Czytaj książkę: «Операция «Трест». Расследование по вновь открывшимся обстоятельствам», strona 6

Верховный Эмиссар перед своим отъездом просил меня через Вас выйти на свидание берлинцев, что назначение наших делегатов на съезд будет сказать в лице берлинским и прочим краснобаям, что родину потоками красивых фраз и словесного самопожертвования не спасти, что коммунистам не страшны громогласные резолюции, что чуть заметная в начале расщелина между монархической эмиграцией и монархистами, оставшимися в России, готова развернуться в непереходимую пропасть, что Россия ждёт от первых не слов, а дел Минина и Пожарского…

Узник»⁸⁹.

Съезд, о котором идёт речь в только что приведённом письме, – Второй Монархический Съезд (первый имел место в мае 1921 г. в Рейхенхалле), подготовлявшийся ВМС, состоялся между 16 и 22 ноября 1922 г. в Париже. МОЦР в это же время планировало созыв своего Второго подпольного съезда. Необходимость в нём мотивировалась в письме от 12 сентября:

«В начале этого года, когда благодаря новому курсу советской политики создалась обстановка, допускающая возможность существования подпольной централизованной монархической организации, многие из нас, ныне членов МОЦР, ждали и верили, что советская власть падёт в недалёком будущем в результате крушения её экономической политики. Правда, официально мы несколько лет, но факт, что даже многие из ответственных руководителей организации были проникнуты этим настроением, я отрицать не считаю ни возможным, ни нужным. Соответственно этому настроению во многих местах велась и организационная работа. Подобный темп работы не допускал надлежащей поверки, принимаемых в организацию членов, испытания их стойкости, изоляцию массы членов от жизненных центров организации и т. д.

Но по мере того, как росла и крепла организация, упрочивалось и положение советского правительства, исчезали у нас надежды на возможность свержения советского правительства в результате экономического затруднения. Сейчас же сбор урожая настолько изменил экономическое положение страны в лучшую сторону, что мы вынуждены будем, чтобы избегнуть непоправимой ошибки – пересмотреть тактику, выработать новую программу работы и, самое главное, в кратчайший срок ликвидировать все недочёты ускоренного темпа работы… Ясно, что наша тактика, наши методы борьбы в значительной мере зиждившиеся на не совсем правильных выводах и немного оптимистической оценке положения, должны быть пересмотрены и переработаны. Выделенный первым съездом руководящий орган МОЦР в лице Верховного Эмиссара и Политического Совета при нём не считает себя для этой работы в должной степени компетентным и возлагает это на второй съезд МОЦР, созываемый на 20 октября в Москве. Если всё пойдёт гладко, на съезд прибудут 35 делегатов с мест. Уже сейчас принимаются меры к обеспечению их от возможных неприятных случайностей и вырабатывается особая система конспирации съезда. Он разобьётся на комиссии, не собираясь вовсе вместе. По всей вероятности, работа продлится пять дней. Было бы, конечно, очень желательно прибытие на съезд кого-либо из членов ВМС, чтобы тут на месте ознакомиться с возможностями и условиями работы. Приезд его был бы обставлен всеми возможными гарантиями безопасности… Узник»⁹⁰.

Довольно примитивная, эмоциональная и радикальная эволюция шантажа МОЦР, явившей себя на свет «Русской заграницы» только 1 марта 1922 года. Даже если попытаться виртуально перенестись в то время, разве не будет очевиден факт, что «Лубянка» явно перебарщивает. Она торопит и давит психологически, и всё в грубой, «кожаной» форме, чуть ли не с «маузером» у виска. Не понятно, в силу каких обстоятельств? Интервенции не намечается, конференция в Рапалло и договор с Германией о взаимовыгодном сотрудничестве явился увесистой оплеухой врагам молодой Советской России, страна выходила из экономического кризиса за счёт НЭПа, голод отступал и т. д. Это что за форма сотрудничества единомышленников и единоверцев во Христе и в почитании «дома Романовых»?! Что здесь больше – элементарной фрустрации или бесцеремонности, высокомерия, элементарного хамства и юношеского, чекистского максимализма? И это притом, что русские беженцы в Европе воочию не сталкивалась ни с одним из представителей МОЦР!?

Кстати сказать, предполагавшийся съезд МОЦР не состоялся в указанный срок. Созыв его был отложен на неопределённое время по причинам внутреннего характера, перечисленным в письме из Москвы от 27 сентября, подписанном «Поляк» («Неопределённость политической ситуации в России в связи с временным укреплением положения советского правительства»). Странное заключение для отказа от встречи монархистов, чтобы не обсудить и не выработать новую тактику в этих условиях. Или у МОЦР, в отличие от финансовых проблем, с монархической идеологией и программой действий не возникало проблем? Или у них как у марксистов: аксиомы Маркса, Ленина – вне критики и сомнений?

Уже приведённые выше образчики посланий МОЦР, относящиеся к первому этапу его деятельности в 1922 г., свидетельствуют о, так сказать, классически-монархическом образе мышления «соратников по борьбе». Перед нами обращения обычного типа, написанные несколько пафосным слогом, но в коих отсутствует малейший намёк на какие-либо догматические постулаты в контексте всего происшедшего в России с марта 1917 года. Не менее своеобразна палитра умонастроений и социальных представлений, изложенная в меморандуме МОЦР и озаглавленная «Основы тактики и структура Монархического Объединения Центральной России». Она получена ВМС из Москвы, насколько можно судить по некоторым косвенным указаниям текста, в первой половине 1922 года. К примеру:

«…В продолжении пятилетнего лихолетья русский народ, сбившийся с верного исторического пути, успел испытать все прелести власти кадетской, эсеровской, большевицкой и, истекая от ран, нанесённых непрерывной гражданской войной, мучаясь в тисках голода, проклял своих правителей, вместо обещанного достатка свободы и мира давших ему нищету, голод, застенки чрезвычайных комиссий и кровавую, братоубийсвенную войну, и проникся сознанием, что способ лечения один – вернуть Россию к историческому строю, восстановить на Престоле законного Монарха из дома Романовых, следовать по национальному пути, понятному и родному каждому русскому, по пути, освещённому ярким светом исторических русских маяков, которые суть: Бог, Царь и Родина.

По мере того как недовольство советской властью превращалось в сильное народное движение, смысл которого сводится к народному сознанию необходимости царской власти, к народному представлению о Царе как источнике правды, силы и милости, а советское правительство, подкошенное голодом и всеобщей ненавистью, зашаталось и, быстрыми шагами приближаясь к гибели, заметалось в предсмертной агонии, ища выхода из западни, которую оно само себе воздвигло, в русских людях, оставшихся и здесь под нестерпимым большевическим гнётом верными основным идеалам русской исторической государственности, назревало сознание необходимости создать из отдельных разрозненных монархических групп единый монархический фронт, стройную централизованную организацию…»⁹¹

Мотивировки, как видим, вполне классические для подобного рода документов и не пытающиеся даже искать каких-либо более глубоких, историософских причин бедствиям России. Совершенно иное впечатление производит документ, напечатанный 4 марта 1923 года «Еженедельником» ВМС, под заголовком «Программные предположения Русской Монархической Партии». Весь он проникнут острым антизападничеством и содержит, кроме того, ряд мыслей, самым решительным образом расходящихся с общепринятыми в «капиталистическом» мире понятиями. Орган ВМС пояснял, что печатает этот текст «по просьбе наших друзей в России» (выделено О.Р.), добавляя, что он был принят на «тайном учредительном съезде Русской Монархической Партии, происходившем в ноябре 1922 года в Вене». На первый взгляд, может показаться, что пояснения эти не оставляют никаких сомнений в источнике названных «программных предположений» и в значительном влиянии, оказанном на редактирование их МОЦР. В действительности дело обстояло совершенно иначе.

Внимательный исследователь монархической литературы того периода может легко констатировать, что «программные предположения», напечатанные в «Еженедельнике» ВМС якобы по просьбе «друзей», во многих своих частях почти дословно совпадают с постановлениями «Совещания Представителей Зарубежных Организаций Русской Национально-Мыслящей Молодёжи», проходившего между 16 и 20 января 1923 г. в Мюнхене. Данные постановлениями были обнародованными в виде отдельного приложения к «Еженедельнику» ВМС от 4 февраля того же года. Сопоставление этих текстов не оставляет никакого сомнения в том, что один из них, в данном случае текст «Программных предположений РМП», целиком и полностью инспирирован мыслями, изложенными в тексте «Постановлений Совещания Зарубежной Национально-Мыслящей Молодёжи», и является в сущности лишь их резюмированным изложением. В тех местах, где «программные предположения» расходятся с «постановлениями», различия сводятся к смягчению резкости этих последних как своего рода редакционного компромисса. Об этом можно судить по нижеследующему абзацу из статьи «Наши задачи» журнала «Двуглавый Орёл» от 15 марта 1921 года, в которой автор выступает против очередной интервенции:

«Не правы те, которые отрицают большевизм как народное движение, вернее народный психоз, считая его “антинароднымˮ. Они правы, если говорят о коммунизме, явлении не русском, не народном, теоретическом и изуверском. Но большевизм по своей внутренней сущности – это стихийный бунт народной души, не против Царя, а против разных временных правительств, против “господˮ, против непрошеной опеки интеллигенции – бунт души тёмной, обманутой, ищущей, потерявшей свою Правду.

Коммунисты, говорит он далее, подготовили кадры и, выждав благоприятный момент, использовали предугаданный ими, стихийно возникавший процесс. Нам нужно идти теми же путями, воспользовавшись их опытом, учитывая и не повторяя сделанных ими ошибок… Количество сторонников нам не нужно – нужно качество. Народные движения не подготовляются отдельными людьми, они происходят стихийно, надо только уметь их использовать. Организовать можно только выявление уже наросшего движения, т. е. самый переворот. Не следует забывать, что глубокий, выстраданный и вымоленный монархизм, спаянный страданием и кровью, выковывается теперь именно и только в России под большевистским молотом. Правда, это монархизм чувства, монархизм инстинктивного порыва, но его надо будет сразу же дополнить монархизмом холодного разума, его-то должны подготовить и дать именно мы, могущие пока ещё на свободе и в безопасности спокойно отточить оружие своей мысли. Нам нужно прежде всего ясно понять и проникнуться убеждением, что настоящая работа – внутри России…»⁹²

Первые пробы осознания «советского монархизма» как концепции, взятой А. Артузовым на вооружение МОЦР, были даны в статье «Мысли беженца» (К вопросу о понятии «эмиграция». Выделено О.Р.), появившейся в номере «Двуглавого Орла» от 28 мая 1921 года:

«При выработке программы действий нам надо исходить из существующего в настоящий момент положения, учесть, что ломка всякого, даже плохого государственного аппарата – всегда болезненна, ибо с его существованием так или иначе уже связаны интересы широчайших слоёв кое-как применившихся к нему жителей данной страны. Словом, надо выработать способ использования советского устройства России в смысле применения его к потребностям монархического образа правления».

Повторяю, всё это было написано и напечатано более чем за год до того, как автор этих статей (Ю. Ширинский-Шихматов – псевдоним «Лукьянов») получил возможность свидеться с первым представителем внутрирусской монархической организации, приехавшим в Западную Европу. В марте 1921 года В. Кияковский только стал вынашивать план будущей операции «Трест» и подспорьем новой идеологии для неё использовал данные, можно сказать, программные теоретические догматы новой монархической доктрины «Советская монархия».

«Идеологическая» бедность МОЦР в первый период его существования подтверждается письмами из Москвы членами ВМС. 27 сентября 1922 г. член политического совета при Верховном Эмиссаре, «Поляк», пишет в Берлин: «История всего 19 и 20 столетия показывает, что можно нанести смертельный удар только тем политическим организациям, которые не обладают жизнеспособной программой. Программа – источник, питающий организм, и когда он иссякает или мутнится, гибнет организация. Этого не должен забывать и ВМС. Не в укор будь сказано, но в этом направлении ВМС пока ещё ничего не сделано. Право, пора нам многому уже научиться у наших врагов»⁹³.

Тот же мотив звучит в письме самого Верховного Эмиссара (без даты, но написанного, по-видимому, в январе-феврале 1923 г.). «Чтобы повести в атаку на советскую крепость, нам придётся воздвигнуть громадное сооружение, а всякое здание может быть прочно только тогда, когда прочна основа. Цементом организации должна быть вера в конечное торжество наших идей и железная дисциплина. По первому вопросу мы ждём значительной помощи от заграницы в разработке идеологии монархической партии».

Идеологический плагиат МОЦР окончательно приобрёл свои контуры «Советской монархии» в ноябре 1922 г., когда в Европу прибыл «Фёдоров» и провёл немало времени в «философских» диспутах с Ю. Ширинским-Шихматовым. Индивидуальные беседы им были проведены и с некоторыми другими членами руководства ВМС. Итогом его поездки и совещаний стал текст резолютивных установок, опубликованных «Еженедельником» ВМС в качестве «программных предположений», принятых на «тайном съезде ВМС в ноябре 1922 года». Появлению установок о «советской монархии» «Фёдорову» способствовал Ю. Артамонов, чьим однополчанином являлся Ю. Ширинский-Шихматов. А тот, в свою очередь, пользовался безграничным влиянием на Н. Маркова. В силу этого Николай Евгеньевич и дал санкцию на публикацию в «Еженедельнике» ВМС ряда программных текстов, статей и заметок, носящих отчётливый отпечаток тех идей, которые были впервые изложены на страницах «Двуглавого Орла» почти за два года до этого и которые, теперь приписывались «нашим друзьям в России»⁹⁴.

Как бы там не было, Лубянка удачно «сплагиатила» идею «революционного монархизма» и построения в бывшей империи «советской монархии». А чтобы не оставлять следов, А. Якушев инспирировал интриги против ВМС через структуры ОРА и подкупленную русскую печать во Франции. Вскоре в личных отношениях Ю. Ширинского-Шихматова с Председателем ВМС наступил межличностный кризис, вызванный главным образом тем, что в своей практической деятельности ВМС стал отходить от доктринальных установок «революционного монархизма». Это совпало и с фактическим разрывом ВМС с МОЦР по причине нежелания А. Якушева соблюдать хотя бы формальность доктринальной линии ВМС. Попросту говоря, к этому времени необходимость в контактах с ним у Лубянки отпала по причине негативного отношения к ВМС «новых» соратников по борьбе в лице польской «двуйки». А начиная с 1924 года центр особой заинтересованности МОЦР в среде русских беженцев перешёл к «евразийцам». Князь Ю.А. Ширинский-Шихматов окончательно расторг отношения с «Трестом» в начале 1924 г., отказавшись выполнять указание А. Якушева по переезду в Берлин для организации и проведения наблюдения за монархическими кругами ВМС и В.К. Кирилла Владимировича.

Что касается источниковой базы вышеприведённых документов из публикаций русской, зарубежной печати, необходимо отметить, что их авторами являются непосредственные участники тех событий со стороны ОРА и Русского общевоинского союза (с сентября 1924 года). Насколько они объективны и небеспристрастны, показало и подтвердило время, за некоторыми малозначащими несоответствиями. По крайней мере иных документальных свидетельств аналогичного содержания автором пока не обнаружено.

* * *

Однако вернёмся к ультиматумам МОЦР от июня-июля 1922 года.

Реакция Высшего монархического совета оказалась ожидаемой в такой ситуации. ВМС предложил направить в Европу представителя монархического подполья в России для знакомства и проведения переговоров в весьма узком кругу без привлечения или информирования генерала барона П. Врангеля, зная его предвзятость по отношению к ВМС и «дому Романовых».

Первым претендентом на эту должность был подобран бывший царский полковник артиллерии Александр Евгеньевич Флейшер (агент ВЧК). До 1919 года он служил в Организационном управлении Всероссийского Главного штаба, одновременно состоял в контрреволюционной организации «Национальный центр»⁹⁵, где заведовал артиллерией. Арестованный в 1919 году А. Флейшер дал наиболее полные показания о заговорщиках, чем и избежал смертного приговора. Имеются сведения, якобы столь подробные показания он сообщил после пребывания в камере смертников. К тому же необходимо учитывать пожилой возраст полковника. Когда следствие было окончено (а нужно отметить, что по делу «Национального центра» было расстреляно несколько десятков человек), А.Е. Флейшера освободили из тюрьмы и включили в секретную сеть агентов ВЧК. Весьма вероятно, что в «центре», ещё функционирующем и готовившем восстание под руководством сотрудников английской разведки, он познакомился и с активным членом А.А. Якушевым, знакомство с которым продолжил в «казённом доме».

Как пишет в своей книге «Гроссмейстеры тайной войны. Артур Артузов. Ас разведки и контршпионажа» известный историк отечественных спецслужб Юрий Сергеевич Ленчевский: «…В мае 1922 года от имени МОЦР Флейшера направили в Эстонию. Цель этой поездки – “…установка шпионской связи с белогвардейскими организациями и военной разведкой Эстонииˮ. Агенту ГПУ было вручено несколько документов, в том числе и “наказˮ, в котором говорилось, что “…МОЦР может взять на себя обязательство информировать эти государства о положении в России и предоставить в их распоряжение разведывательные материалы своего Военного штаба в пределах потребности именно тех государств, с которыми настоящие условия будут заключеныˮ».

В преддверии визита А. Флейшера за границу в адрес ВМС через Ю. Артамонова, а значит, эстонскую разведку, ушёл вышеприведённый «Отчёт» МОЦР. 11 мая 1922 года Флейшер (под псевдонимом Иванов) прибыл в Ревель и почти сразу же оказался на приёме у начальника военной контрразведки Эстонии Лауринца. Уже позднее, прибыв в Советскую Россию, Флейшер сообщил в отчёте, что он обещал Лауринцу «сведения о русской Красной армии». Эти сведения должны были: «…состоять из схем организации Штаба РККА, штабов округов, формы одежды, а также характеристик на некоторых военачальников – Л.Д. Троцкого, С.С. Каменева, Э.М. Склянского».

Одновременно эстонских военных интересовали полные установочные данные на ряд крупных советских военных – Я. Слащёва, П. Лебедева, М. Ткачева…»⁹⁶

И хотя задание служебной командировки Александр Евгеньевич как будто бы выполнил, однако развить дальнейший контакт с монархистами в Прибалтике для него представляло определённую сложность и в плане монархических особенностей эмиграции, и общей неготовности сыграть роль подпольного контрреволюционера. Как писал о нём Э. Опперпут: «…Флейшер не был совершенно вменяем… в его мозгу время от времени всплывали картины расстрелов… и для руководства “легендойˮ (то есть придуманной в ГПУ некой организацией МОЦР) он не годился»⁹⁷.

О том, что такой персонаж реально существовал и использовался в операции «Трест» на первоначальном этапе, могут служить показания Э. Стауница, данные им в ходе допроса в финской контрразведке в мае 1927 года. При этом их можно рассматривать как источниковые и документальные. В протоколе так и указано: «…Список секретных сотрудников ГПУ (агентов. – О.Р.). I. По легенде «Трест» – Центральная Разработка ОГПУ – Монархического объединения России:

…18. Флейшер, бывший артиллерист, полковник…)⁹⁸.

Как и Ю.С. Ленчевский, о полковнике А.Е. Флейшере (Иванове) сообщает Голдин, отмечая, что тот, будучи членом антибольшевицкой организации «Национальный центр», был арестован в 1919 г. Содержался в камере смертников несколько месяцев. Не выдержав условий заключения, согласился стать агентом ВЧК и был выпущен на свободу. В мае 1922 г. направлен от имени МОЦР в Эстонию с целью проникнуть в монархические круги русских беженцев⁹⁹. Но как и Юрий Сергеевич, В. Голдин не приводит конкретных архивных документов или же ссылок на архивы их нахождения. Он ссылается на работу Лазаря Флейшмана. Но Лазарь в своей книге ничего не говорит о А. Флейшере¹⁰⁰!? Знаковые темы этой книги: Б. Савинков, Э. Опперпут, В. Шульгин, и основная часть – «газетные сплетни», охи-ахи русских шелкопёров по «Тресту».

Отправка в Эстонию полковника А.Е. Флейшера (под псевдонимом «Иванова») имела ещё одно очень важное значение для советских спецслужб. Именно этот бывший офицер царской армии был знаком с капитаном Романом Бирком, сотрудником эстонской разведки. Сотрудничество с большевиками Р. Бирк начал со своей службы в Вооружённых силах Эстонии ориентировочно с 1920 года. Большой удачей для А.Е. Флейшера была дружба Романа Густавовича с майором Пальмом, руководителем эстонской военной разведки, благодаря чему она стала первой целью агентурного проникновения для последующей ретрансляции дезинформационных, и не только, материалов на Запад. Она же в ближайшее время помогла ВЧК выйти на «двуйку», которая стала вторым бенефициаром в этой многогранной оперативной игре разведок и контрразведок. Кроме того, эстонская разведка создала на границе с РСФСР так называемое «окно», то есть секретный пункт переброски для лиц, отправляющихся из России на Запад и наоборот. Им должны были пользоваться только члены организации «Боярина Василия» и «ЧэКомпани», а также курьеры, обслуживающие обмен информацией с московским штабом организации. Существовал также легальный канал передачи сообщений и документов через почту дипломатических представительств республики Эстония в СССР.

В конечном итоге руководство ВЧК¹⁰¹ приняло решение отказаться от А.Е. Флейшера и заменить его А.А. Яковлевым, который к тому времени был достаточно «обработан» и в камере тюрьмы соседом Э. Опперпутом (целенаправленно подсаженным для этого), и А. Артузовым, В. Кияковским, В. Менжинским. Сказать, что в результате «дружеских» бесед Александр Александрович «враз перековался», было бы серьёзным преувеличением хотя бы по той причине, что «в ход пошли» и конкретные угрозы в отношении новой пассии (В. Страшкевич) незадачливого адюльтера, и подтверждённые факты его контрреволюционной деятельности в годы Гражданской войны.

К этому следует добавить, что в 1918–1919 гг. А. Якушев выполнял задания контрреволюционной организации «Национальный центр». Данная структура полностью управлялась британской разведкой в лице Бойса – секретаря посольства в Петрограде, и в 1919 году нелегального разведчика Поля Дюкса, для которых собирал и через руководство Центра передавал различного рода конфиденциальную информацию Александр Александрович¹⁰².

В ходе очередного допроса в ВЧК в ноябре 1921 года А.А. Якушев показал, что весной 1918 года как представитель «Национального центра» встречался с ещё одним британским куратором от разведки Её Величества – представившимся как коммерсант Массино. Встреча произошла в театре. Они обсуждали будущее России; при этом Массино упомянул уступки, которые британское правительство потребует для продолжения поддержки, и Якушев в целом согласился с его предложениями. Последний факт А. Якушев подтвердил на допросе в ВЧК¹⁰³.

Поль Дюкс. Фото 1900 года

Таким образом, мы вправе сделать вывод, что Александр Александрович Якушев был агентом британской разведки, состоял на агентурной связи у посольских разведчиков, а также у нелегальных разведчиков – С. Рейли и П. Дюкса. В почтенном возрасте – 45 лет (род. в 1876 г.), имея трёх детей, занимая ответственную должность в советской иерархии, А. Якушев активно участвовал в подготовке контрреволюционного заговора по свержению власти большевиков и возвращению венценосных особ на трон империи. Несмотря на поражение «монархической идеи» в Гражданской войне и провал многих антибольшевицких заговоров, он сохранил в себе «генные» принципы служения России как абсолютной монархии, в возвращении которой он нисколько не сомневался.

А тогда, в ноябре 1921 г., судьба ответственного работника Народного комиссариата путей сообщения преподнесла неожиданный, но закономерный зигзаг, который должен был упереться в расстрельную стенку одного из «лубянских подвалов». Предъявленные обвинения в контрреволюционной деятельности в период 1918–1920 гг. и последующее поддержание заграничных контактов с прежними соратниками окончательно убедили А. Якушева в тщетности скрывать своё прошлое и сподвигли на дачу добровольного согласия и работу в качестве агента ВЧК против своих бывших «братьев по оружию».

А разве у А. Якушева был выбор?!

«Лубянский подвал», с воображаемым лозунгом Данте Алигьери: «Оставь надежду всяк сюда входящий», – окончательно ставил точку в его грёзах триумфального воцарения нового Романова. А согласие, данное ЧК на участие в некой операции по дезинформированию западных спецслужб и кругов «Русской заграницы», давало шанс прежде всего выжить; а в последующем, «отдышавшись» и оценив складывающуюся ситуацию, попытаться использовать её в реализации своих прежних, выстраданных в борьбе с большевицкой чумой идейных принципов. И шанс этот давали сами чекисты. Можно сказать, что уже на этом кризисном этапе своей «службы» в ЧК А. Якушев смог одержать первую победу над «оппонентами», получив от них, как говорит уважаемый историк И.В. Пыхалов, «презумпцию доверия». Мы же от себя добавим, что он стал одним из тех многих миллионов бывших подданых империи, которые заслужили прозвище тех лет – «ленинский редис». То есть «красный» по форме, «белый» по содержанию.

* * *

В конце ноября 1921 года В. Стецкевич-Кияковский под фамилией В. Колесников выехал в Ревель на встречу с агентом ВЧК Ю. Артамоновым. Необходимо было разобраться с вопросом «дружбы» А. Якушева и Й. Лида, проинспектировать работу «ЗЯРМО № 1» и решить ряд других оперативных проблем, в том числе канала связи МОЦР по линии Москва – Ревель – Берлин— Париж.

В силу этого именно ноябрь 1921 года следует считать началом операции МОЦР «ТРЕСТ». Собственно, об этом именно и идёт речь в «Записке Шверника»: «…С ноября 1921 года по апрель 1927 года органами ОГПУ велось агентурное дело под названием “Трестˮ, основным назначением которого являлась разработка зарубежной белоэмигрантской военной организации, носившей название “Российский общевоинский Союзˮ (РОВС). В целях обеспечения агентурного проникновения в монархические эмигрантские круги за границей и в разведки буржуазных государств органами ОГПУ было слегендировано существование на территории СССР нелегальной контрреволюционной организации под названием “Монархическое объединение Центральной Россииˮ (МОЦР)…

Внутренняя тюрьма на Лубянке

…В октябре 1923 года агенты ОГПУ Якушев и Потапов также от имени МОЦР установили связь с польским генштабом и передали ему меморандум, в котором было указано: “Организация существует уже почти три года, причём в стройной форме пребывает свыше полутора лет и имеет распространение по всей России.

Связь центра с местами поддерживается через местных уполномоченных по числу военных округов… Характер организации преимущественно военный, и членами ее состоят в большинстве военные, благодаря чему организация может проникать во все воинские части, из коих некоторые целиком принадлежат к ней. Кроме того, организация имеет своих людей почти во всех центральных правительственных учреждениях и в большинстве местных, чем объясняется её большая осведомлённость.

Целью организации является свержение большевиков путём производства военного переворота в России и восстановление в ней законности и порядкаˮ. К этому же времени МОЦР под видом шпионских сведений направляла дезинформационные данные о Советской армии и другим буржуазным разведкам…»¹⁰⁴