Czytaj książkę: «Записки нечаянного богача – 3», strona 6

Глава 8. Чудо. Сюрприз. Загадка старухи

– Прочь с дороги! – неслось по коридорам. Первым бежал Слава, распугивая персонал, пациентов и посетителей. Следом не отставал я с Дагмарой на руках. Она пока дышала. По крайней мере, когда из Раджи выскакивал – точно дышала. Наверное. За мной летел Лорд с лицом скорбного демона, встречаться с которым не пожелаешь и врагу. Люда начала захлебываться и синеть на подъезде к больнице.

Кажется, мы доехали без проблем, хотя несколько раз были все шансы улететь к ангелам, как говорил Головин, всем вместе. Незабываемые приключенцы водили, как в последний раз, но до кардиотерапии домчали за без малого пять минут. Здесь у них был тоже Тахо, но старый, ещё с двойными фарами, чёрный, и с белорусскими номерами. Он летел первым, с тем парнем, у которого глаза цвета простого карандаша, за рулём. Раджа мчал следом, позабыв начисто, что он пикап, а не болид «формулы-один». За рулём был Слава, и он выжал из Хонды всё. И всё остальное.

Шлагбаум подслеповатый Тахо не заметил и снёс вместе со столбиками. На крыльцо приемного покоя мы забежали секунд через десять, кажется.

То, что здоровяк рванул с нами, было чистой удачей или Божьим промыслом. Он как-то ориентировался в лечебнице, прокладывал путь. Мы бы с Ланевскиим наверняка насели бы на первого попавшегося в белом халате и заставили бы его спасать умирающих Ворон. И нам никакого дела бы не было, кто попался навстречу – хирург, анестезиолог, патологоанатом или буфетчица.

Под ногами заскользил кафель, вокруг стало светлее. Мы явно забежали в отделение, куда в верхней одежде проходить не следовало.

– Стоять! – голос раздался будто выстрел, но звучал он весомо, привычно-командно.

– Товарищ военврач! Спасайте, отходят! – крикнул Слава, явно признав во враче своего. И безо всяких там буржуйских «мы его теряем».

– За мной! – доктор сориентировался мгновенно, распахнув справа двери в какой-то небольшой зал, где стояло два стола. Мы с Ланевским сгрузили ношу на них. Руки уже не разгибались.

– Яна, Лида – ко мне! Где Петров? – врач начинал выполнять свой святой долг, ещё не дойдя до столов.

– Бегу! – послышался одышливый голос из коридора, и в зал вбежал ещё один в белом, невысокого роста и толстенький, с пухлыми руками. Но они запорхали возле наркозного аппарата или чего-то вроде него, как лопасти хвостового винта военного вертолёта.

– Доклад! – рявкнул врач, покосившись на нашу троицу.

– Сильное нервное потрясение. Сердечная и лёгочная недостаточность у обеих, у старой остановка дыхания и сердце вот-вот встанет, за пять минут пульс скакал он двухсот до пятидесяти. Доклад закончил, – выпалил я, и в конце даже сам растерялся.

– Остаются только медики, остальные – вон! – что-то много сегодня таких, с голосом товарища Директора, которым только полки́ на марше останавливать. Нас со Славой и Серёгой как вымело из зала. Навстречу бежали ещё какие-то люди в белом и зелёном, попутно, на бегу, требуя от нас покинуть помещение. Мы вышли за двойные двери с матовыми стеклами. Я обернулся и прочитал на одной из них нужную надпись «Реанимационное отделение». Значит, куда надо принесли, всё-таки.

Вышли на крыльцо, я закурил, сев прямо на ступеньки. Дождик, мелкий и занудный, моросил не переставая. Слева, метрах в ста от крыльца, громко собачились человек в форме охранника и один из приключенцев. Судя по его уверенному басу, охранник сам был виноват в том, что оцарапал своим дурацким шлагбаумом служебный автомобиль. Вахтёр отлаивался звонко, с фантазией, но без уверенности. На капоте Раджи стояли три ворона. Молча. Разительно отличаясь от бескрылых двуногих.

Ланевский сидел рядом, справа от меня. Слава направился к въезду, видимо, решив прекратить вялый, но громкий скандал над останками шлагбаума. В кармане защелкал крышкой от зажигалки привычной мелодией звонка телефон.

– Дима, день добрый, – прозвучало как «дзень», и голос простачка-колобка озаботился:

– Тут сигналы поступили, что автомобиль, на твой похожий, чуть полгорода нам не разнёс. Вот, звоню узнать – не стряслось ли чего? Может, машину угнали? – пропади я пропадом, если он не пытался показать мне вариант для ухода от возможной ответственности. Но врать мне не хотелось. Вот просто органическое отвращение какое-то испытывал.

– Беда у меня, Рыгор. Родню в больницу вёз. Довёз живыми, вроде. Жду, что врачи скажут, – размеренно, с паузами, проговорил я в трубку. – Штрафы все уплачу. И шлагбаум новый больнице куплю. Выжили бы только.

– Как зовут родных? – Болтовский выждал почти минуту перед вопросом. То ли обдумывал мои ответы, то ли команды кому-то раздавал за зажатым микрофоном.

– Дагмара Коровина с внучкой, – ответил я, склонив голову. Дождик нащупал голую шею и ложился на неё, чуть холодя.

– Баба Дага?! – вскрикнула трубка.

Я отодвинул телефон от уха и мы со внутренним скептиком вместе уставились на экран. Ошибки не было – звонил «Рыгор_Андр_Болтовский_КГБ_Могилев».

– Где вы?! – это был уже не колобок. Это вернулся товарищ Колоб, и он был очень, Очень напряжён.

– Областная больница, кардиотерапия. Улицу не запомнил, длинное название.

«В областную, быстро!» – раздалось в трубке куда-то в сторону, хлопнули двери и там вокруг стало значительно тише. Но тут же зазвучала сирена.

– Кто врач? – Колоб не терял времени, набирая информацию. Специалист.

– Не спросил, не до того было. Мужчина, выше среднего, за пятьдесят, шатен с сединой. Глаза голубые. Похож на полковника медицинской службы, – выложил я всё, что знал.

– Леванович Иван Иванович. Лучше и придумать нельзя, от Бога врач, зав. отделением там. Этот у костлявой в личных врагах ходит, – кого из нас успокаивал чекист, меня или себя? И откуда он знал слепую старуху?

– Это хорошо, – ну а чего ещё я мог сказать? Окурок обжёг пальцы, я поморщился, мизинцем стряхнул прилипший к фильтру уголёк и обернулся в поисках урны. Возле входа искомая обнаружилась, я поднялся и пошёл к ней. Дверь распахнулась и оттуда вылетела встревоженная медсестра. Мы с фаталистом первым делом внимательно изучили халат – не в крови ли.

– Это вы привезли Коровиных? – выпалила она.

– Да, – хором выдали мы с Лордом, я – сипло, он – каким-то странным громким шёпотом.

– Иван Иванович ждёт вас в терапии. Только халаты наденьте! – строго напомнила женщина. И добавила, глядя на наши лица: – Всё в порядке, не волнуйтесь.

Серёга выдохнул, казалось, весь воздух и рванул внутрь. А я нажал кнопку завершения вызова на телефоне, что-то невнятно кричавшем голосом Болтовского.

– Сможешь быстро убрать тех? – спросил я у появившегося рядом Славы, глядя ему в глаза очень внимательно.

– Да, – ответил он спокойно и без раздумий.

– Если чекисты нас примут – сделай. Сами не маячьте тут от греха, – я дождался его кивка и поспешил за Ланевским. Почему-то мне показалось, что добавлять к неосторожному вождению и порче имущества похищение и нанесение тяжких телесных было бы излишним. Притом никаких душевных страданий или метаний по поводу того, что восемь подонков перестанут жить, не было.

Накинув халат, догнал друга почти у дверей отделения. Вошли мы вместе, следом за медсестрой. Она проводила нас до того самого зала, где, вроде бы, совсем недавно остались лежать на столах умирающие. В этот раз мы входили гораздо осторожнее. И встали, не пройдя и двух шагов.

Возле Дагмары на какой-то белой крутящейся табуретке с колёсиками сидел Иван Иванович, держа старуху за руку и что-то говоря ей вполголоса. Она отвечала ему. Я расслышал слово «Ванечка». То, что я сперва с перепугу принял за операционные столы, оказалось какими-то специальными кроватями. На второй, полусидя, опираясь на поднятую спинку, лежала Людмила, переводя взгляд своих волшебных глаз с бабушки и врача на нас, замерших у дверей.

– Ну, чего оробели, герои? – спросил зав. отделением, нахмурившись, но, судя по голосу, сердился он не по-настоящему, – подходите ближе. Баба Дага велела не ругать вас, хотя и следовало бы. А если все начнут в реанимацию обутыми с пинка двери открывать?

– Не пугай мальчиков, Ванечка. Кажется, им сегодня и так досталось. За то, что они совершили, только хвалить можно, но никаких слов не хватит, – голос был тихим и слабым, но на умирающую она никак не походила – даже синева с губ ушла.

– Спасибо Вам большое за бабушку, Дмитрий Михайлович, – раздался хрустальный колокольчик с соседней кровати, – и за меня.

Я повернулся к ней так резко, что чуть шею не потянул. Лорд не сводил с неё глаз, едва только зашёл, и сейчас, если я не ослеп, выглядел восторженно и искренне счастливо.

– И Вам спасибо, Сергей. Простите, не знаю Вашего отчества, – чуть тише добавила Люда. Я крепко, до боли зажмурился и закинул голову назад. Она говорила и выглядела совершенно нормальной. Так не бывает.

– Без отчества, Мила. Просто Сергей, – выдохнул Лорд тем же голосом, каким предлагал ей помощь при посадке в экипаж. И покраснели они оба совершенно одинаково.

Вдруг из моего кармана раздались струнные звуки «Я люблю тебя – это здорово». Ланевский моргнул, да так, что это, казалось, было даже слышно. Да, песня была, что называется, в руку и как нельзя более кстати.

– Здравствуй, солнышко, – сказал я такой далекой от меня жене.

– Привет, милый! Ну как ты там? – прощебетала она беззаботно, вполне в духе отдыхающей на курорте.

– Нормально. Я в реанимации с двумя Воронами. Сейчас приедет КГБ и, если повезёт, повезёт меня есть драники, – ответил я таким же лёгким голосом.

Вокруг враз образовалась какая-то неожиданно напряженная тишина. Врач замер, старуха и внучка, казалось, пробовали начать улыбаться, но с непривычки у них сразу не получалось.

– Даниель, ты обкурился? – вернулся к Наде голос, и она вспомнила фразу из фильма «Такси». Очень к месту, как мне показалось. Я, по крайней мере, улыбнуться смог.

– Я попозже всё объясню, Надь. У вас там всё хорошо?

– По сравнению с тобой – наверняка. Полдня в стране, и уже с КГБ драники ест, видали? – с тревожной гордостью похвалилась она кому-то рядом. – Михаил Иванович привет передаёт, говорит, давно пора, как-то ты долго без проблем продержался. Растёт, точно. Это Фёдор тоже привет передал, – пояснила жена.

– Не волнуйся, радость моя. Серёга рядом, ребята Тёмы тоже неподалёку, не пропаду. Давай, попозже перезвоню, всем приветы, отдыхайте! Целуй детей, – и я положил трубку, потому что в коридоре уже раздавался топот нескольких пар ног.

Дверь за нашими спинами открылась и в зал широким шагом вошёл товарищ Колоб. Судя по напряженно-тревожному лицу Болтовского, напоминать ему про драники прямо сейчас решительно не стоило. Я и не стал. Он едва ли не бегом подбежал к старухе:

– Баба Дага, как Вы?! – и взял её за вторую руку, наклонившись с другой стороны от врача, тут же спросив и у него, – как она, Иван Иваныч?

– Всё хорошо, Рыгор, не волнуйся. Представляешь – Людочка поправилась! – в голосе старухи слышалось счастье и гордость.

– Угрозы нет, вовремя доставили, хоть и на секунды счёт шёл. Спасли парни пани Дагмару. А про Людочку не знаю, что и подумать. Жду Светлова, пусть он посмотрит. С научной точки зрения это невозможно, конечно, но факт. Чудо, – развёл руками доктор.

Я бы, признаться, тоже повторил его жест. Но интерес у меня был не в чудесном исцелении – таких ненаучных фактов я за последнее время навидался с избытком, а в некоторых и сам участие, к сожалению, принимал. А вот почему заведующий отделением областной больницы и комитетчик так по-родственному обращались к странной старухе – это был вопрос поважнее. Но сюрпризы не прекращались.

– Дагмара Казимировна! Я имею честь просить у Вас руки вашей внучки, Людмилы, – решительно выдал Ланевский.

Повисшую снова тишину можно было не то, что ножом резать – отбойным молотком колотить, такая плотная оказалась. У Левановича взлетели брови. У Болтовского отпала челюсть. Мои фаталист со скептиком повторили оба действия каждый. И лишь реалист удовлетворённо кивнул.

Серёгу пришлось оставить в больнице – пользы от него всё равно не было бы никакой. Синие глаза Людмилы явно были единственным, что он видел вокруг, отвечая невпопад на любые вопросы. Опустившись на колени возле её кровати и взяв в руки тонкую изящную кисть с длинными музыкальными пальцами, Лорд выпал из реальности окончательно и утонул в сапфировых небесах. Иван Иванович, прозрачно, по-военному намекнув нам, что женщинам нужен покой, и минимум сутки их отсюда никто не отпустит, а нам пора на воздух, его даже трогать не стал – оставил возле Милы. Когда мы с Болтовским выходили, деликатно подталкиваемые в спины военврачом, позади слышался тихий, но уверенный голос Дагмары. Со второго или третьего вопроса Ланевский начал что-то отвечать.

На крыльце было пусто. Я нашарил в кармане пачку и с удивлением заметил протянутую ладонь чекиста.

– Был уверен, что бросил, – кажется, даже чуть смущённо сказал он.

Я уселся на ступеньку, вытянув ноги. Протянул огонь зажигалки, прикрыв его по привычке от ветра левой рукой, опустившемуся рядом Рыгору. Он поддёрнул брючины. На резинках казалось бы форменных чёрных носков обнаружились вышитые бульдоги, похожие на того, из фильма «Люди в чёрном». Внутренний скептик не отреагировал и никак не прокомментировал увиденное. Ему за сегодня и так сюрпризов хватило, видимо.

– Когда коллеги из Москвы прислали материалы по тебе, я решил, что пошутили, хоть у нас и не принято, – высадив в две затяжки половину сигареты, задумчиво сообщил Болтовский. – А сейчас думаю – наверное, ещё и не всё передали. Ты умеешь удивлять, Дима.

– Это да, – глубоко затянувшись, подтвердил я.

– Думаю, нам есть, о чём поговорить. Даже не так – мне нужно очень много что тебе рассказать, – удивил он.

– «Васильки»? – уточнил я.

– Что? А, нет, «Васильки» – это для туристов. И «трижды девять» там не найдёшь. Давай-ка в «Корчму» лучше. И к гостинице твоей близко, и место нешумное, и кормят вкусно.

Мы дошли до Раджи, миновав давешнюю черную «Волгу» с мигалкой. Рыгор наклонился к водительскому окну, что-то коротко сообщив. Машина завелась, развернулась, покачиваясь, и отчалила. Воронов на капоте Хонды тоже уже не было.

От гостиницы, где мы оставили мою машину, до «Корчмы» было минут пять неспешным шагом. Темнело. По улицам шли по своим делам люди. Чаще попадались семейные, и почему-то с двумя-тремя детьми. Радостный смех, шутки родителей, несмотря на пасмурную погоду. Один парнишка, ехавший на плечах отца, показал мне большой палец и широко улыбнулся. Я плюнул на встревожившегося было скептика, решив, что это добрый знак.

Кафе было, как принято теперь говорить, аутентичным. Залы, по крайней мере те, что мы прошли, были с душой оформлены в традиционном белорусском стиле, и, кажется, разделены по сословиям – первый попроще, второй чуть побогаче, третий напоминал залу какого-то поместья, вполне приличного, надо сказать. Четвертый, в котором мы заняли столик в самом дальнем углу, был похож на картинки Несвижского замка. Шиты, гербы, оружие и трофеи на стенах, какие-то карты и грамоты в рамках, писаные ещё на латыни. Стол и стулья были, кажется, из дубового бруса – основательные и неподъемные. Кроме нас в зале не было ни души. Убежавшая официантка вернулась с кряжистым мужиком с длинными усами, как у Мулявина или Тышко из «Песняров» в восьмидесятых. Он и выглядел похоже, в замшевых штанах, сапогах, белой рубахе в вышивкой и какой-то свитке.

– Григорий Андреевич, вечер добрый, – сдержанно поклонился он Рыгору.

– Здравствуй, Василько. Мы с другом посидим у тебя, – спросил-предупредил он, судя по всему, хозяина заведения. Я только сейчас понял, что зверски устал. Потому что на слова «с другом» даже не удивился.

– О чём разговор, мы гостям всегда рады. Тем более таким, как господин Волков, – спокойно ответил владелец корчмы. И смог-таки победить мою усталость. Удивиться не получилось, но зато прищуриться на него удалось почти по-головински.

– Давай так, Василь: сперва поснедать и выпить нам. Пан Волков, оказывается, про трыс дзивинирыс знает, да, вот беда, ни разу попробовать не довелось. Надо помочь хорошему человеку, – казалось, отпускало и комитетчика, в словах всё чаще проявлялся тот свойский колобок, что встретил меня в аэропорту.

– Добро, – кивнул усатый.

– И поставь музыку свою негромко, пожалуйста. День был долгий, а с песней отдыхать легче, – добавил Болтовский.

Мы едва успели прикурить, как стол начал заполняться тарелками, горшочками и прочими ёмкостями с едой. Я с детства знал, что белорусы – очень гостеприимный народ, но не подозревал, что настолько. Хотя в книгах того же Короткевича читал об этом. Василь лично принес литровую бутыль старинного вида, без каких-либо опознавательных знаков, с чем-то, напоминавшим по цвету граппу, внутри. На стол ставил с торжественным и каким-то даже благоговейным выражением лица.

Мы в молчании смолотили по паре колдунов, каждый с ладонь размером, и Рыгор взялся за бутылку. В стандартные гранёные стаканы налил по половине, объяснив, что больше с устатку опасно, а меньше – смысла нет и неуважение по отношению к легендарному напитку. Я не спорил.

Это было сильно. Перцовки, зубровки и всё прочее, что довелось пробовать раньше, не шли ни в какое сравнение. Казалось, это был чистый огонь, только жидкий, и пах он не гарью или бензином, а каким-то невероятным сочетанием лесных и луговых трав, напоённых жарким солнцем в безветренный день. Аж пот прошиб. А потом Болтовский начал свой рассказ.

Глава 9. Сын за отцом. Новый поворот

Никогда даже представить не мог себе ничего подобного. В зале, в интерьере, вполне похожем на средневековый, за столом сидели трое. Под негромкое пение «Песняров», «Сябров», «Верасов» и «Мрои» в полумраке, разгоняемом пламенем свечей, что принес в двух старинных подсвечниках Василь, открывались старые городские тайны. Реалист слушал внимательно, с нарастающим интересом. Скептик охрип оравши, что он на такое не подпишется никогда. Эту фразу он повторил раз триста за вечер. Фаталист умолял не прекращать работать челюстями на вход, а не на выход, в смысле – есть, а не беседовать.

История выходила – ни в сказке сказать, ни в суде оправдаться. Старый Витольд, муж пани Дагмары, оказалось, был в меньшей степени бизнесменом, торговцем и грузоперевозчиком. Основные его интересы были значительно шире и крайне порицались уголовным законодательством. Но отличие его от коллег было в том, что он в самую последнюю очередь думал о личном прибытке.

Фраза «Могилёвский Робин Гуд» звучала по-детски и по-дурацки, но подходила идеально. Витольд построил в области больше больниц и детских площадок, отремонтировал больше дорог и общественных зданий, чем сама область. Он был последней надеждой для любого обездоленного, и надеждой яркой, живой, настоящей. А главное – всегда результативной. Доходило до курьезов, вроде последней бабкиной козы, которую сбил какой-то ухарь, с шиком и ветерком пролетая через деревеньку. Потом он же, уже без шика, но с нарядным бланшем под глазом, вежливо извинялся и вручал бабушке двух коз, а к ним впридачу воз сена в новый свежепостроенный бабушкин сарай. Под внимательными взглядами ребят в форме с вороном на шевроне.

Рыгор показывал фото и сканы газетных статей. Записи каких-то местных передач с логотипами каналов, которые я не знал. На них был крепкий мужик с короткими курчавыми волосами, чёрными, с проседью на висках. Чем-то похожий на артиста Николая Ерёменко, младшего, и многим – на моего отца.

На одном из видео он выслушивал мольбу какой-то женщины, сына которой избили так, что требовалось серьёзное лечение. Она поднимала его одна, в беспокойную и тревожную пору, отказывая себе во всём. А теперь её единственная надежда, опора и свет в окошке лежал в коме, без каких-либо благоприятных прогнозов. По глубокой двойной складке между бровей, гуляющим по скулам желвакам и цепко сжатым зубам Витольда, сквозь которые сперва еле выбрались отрывистые команды куда-то за кадр, а потом, совершенно другим тоном, слова утешения несчастной матери, я понял – этот просто не мог по-другому. И он наверняка помог пареньку. И нашёл тех, кто его искалечил. Нашли ли их потом – очень сомневаюсь. Но, глядя на эти записи, появилось и окрепло чувство, что старый Ворон Витольд был правильный мужик, наш, настоящий.

Ясно, что при таком подходе он был неудобен почти всем, а для многих попросту опасен. Хоть и жил просто, без особняков с батальонами охраны – в той самой панельной девятиэтажке, берёзы возле которой в ту пору были пониже. Растил с любимой женой сына, гулял на его свадьбе, вместе со всем, кажется, городом. А потом навсегда застыл со спокойной улыбкой с лёгким прищуром на черном диком камне. Не было ни статуи, ни крестов, ни вычурной ограды, цветочницы размером с бассейн и скамейки с сидящим на ней безутешным ангелом. Ничего такого. Просто кусок скалы, отполированный с одной стороны. Фото, имя, даты жизни. И ворон с кольцом в клюве внизу, в уголке. С родовым девизом на латыни о том, что верность непоколебима вечно. Я вспомнил свои слова в ответ на вопрос дочери о шляхте. Служба, честная служба своей земле и своим людям в моём понимании выглядела именно так. На том фото на памятнике сидел нахохлившийся большой ворон, глядя прямо в объектив злым желтым глазом.

Доминик Мордухай, которого я тоже часто видел на снимках и кадрах видео рядом с Витольдом, был его вернейшим другом и помощником. По крайней мере, при жизни Коровина все были уверены в этом. Но после его гибели все доступные активы как-то поразительно быстро перешли к безутешному, одетому во всё чёрное Доминику, везде появлявшемуся с таким постным лицом, что невозможно было смотреть без изжоги. Он, казалось, оказывал всю посильную помощь и поддержку вдове Витольда. Дагмара по-прежнему продолжала заниматься благотворительностью и помощью жителям области. Несмотря на его настойчивые уговоры думать больше о себе и сыне.

Завещание Витольда, составленное за полгода до подлого убийства в собственном дворе, хранившееся в трёх заверенных экземплярах, искали долго. Нашли только один подлинник, при очень странных обстоятельствах, через восемь лет после трагедии. По воле покойного, земли рода, два поместья, а главное – контрольные пакеты двух основных предприятий, жемчужин его империи, могли принадлежать лишь родственникам: жене, детям и внукам. Станислав Мордухай, сын Доминика, уже отошедшего тогда от дел, с фамильной постной мордой, скрепя сердце, принял на себя обязательства по управлению предприятиями и землями отцовского друга, вроде как благородно придя на помощь Георгию, сыну Дагмары и отцу Милы. Который разрывался на части, стараясь удержать на плаву эту гигантскую махину. Слабо представляя её реальные размеры. Легко подписывая любые документы. Безоговорочно доверяя сыну старого отцовского друга.

Через два дня после того, как подписал, не читая, отказ от владения контрольными пакетами, он взорвался вместе с молодой женой во дворе того самого дома, где чуть подросли берёзы, помнившие смерть его отца.

Земли, на которых стояли склады и производства империи Коровиных, стали Мордухаям костью в горле. Но получить их от сумасшедшей старухи и её не менее сумасшедшей внучки они не могли. Дагмара не вступала ни в какие переговоры, позволяя себе тратить силы лишь на то, чтобы с отвращением плюнуть в очередного посланца, осыпав бессильными проклятиями. Дружба между родами сошла на нет окончательно. Потому что стало предельно ясно, что её никогда и не было. Вдова, которую многие годы вся область знала, как бабу Дагу, замкнулась окончательно и перестала принимать помощь даже от друзей, потому что никому больше не доверяла. Запрещала Миле брать хоть крошку чужого, хотя товарищи Витольда и те, кому он помог, а их было очень много, умоляли старуху одуматься. Корзины с едой, доставляемые раз в три дня к дверям квартиры, разбирали соседи.

Рыгор рассказывал это ровным тоном, без тени эмоций, и я будто читал эту историю в книге. В страшной и отвратительно честной книге о людской жадности и подлости. И меня переполняла та самая багровая ярость, заставляя кровь внутри кипеть и без всяких настоек. Кончилось тем, что я сломал между пальцами столовый нож, который крутил в правой руке, не давая ей слишком уж очевидно сжиматься в кулак.

Мы выпили, помянув Витольда и Георгия. И я задал вопрос, беспокоивший всё сильнее. Долго думал, как подойти, и не придумал ничего лучше, чем опять садануть прямо в лоб:

– Скажи, Рыгор, а ты какое отношение имеешь к роду Мордухаев-Болтовских? – спросил я, отложив осторожно обломки ножа под задумчивым взглядом Василя.

– Историко-архивное, – спокойно ответил он, и пояснил, – мою ветвь лет двести назад признали бастардской, лишив всех прав и привилегий. У Мордухаев это в порядке вещей – они не верят никому и не заботятся ни о ком, кроме себя. Поэтому когда семья начинает разрастаться – рубят боковые побеги. Чтобы ни с кем не делиться ни деньгами, ни властью.

Я кивнул, показывая, что объяснение услышал и, вероятно, даже понял. Хотя подобный подход к отношениям в семье и к понятию о чести понимания во мне явно не находил. Болтовский рассказал, как Витольд помог ему устроиться в комитет, воплотив детскую мечту о честной службе народу и стране. Да, мне повезло нарваться на чекиста-идеалиста, в духе самых первых представителей профессии. А в том, что Рыгор говорил правду, сомнений не было даже у внутреннего скептика. И они с Василем искренне переживали за судьбу Дагмары и Милы.

Василь, владелец «Корчмы» и ещё нескольких заведений в Могилёве и за его пределами, тоже считал себя обязанным Коровину и его семье. Когда-то давно Витольд организовал и оплатил операцию его матери, подарив той еще десяток лет жизни и возможность понянчить внуков. Такое не забывают и о таком не врут. А ещё добрый корчмарь оказался представителем совершенно противоположной Болтовскому социальной среды. Об этом вышел интересный и довольно странный разговор.

– Дима, а кто за тебя может слово сказать? – не сводя с меня внимательных голубых глаз, спросил он, крутя в руках две половинки от сломанного мной ножа.

– Петя Глыба, – подумав, ответил я. И добавил, – Аркадий Бере, если знаешь такого. Саша Колесо и Слава Могила.

– Если я сейчас Аркадию позвоню – он подтвердит мне, что знает тебя? – в этот раз на лице кроме усов зашевелились и брови, подскочив наверх.

– Да. Там, правда, утро раннее сейчас, разбудишь, наверное – предупредил я и полез вилкой за квашеной капустой, которую здесь делали как-то вовсе особенно. На ржаной соломе, наверное. Но вкусно было очень.

– Скажи, Рыгор, а твое ведомство не планировало как-то вмешаться в это паскудство, что Мордухаи творят столько времени? – прожевав, поднял я глаза на комитетчика.

– Они постоянно в разработке, Дим. Смотрим, слушаем, следим – да всё без толку. Хитрые они и опасливые, не оставляют концов, за что потянуть можно хорошо. А на одном мотиве далеко не уедешь – трактовать всё можно очень по-разному, сам понимаешь. Тем более в областном суде в прошлом году один из них окопался плотно. Словно сам чёрт им ворожит! – и он вскинул было руку, чтоб треснуть по столу кулаком, но задержал уже над самой столешницей и, дотянувшись, взял бутылку и разлил нам остатки настойки.

– Один-единственный раз за полтора десятка лет ошиблись, недели две назад, да только там тоже не выедешь особенно никуда, – закончил он мысль.

А я подумал, что раз пару недель назад чёрт перестал им ворожить – значит, этим совершенно точно надо воспользоваться. Пока ещё какую-нибудь старую ведьму из Преисподней не вызвонили. Внутренний скептик повторил, что он на это не подпишется. Громко. Панически. И снова не был услышан.

– А скажи мне, Рыгор, вот что: такой персонаж как Мишка Мордухай известен ли тебе? – начал я неторопливо.

– А как же, – они с Василем синхронно поморщились, словно я спросил о какой-то гнилой раздавленной жабе под ногами. – Сын Стаса, единственный и любимый. Гнида редкостная, но постоянно под присмотром у старших, иначе давно бы упорол что-нибудь такое, за что мы бы схватились двумя руками с нескрываемым нетерпением и всем нашим служебным рвением. Вокруг него адвокаты днём и ночью вместе с телохранителями кружат.

– А если бы внезапно, чисто гипотетически, нашлись свидетели и потерпевшая, готовые дать показания на него и, предположим, ещё семерых его друзей, достаточные для того, чтобы Миша пошёл, для начала, подозреваемым по очень плохой статье? – поинтересовался я у него.

Рыгор замер, глядя на меня очень пристально. Корчмарь нахмурился.

– А эти семеро и младший Мордухай сами смогут дать показания? – товарищ Колоб взял след.

– Смогут, – уверенно кивнул я.

«Да! Да! Вот так! У Бога нет других рук, кроме твоих!» – завопил внутренний фаталист. «И ног, кроме Серёгиных» – кисло поддержал его скептик. Реалист гордо вскинул голову, казалось, радуясь моей запоздалой догадливости.

– Почти все, – смутившись, добавил я после реплики скептика. Да, тот, которому Ланевский прописал пенальти, явно смог бы давать показания в ближайший месяц только письменно.

– Это может быть довольно опасным для свидетелей и потерпевшей, – весомо сказал Василь. – Особенно сейчас, когда весь город на ушах и ищет Мишку несколько часов кряду.

– А вот интересно, но тоже чисто гипотетически, может ли получиться обмен со Станиславом? Он Дагмаре возвращает бизнес. А она ему – сына. Живого и почти целого.

Вор с чекистом посмотрели на меня по-новому. Это был рискованный ход, конечно. И оставались примерно равные шансы выйти отсюда в наручниках куда-нибудь в казематы. Или не выйти вообще. Или уехать, например, к Станиславу Мордухаю, рассказывать, кто, где и когда видел его сына последний раз, и причём здесь я. Скептик продолжал накидывать варианты, один хуже другого. Но я почему-то снова был уверен, что не ошибся в этих двоих. Глупость, конечно. Но эти люди знали и ценили одного из моих самых любимых писателей, с удовольствием слушали музыку, что нравилась мне, любили свой город и свою страну. Если обманут эти – будет очень обидно, конечно. Но недолго, наверное. А своё завещание я с прошлого раза не переписывал.

– Ты что-то знаешь о том, где могут находиться Мишка с его кодлой? – медленно спросил Рыгор. В глазах его сейчас не было и тени настойки на двадцати семи травах. Василь тоже не выглядел как тот, кто очень помог нам с литром исторического достояния. А во мне бились страх с азартом. И азарт побеждал.

Я вытащил телефон и набрал Наде. По видеосвязи, чего в принципе старался никогда не делать без особой надобности. Она ответила на втором гудке: