которая съедалась за один присест. В обед суп трататут (скушал и капут) – вода, приправленная пшеничным зерном и ломтиком картошки, за которым гоняться надо, каша гречневая и несладкий компот с двумя-тремя ягодами шиповника, которые слегка воду закрашивают. Вечером каша пшённая и опять чай, только морковный и без сахара. На фронте отъедимся, там, говорят, кормят от пуза.
Грузились в эшелон ночью. Подали товарные вагоны для солдат и два пассажирских вагона (штабные) для офицеров. С нашим третьим взводом загрузился ротный старшина со своим хозяйством и командир взвода младший лейтенант Поспелов. Первый день спали прямо на полу, один к одному, – теснотища неимоверная. На второй день на одной из станций подвезли пиломатериалы. Среди бойцов нашли плотников, отобрали помощников, и к вечеру в вагонах были готовы двухъярусные нары. Прошло два-три дня, и вроде бы свободные места появились, и, кажется, проходы стали шире. Обжились солдатики. На остановках среди чистого поля нарвали свежей травы, положили на нары под шинели, всё мягче, чем на голых досках. В вагонах пахнет мятой, зелёным горошком, душицей, клевером… – все запахи красного лета.
Для взводного и старшины выделили нары в углу, завесили их ширмой из двух-трёх шинелей. Командир взвода строгий, но бойцы его уважают. Во-первых, он уже успел повоевать с фашистами и медаль у него «За отвагу». Во-вторых, он требователен к бойцам, и требовательность подтверждал личным примером: в марш-бросках впереди взвода, на стрельбах только в «яблочко» стрелял, на построениях опрятен и чист, хотя перед этим вместе с солдатами по лужам ползал. В-третьих, мог бы ехать в штабном вагоне, как все остальные офицеры, но остался с солдатами. И, в-четвёртых, свой офицерский паёк отдаёт в общий котёл.
«Отдохнём, выспимся до фронта», – думали солдатики, когда грузились в вагоны. Не тут-то было. Командир даже на небольших остановках среди поля заставляет бегать, ползать и окапываться лопатой, штыком и другими подручными средствами. Отбежим метров за сто-двести от вагона, а обратно по-пластунски. При движении поезда в вагоне отрабатываем науку ближнего боя – приёмы с палками, имитирующие нож и винтовку, так как едем без оружия. Старшина говорит, что оружие выдадут при подъезде к фронту.
Бойцы из соседних вагонов откровенно гогочут над третьим взводом:
– Эй, третий взвод, остановка на н-ом километре, к забегу на брюхе готовьсь!
Их командиры едут в штабном вагоне и редко гоняют своих солдат.
На «шпильки» бойцов младший лейтенант не реагировал, продолжал гонять взвод. Только однажды вырвалось:
– Не обращать внимания. Хочу, чтобы выжили в этой войне. Я видел немцев. Чтобы победить, надо воевать лучше их.
И всё равно в пути много легче, чем в военном лагере, и время свободное появилось. Утром, после построения, командир на два часа уходит в штабной вагон. Вот тут и отдыхай. Коля Шугаев садится писать письмо. Письмо пишет два-три дня, отправит на станции – и затем сразу другое начинает. Перед войной женился парень, вот и тоскует по любимой. Балхаш Кундыкбаев, поджав под себя ноги, садится у открытого проёма двери и, раскачиваясь, еле слышно, распевно наговаривает что-то на своём казахском то ли песню, то ли молитву. Венька Щегольков, шут и балагур, подсаживается рядом.
– Слышь, Озеро, Большая Вода?
– Зачем озеро, зачем большая вода? Моя имя Балхаши, так меня ата и апа2 назвал.
– Балхаш, ты что, молитву своему богу Аллаху бормочешь?
– Зачем молитва? Песня пою об утро, о солнца, о хороший день, о дерево, что зелёный, о той деревня, что далеко…
– Песню – это хорошо. Эх, братцы, тоже спеть, что ли? – Венька вскакивает и отплясывает в такт незатейливой, тут же сочинённой частушки.
Мы с казахом Кундыкбаем
На войну вдвоём пойдём.
Всех фашистов постреляем,
Генерала в плен возьмём.
Пропев частушку, Венька вновь подсаживается к казаху.
– Слышь, Кундыкбаев, а как же тебя выловили в степи? Она-то ого-го какая. Поди, поймай тебя.
– Зачем выловили? Зачем поймай? Про война акын Джамбул говорил. Каждый казах слышал. Я сам в военкомат приходил. Военком форма давал, я форма одевал.
В дальнем углу группа бойцов собралась вокруг Меньшикова. Саша Меньшиков – бывший вор-карманник (пришёл в военкомат добровольно, и вообще дивизия сформирована в основном из добровольцев). Ныне он боец Красной армии. Саша достал замусоленную колоду карт и показывает фокусы. Карты не позволены в Красной армии, но командир разрешил оставить только для показа фокусов и только в свободное время.
– Булычевский, Толя, сними-ка колоду. Ребята, видите карту? Запомните её. Кладу в середину. Митрохин, перетасуй-ка колоду.
Митрохин, медлительный деревенский парень, тщательно тасует колоду и возвращает её Саше. Тот виртуозно, веером, разворачивает карты перед зрителями.
– Карта здесь, ребята?
– Не-е! Нету!
– Пахомов, ты взял карту?
– Не-е, не брал.
– Как же не брал. Она у тебя в правом кармане.
Пахомов, лысоватый белесый парень с бородавкой над правой бровью, удивленно достаёт из кармана ту самую карту.
– Мужики, как это? Я даже не подходил, совсем в стороне стоял. Саня, как это, а?
– У нас в Н-ске говорят: «Ловкость рук и никакого мошенства».
Поезд остановился посреди степи. К вагону скорым шагом идёт командир. Дневальный, самый пожилой среди бойцов, лет тридцати – тридцати пяти, рядовой Хмыров зычно подаёт команду:
– Навести порядок в вагоне! Командир идёт.
– Ай! Шайтан! Опять ползать. Опять другой вагон смеяться, – ворчит казах Кундыкбаев, – давай паровоза ходи скорей, не надо стоять на один место, ходи, пожалуста.
Состав словно послушался казаха – медленно трогается и набирает ход. Командир на ходу заскакивает в вагон.
– Жалко, не размялись перед завтраком. Старшина, термоса приготовил?
– Так точно, приготовил! – отвечает старшина Гвоздев.
Гвоздев работал на оборонном заводе в Н-ске. До войны отслужил в армии и успел повоевать с финнами. Если бы захотел, мог бы остаться на заводе, ему броню предлагали. Не захотел. Последнее время с женой часто ругался. До развода дело дошло, зашибать стал больно шибко, а в армии не попьёшь, вот и записался добровольцем на войну. Провожала его жена. После войны, говорит старшина, у них всё будет по-другому, и деток заведут, если что, из детского дома возьмут.
– На остановке отправишь дневальных за завтраком, – напоминает младший лейтенант старшине.
– Есть!
– Ладно, – соглашается младший лейтенант с чем-то своим, может быть, с тем, что раз не удалось потренировать бойцов, то пусть уж отдыхают, – всем отдыхать.
К Поспелову подошёл Гриша Белков.
– Товарищ младший лейтенант, разрешите свеженький анекдот рассказать?
Гриша в прошлом году закончил десятилетку. Полгода работал осветителем в филармонии города Н-ска. Туда его устроил отец. Отец у него основной солист в театре, говорит, что живого Шаляпина слушал. В военкомат младший Белков пришёл добровольно. У парня феноменальная память, особенно на анекдоты. За неделю пути он пересказал все свои анекдоты на несколько рядов и порядком поднадоел бойцам.
– Белков, да откуда у тебя свежий анекдот? – удивился Поспелов.
– Мне рассказал раненый, когда мы на станции стояли рядом с санитарным поездом.
– Ну, давай чеши, «Емеля».
– «Собирает Гитлер своих генералов, разборки, значит, устраивает, почему под Москвой доблестная немецкая армия потерпела поражение. Обращается он к генералам:
– Господа генералы, кто мне скажет причину наших неудач в военной кампании под Москвой?
Встаёт их главный генерал фон Криг и говорит:
– Мой фюрер, во всём виноват русский мороз. Мы плохо готовились к войне, к русской зиме…
– Кто плохо готовился? Мы, немцы, самые умные, самые прилежные, самые дисциплинированные люди в мире… – раскричался Гитлер, слюнями брызгает, ногами топает, ни слушать, ни знать своего генерала не хочет. Надо же, вздумал критиковать немецкую нацию, а значит, самого вождя, мол, плохо готовился к войне… На визг перешёл фюрер: – Изловить русского генерала Мороза, доставить его ко мне живым или мёртвым.
Забегали фашистские генералы. Не знают: кто такой генерал Мороз, как его найти, на каком фронте воюет? К генералу фон Кригу боятся обращаться, так как Гитлер вычеркнул его из списка своих фаворитов. А Гитлер не забыл приказ, требует выполнения. Вот тогда вызывают фашисты военнопленного Иванова Ваню. В плен к немцам он случайно попал, контузило, вот и скрутили, когда без сознания был. Спрашивают его:
– Знаешь ли ты генерала Мороза?
– А как же, – говорит Ваня, – каждый русский знает генерала Мороза. Суровый он больно.
– Если поможешь изловить его, так и быть, отпустим из плена, дом, денег, жену немецкую дадим. Будешь жить-поживать да горя не знать.
– Нет, – отвечает Ваня, – его изловить нельзя. Он сам приходит.
По сей день ловят немцы генерала Мороза. А генерал Мороз к зиме новое наступление готовит…» – Рассказывает Гриша артистично, каждый персонаж анекдота представлен в лицах.
– Да это у тебя не анекдот, Белков, сказка целая.
Поезд замедляет ход.
– Или вот ещё анекдот.
– Белков, уволь, пожалуйста, – взмолился младший лейтенант. – Старшина, захвати Белкова, пусть поможет завтрак принести…
* * *
Поезд медленно тянулся на запад. Ночная мгла рассеивалась, превращаясь в белесую дымку, готовую растаять под лучами утреннего солнца. Серая утренняя свежесть через небольшие узкие оконца проникала в вагон, заставляя бойцов натягивать на себя шинели.
Вася Ерофеев, свесившись с нар, толкнул Павла.
– Паш, вставай, подъезжаем.
– Может, не пойдём, Вася? Удобно ли? Да и у командира так и не отпросились.
– Удобно. А у младшего лейтенанта я сейчас отпрошусь. – Василий на цыпочках подошёл к нарам командира.
– Товарищ младший лейтенант, разрешите, – Ерофеев тронул командира взвода за плечо.
– Ерофеев, что тебе надо? – сонно, не открывая глаз, пробурчал Поспелов.
– Товарищ младший лейтенант, сейчас станция будет, Палкино называется, там паровозная бригада меняется, стоять будем с час, если не больше…
– Ну и что? Говори, не тяни, что надо?
– Тётка у меня там. Можно мы с Пашей Зиминым сбегаем? Она рядом со станцией живёт. Метров триста будет. Можно?
– Нет.
– Товарищ младший лейтенант, тётка богатая. Мы бы на всех картошечки, молока, хлеба…
– Я сказал – нет, – Поспелов, не открывая глаз, развернулся к стенке, показывая тем самым, что разговор закончен.
– Товарищ младший лейтенант, – не унимался боец, – мы бы самогоночки принесли, на фронт же едем…
– Самогонки, говоришь? – Поспелов сел на нары.
– У неё, товарищ младший лейтенант, самогонка дюже хороша, она её на вишневых косточках настаивает.
– Мёртвого уговоришь. Ладно, Ерофеев, полчаса даю, бутылку самогонки принесёшь мне.
– Час, товарищ младший лейтенант, состав здесь очень долго стоит, пока бригады поменяются, пока паровоз отцепят, прицепят…
– Сорок минут, не минутой больше. Зимин, ты боец ответственный, за старшего будешь. Сорок минут, поняли, бойцы? – повторил Поспелов и вновь улёгся на нары, укрывшись шинелью.
– Так точно, товарищ младший лейтенант.
Состав ещё не остановился, а Зимин и Ерофеев бегом бросились к вокзалу, одноэтажной деревянной постройке, почерневшей от гари и давности, с вывеской на фасаде «Станция Палкино». Минуя вокзал, выбежали на улицу.
– Тётка хорошая, добрая, мамина старшая сестра. Муж у неё машинист паровоза, может, он нас до фронта покатит. Двое детей. Олег, брат мой двоюродный, на два года старше меня, и сестрёнка Иринка, сейчас, кажися, в восьмом классе учится. Живут богато, корова, поросёнок, огород большой. Я у них в аккурат перед самой войной отдыхал, – тараторил на ходу Вася. – Вот только где самогонку взять? Тётя Катя не гонит самогон. Обманул я младшого. Как-то само придумалось. Где взять?
– Мы ему бутылку молока принесём.
– Да ты чё, Паша, он с меня три шкуры снимет, я ведь пообещал, зверь какой-то.
– Вася, да он семью потерял на западной границе. Пока мы в тылу подрастали, он с немцами воевал. Видел, сколько ран на нём. А что въедливый и строгий – правильно, ему с нами воевать.
– Вот мы и подошли, вот тёткин дом. – Вася остановился у калитки.
Дом большой, как в Сибири говорят, пятистенок. Ребята вошли во двор, и Вася постучал в окно. На порог вышла высокая женщина в строгом чёрном платье и чёрном платке.
– Неужто Васёк? И в форме уж! Вот уже и детей на войну берут, – краем платка женщина вытерла набежавшую слезинку.
– Я уже взрослый, тётя Катя, восемнадцать с месяц назад как исполнилось. Теперь вот на фронт направляемся. Наш эшелон на станции стоит, я и решил вас навестить. Нас на сорок минут отпустили. А это мой друг, Паша.
– Застал вовремя, я уж собиралась уходить. Проходите, проходите, ребятки, я вас щами угощу, они у меня в печи. Как знала, что у меня гостенёк будет, загодя наготовила.
Женщина завела ребят в дом, усадила за стол в горенке, засуетилась, забегала, достала чугунок со щами, тарелки, ложки, хлеб, принесла из погреба крынку молока, налила в кружки.
– Тётя Катя, нам быстрее надо, не успеем, лейтенант сроку сорок минут дал, нам бы… – заёрзал Василий.
– Что, продуктов на вашу ораву? Дам. Дам, картошки ведёрко, сала, капустки квашеной да молочка крыночку – вот и все наши подарки.
– Тётя Катя, я обещал лейтенанту бутылку самогона, так не отпускал.
– Самогон у бабки Клещихи, она на краю посёлка живёт, ладно, я сейчас схожу, минут пятнадцать придётся подождать.
– Тётя Катя, а давайте я сбегаю?
– Нет, она незнакомым людям да без денег не отпустит, а мне взаймы даст.
– Тётя Катя, а где дядя Коля, Олег, Иринка?
– Николай в рейсе, Иринка в поле пропадает, сенокос, мужиков не осталось, вот девки и заправляют. А на Олега похоронку получили, полгода назад как принесла почтальонша, под городом Кировом убит, на Московском фронте в наступлении, вот закончится проклятая война, поеду могилку сынка моего искать. – Женщина вновь утёрла набежавшую слезу. – Ладно, побегу. Вы кушайте, ты, Васёк, угощай дружка своего. Скушаете, ещё наливайте. Я ещё наварю щей-то, а вам на войну, молочко выпьете, достанешь в подполе. Молока вдосталь, мы ведь коровку так и держим. На улице в погребе достанешь картофлю, там больше ведра, забирай всю, скоро молодая нарастёт, на полке сало, в кадке капустка квашеная, наберёшь в берестяной туесок. Мешок в кладовой найдёшь. Распоряжайся здесь, а я бегу уж.
Ребята ели чёрный хлеб и наваристые щи. До чего вкусно. Два месяца в военных лагерях. Гоняли будущих воинов с утра до вечера, а кормили впроголодь. Аппетит разыгрался не на шутку, умяли чугунок со щами, допили молоко. Ели б ещё, да меру знать надо и собираться пора. Вася слазил в погреб, достал картошку, квашеной капусты и шмат сала. Уложили всё в мешок и стали ждать тётку Катю.
– Тётю Катю жалко. Олежка весёлый был, меня, пацана, на вечёрки с собой брал… Что-то тётя Катя задерживается?
Наконец появилась запыхавшаяся тётя Катя.
– Держи, Васятка, проклятую, ещё теплая, – тётя Катя протянула пол-литровую бутылку племяннику. – Заждались, поди? Клещиха только-только собралась гнать самогон, при мне бутыль и накапала, а я извелась, пока бутыль наполнилась. Вы уже собрались? Молодцы. А молоко-то забыли. – Женщина юркнула в подполье и вот уже протягивала крынку с молоком и булку хлеба. – Возьмите прямо с крынкой, я обвязала горлышко тряпицей, не разлейте, несите аккуратно. Хоть по глотку, но ребяткам будет приятно. Защитники вы наши, воины мои, какие ж вы молоденькие… – Глаза тёти Кати наполнились слезами. – Вот и Олежек мой…
– Тётя Катя, не надо, не плачьте, мы того, мы отомстим фашистам, – Вася неуклюже прижался к женщине, – тётя Катя, мы пойдём, а то опоздаем.
– Идите с Богом! – И тётя Катя перекрестила ребят.
* * *
Ребята спешили к вокзалу. Паша нёс мешок с картошкой и прочими продуктами, Вася – молоко в крынке. До вокзала метров триста. Впереди тащился старик. Он нёс деревянный чемодан, перевязанный верёвкой. Непосильная ноша скрючила тщедушную фигуру. Он часто останавливался, перебрасывал чемодан с плеча на плечо, кряхтел, ворчал и, похоже, матерился.
– Васька, держи мешок.
– Дык как нести-то и мешок, и крынку? Опоздаем, вона нашего состава не видно.
– Успеем. Старику помогу. «Дык» справишься, возьми в одну руку крынку, в другую мешок, он нетяжелый. Видишь, дед загибается.
Паша сунул мешок Василию, подбежал к деду и ухватился за верёвку, перетягивающую чемодан.
– Дедушка, давай я тебе помогу.
Дед резко повернулся. На Павла смотрели злые и совсем не старые глаза. Мужик лет сорока пяти. Вот только борода лопатой. От него разило сивухой.
– Пшёл отсюда, молокосос. Хиляй своей дорогой.
Мужик с силой дёрнул чемодан на себя, верёвка лопнула. Чемодан раскрылся, и из него посыпались пачки денег в банковских упаковках. Павел оторопел, он никогда не видел столько денег. Пачки зеленых червонцев, с портретом вождя революции на купюрах, падали в дорожною пыль, и он наклонился, чтобы собрать их.
– Убери лапы, босота.
– Дяденька, я сейчас, я всё соберу…
– Пашка! Берегись! У него нож! Берегись! – истошно закричал Васька. На дорогу полетели мешок, крынка с молоком. – Паша! Я счас, я подмогу, я милиционеров позову, я счас. – И Васька со всех ног бросился к вокзалу.
Павел вскочил на ноги. На него, зажав нож в руке, наступал мужик.
– Положи, гадёныш, деньги. Урою, сволочь. Положи.
Павел со всей силы швырнул в мужика пачками денег, поднятыми с земли. Деньги попали мужику в лицо. Одна из пачек разорвалась, и листы купюр закружили в воздухе осенним листопадом.
– А-аа! – мужик озверело ринулся на Павла.
Паша, защищаясь от ножа, инстинктивно выбросил левую руку, зажатую в кулак, вперёд. Удар пришёлся мужику в подбородок. Ноги его оторвались от земли, и он рухнул в беспамятстве рядом с рассыпавшимися купюрами. Нож вывалился из обессиленной руки мужика, и Павел подобрал его. Лезвие с канавкой из добротной стали, длиной чуть больше пятнадцати сантиметров. Рукоятка костяная. На лезвии ножа надпись не на нашем языке, а на рукоятке свастика.
«Так это же фашистский нож. Сволочь мужик, из-за каких-то денег чуть не убил. Не нужны мне его деньги, я только хотел помочь. Интересно, сколько там миллионов? Откуда у мужика столько денег? – внутренняя дрожь, возникшая при виде ножа в руках мужика, постепенно уходила. – А вдруг он шпион?»
Со стороны вокзала подбежали два человека и Васька. Один из них был в форме старшего лейтенанта. Он стал собирать деньги. Другой был в милицейской форме, старшина. Он, ощупав пульс на шее так и не приходящего в себя мужика, стал вязать ему руки.
– Живой. Очухается, так чтобы руки не распускал. Чем же ты приложил ему, боец?
– Кулаком. Младший братишка всё обучал, вот пригодилось.
– Да, такой кувалдой если приложить, то не скоро очухаешься, – засмеялся старшина, глядя на Пашины руки. Затем, наклонившись к мужику, ладошкой несколько раз ударил его по щекам, помял уши. – Ну давай, мужик, открывай глаза, не волочь же тебя на себе. Он ещё и пьяный в дрязину.
– Сколько денег, а! Это кого же он грабанул? – Старший лейтенант собрал рассыпанные деньги и теперь искал, куда бы их положить. Увидел чемодан и открыл его. Глаза его широко раскрылись от удивления. – Ого-го! Егорыч, ты посмотри сколько денег! Это где же можно взять столько? Во всём городе Свердловске не наберётся столько деньжищ. Может, в Москве банк ограбил? Так мы бы знали об этом.
– У него ещё нож был, не наш, фашистский. Вот. – И Павел протянул старшему лейтенанту немецкую финку.
В это время старшина привёл в чувство бородатого мужика. Старший лейтенант тут же подскочил к нему и, тыча пистолетом под бок, заорал:
– Шпион? Диверсант? Откуда у тебя столько денег?
– Начальник, да какой я шпион, какой из меня диверсант. Всё расскажу, начальник, всё, – запричитал бородатый.
– Егорыч, – обратился старший лейтенант к милиционеру, подхватывая чемодан, – ведём его к тебе в отделение, а вы, ребята, идите на вокзал, в комендатуру, ждите меня.
– Товарищ старший лейтенант, мы с эшелона. Нас ждут, – начал было объяснять Павел, но старший лейтенант перебил его:
– Никто вас не ждёт. Ушёл ваш эшелон, минут двадцать как ушёл. Там решим, что с вами делать, как помочь. В эшелоне, поди, вас дезертирами считают.
– Нас командир взвода отпустил за продуктами, – Павел указал на мешок. – Нам Васькина тётка собрала его в дорогу. А тут этот с деньжищами.
Но ни старший лейтенант, ни милиционер уже не слышали Павла. Они вели мужика в отделение милиции.
