Czytaj książkę: «Не шагайся»

Пролог: Человек, который перестал шагаться

Земля, 2189 год. Станция «Гамма-7», сектор технического обслуживания.

Кай стоял перед открытой панелью капсулы «шага» и слушал, как она поёт.

Это была странная особенность, о которой не писали в инструкциях. Пользователи слышали только ровный успокаивающий гул, похожий на шум далёкого прибоя. Но если снять защитный кожух и приложить ухо прямо к охлаждающим трубкам, можно было различить мелодию. Высокую, сложную, похожую на перебор арфы, только в тысячу раз быстрее. Словно кто-то невидимый перебирал струны из чистой энергии.

Кай слушал эту песню каждую ночь. Она помогала не думать.

Сегодня он слышал в ней что-то новое. Низкую ноту, которой раньше не было. Она пульсировала медленно и ритмично, как второе сердце. Он приложил ладонь к трубке. Металл был тёплым.

— Ты опять не спишь? — голос Ньиры раздался из динамика на поясе, и Кай вздрогнул.

Он не обернулся. Да и зачем? TRAPPIST-1e был в сорока световых годах от этой станции. Сорок световых лет, четыреста триллионов километров. И где-то там, под куполом колонии «Надежда», под светом трёх маленьких красноватых солнц, сидела женщина, которую он любил и от которой бежал уже два года. Хотя «бежал» — неправильное слово. Бегут быстро, а он полз. Медленно, но собой, как любил повторять Орсон.

— Система Б-12 перегревается, — сказал он. Это было враньё. Система работала идеально. Он просто любил слушать капсулы и боялся их. Странное сочетание, но люди вообще существа противоречивые.

— Ты ведь не шагнулся ни разу за два года, — в голосе Ньиры не было упрёка, только усталость, которая накапливается не за день и не за неделю, а за годы ожидания. Кай знал эту усталость. Он слышал её в собственном голосе, когда говорил с зеркалом. И он слышал её в молчании, Ньира больше не присылала ему голограммы дочери. Последняя была год назад. Кая на ней улыбалась, показывая выпавший зуб. Кай смотрел на неё сорок семь раз, как ту запись. И на сорок восьмой выключил. Он боялся, что если посмотрит ещё раз, то шагнётся. А шагнуться он не мог.

— Я летаю на грузовых кораблях. Медленно, но верно.

— Прилети ко мне не на корабле. Шагнись. Я хочу тебя обнять.

Кай прикрыл глаза. Он помнил её крепкие объятия. Ньира всегда обнимала так, словно пыталась запомнить его телом на случай, если глаза забудут. Словно прощалась. Она вообще жила так, будто каждый момент последний, наверное, поэтому он её и полюбил.

— Я не могу, — сказал он.

— Ты не можешь или ты не хочешь?

Он не ответил. Хороший вопрос. Он и сам не знал точного ответа. Может, и хотел бы, но была одна причина, которая мешала. Маленькая такая причина. Размером с видеозапись сорокасемикратного просмотра.

— Кай, прошло два года. Я не молодею. И ты тоже. Если ты не прилетишь сейчас...

— Я прилечу. На корабле. Через три недели доберусь до Марса, закончу дела с «Ковчегом» и сразу к тебе.

— Три недели. — Она повторила так, будто слово было горьким. — Ты говорил это полгода назад. И год назад. И два.

Он выключил динамик. Просто нажал кнопку на поясе. Трусость? Возможно. Но слушать дальше было невыносимо, потому что каждое её слово было правдой, а правда, как известно, имеет свойство ранить больнее любой лжи.

В тишине технического отсека капсула Б-12 продолжала петь. Кай смотрел на её гладкий корпус, на индикатор готовности, горевший ровным зелёным, и думал о том, что два года назад нашёл в архивах Корпорации Мостов папку с грифом «уничтожить до прочтения».

Глупый гриф. Кто вообще придумывает такие формулировки? Это как написать на двери «не входить». Любопытство сгубило не только кошку, но и немалое количество инженеров. Кай был одним из них.

В папке лежала видеозапись. Утечка от уволенного техника. Камера системы безопасности зафиксировала нарушение протокола. Такое бывает, когда железо устаёт так же, как люди. На записи человек входил в капсулу А. В капсуле Б появлялась его копия точная, до последней родинки, до последнего шрама. А потом капсула А открывалась, и оттуда выходил... он же. Оригинал. Живой. Испуганный. Он цеплялся за дверь, кричал, что он настоящий, что произошла ошибка. Техники в защитных костюмах заталкивали его обратно. Дверь закрывалась. Камера ещё несколько секунд писала приглушённые крики изнутри. Потом наступала тишина. Самая страшная тишина, которую Кай когда-либо слышал.

Он пересматривал эту запись сорок семь раз. На сорок восьмой его стошнило. Он выключил терминал и пошёл пить в техническую подсобку, где среди запасных фильтров и старых плат хранил бутылку дешёвого марсианского виски. Напиваться на рабочем месте запрещалось, но Кай давно заметил, что самые строгие правила существуют для того, чтобы их нарушать в самые тёмные часы ночи.

Теперь он стоял у капсулы Б-12, слушал её пение и не знал, что через двадцать минут его жизнь кончится. И начнётся снова, потому что именно столько времени оставалось до события, которое перевернёт всё.

Но это будет потом. А пока песня.

Часть первая: Медленно, но собой. Глава 1: Рейс 714

Космос за иллюминатором был чёрным и равнодушным. Кай смотрел на звёзды и думал о том, что каждая из них — это место, куда можно шагнуться за секунду. Марс, Церера, Энцелад, TRAPPIST-1e. Миллиарды километров, сжатые в мгновение. Человечество разбросало себя по галактике, как ребёнок разбрасывает игрушки, быстро, не задумываясь о последствиях. Капсулы шага сделали расстояние бессмысленным. А вместе с расстоянием обесценилось и всё остальное. Время. Ожидание. Верность. Как можно скучать по человеку, если до него секунда? Как можно ценить встречу, если она не требует усилий?

Кай не любил капсулы. Но ещё больше он не любил вопросы, на которые у него не было ответов.

Грузовой корабль «Ковчег-3» тащил оборудование для марсианских шахт. Три недели пути, которые шагом можно было преодолеть за секунду. Но Корпорация Мостов экономила на массовых перевозках. Дешевле отправить один корабль с экипажем из двух человек, чем гонять через капсулы тысячи тонн руды. Капсулы требовали энергии. Много энергии. Энергия стоила денег. А деньги Корпорация любила больше, чем людей. Впрочем, как и любая корпорация в истории человечества.

— Опять медитируешь?

Орсон вплыл в рубку, цепляясь за поручни с грацией старого космического волка. Ему было шестьдесят четыре, и он принадлежал к вымирающему племени, к тем пилотам, которые ещё летали «медленно». Его лицо напоминало карту звёздного неба: морщины, шрамы, пигментные пятна от дешёвой косметической хирургии. Но глаза были живыми, яркими, голубыми, как земное небо. Кай видел такое небо только на картинках, он родился на Марсе, где небо цвета ржавчины.

— Сорок световых лет до неё, — сказал Кай, не оборачиваясь. — Если бы я шагнулся, был бы там через секунду. До Земли чуть больше. Но я лечу на Марс. А оттуда до неё ещё двенадцать недель лёта.

— Но ты не шагнёшься, — Орсон уселся в соседнее кресло, кряхтя, как старое дерево на ветру. — Я тоже.

Кай наконец повернулся. Орсон достал из нагрудного кармана помятую фотографию. На ней двое мальчишек на фоне старого вездехода. Один смеялся, второй корчил рожу в объектив. Марс, красная пыль, низкое небо. Давно. Ещё до шага. До того, как мир стал быстрым и ненастоящим.

— Мой брат Маркус. — Орсон провёл большим пальцем по фотографии, и в этом жесте было столько нежности, что Кай почувствовал себя лишним. — Шагнулся на Энцелад три года назад. Вернулся другим человеком.

— В смысле, копия? — Кай напрягся.

— Нет. Та же плоть. Те же шрамы вот здесь. — Орсон показал на своё запястье, где белел старый ожог. — У нас у обоих был ожог от выхлопной трубы вездехода. Мы в детстве по очереди катались, и я перевернулся. Маркус вытаскивал меня из-под обломков. Руку обжёг. Я запомнил этот шрам на всю жизнь, а он забыл.

— Забыл шрам?

— Забыл, откуда он. Я спросил: «Помнишь, как мы разбили отцовский вездеход?» А он посмотрел на меня пустыми глазами и сказал: «Какой вездеход?» Мы из-за этого месяц не разговаривали в детстве. Месяц! Я с ним не разговаривал, потому что он сдал меня отцу. А он забыл! Как такое можно забыть?

Орсон убрал фотографию обратно в карман, поближе к сердцу. Кай заметил, что руки у старого пилота дрожат. От гнева или от горя. Или от того и другого сразу.

— Шаг что-то забирает. Не спрашивай что, я не знаю... Но забирает.

Кай хотел ответить, но не успел.

Сигнал тревоги взвыл, разрывая тишину рубки пронзительным визгом. Кай дёрнулся к пульту, пальцы забегали по сенсорам — старый навык, въевшийся в мышечную память.

— Перегрев третьего контура. Чёрт, опять. Я же говорил техникам на «Гамме», что прокладки менять надо, а они...

Орсон уже отстёгивал ремни. Двигался он быстро, без суеты. Так двигаются люди, которые привыкли к аварийным ситуациям. Или которые просто устали бояться.

— Я в машинное. Оставайся здесь.

— Я с тобой.

— Оставайся, парень. — Орсон впервые за весь рейс посмотрел на него серьёзно, без обычной усмешки. И Кай вдруг понял, что старый пилот всё знает. О капсуле. О записи. О страхе. Знал и молчал, потому что настоящие космические волки умеют ждать, пока человек созреет для разговора.

— Ты инженер по капсулам, а не по двигателям. Если со мной что-то случится, ты доведёшь корабль до Марса. Если с тобой что-то случится, я не доведу. Усёк?

Кай хотел возразить, но Орсон уже выплыл из рубки, ловко отталкиваясь от поручней. Дверь за ним закрылась с мягким шипением.

Температура третьего контура росла. Кай смотрел на цифры и считал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Плохое занятие считать секунды, когда твой напарник в машинном отсеке. Секунды имеют свойство растягиваться в часы.

Он вызвал Орсона по внутренней связи.

— Орсон? Как там?

Тишина.

— Орсон, приём.

Треск помех.

— Орсон!

Кай бросился в машинный отсек, забыв про поручни, врезаясь плечом в стены узкого коридора. Больно. Плечо онемело, но страх за Орсона был сильнее боли.

Орсон лежал у открытой панели охлаждения. Вокруг него плясали красные цифры дозиметра — безжалостные, как приговор. Он чинил контур голыми руками, пока Кай ждал в рубке. Радиационная защита костюма не выдержала, или он просто не успел её активировать.

— Дурак, — прошептал Кай, подхватывая его под мышки и волоча к выходу из отсека. — Дурак старый. Почему ты не позвал меня? Почему?!

Он знал ответ. Знал и ненавидел его. Орсон не позвал, потому что берёг Кая. Потому что Кай был молодым, а Орсон старым. Потому что у Кая была Ньира, а у Орсона только фотография брата в нагрудном кармане.

В медотсеке Орсон открыл глаза. Кожа его уже начала краснеть. Радиационный ожог расходился от шеи к лицу, словно кто-то невидимый медленно наливал краску под кожу. Плохой признак. Очень плохой.

— Маркус, — сказал он. — Позови Маркуса.

— Он на Энцеладе. Я не могу. Связь не пройдёт через ретрансляторы, мы слишком далеко.

— Шагнись. Ради меня. Один раз.

Кай молчал. Орсон схватил его за руку. Хватка умирающего была неожиданно сильной, почти болезненной. Удивительно, сколько сил остаётся в человеке, когда всё уже кончено.

— Не шагайся, — сказал он, и в его голосе прорезалась прежняя твёрдость. — Я пошутил про «шагнись».

Кай смотрел на него, не понимая. Шутка? Сейчас?

— Лучше медленно, но собой, — сказал Орсон. — Это мой девиз. Запомни его. Обещай мне.

— Обещаю.

— И найди Маркуса. Скажи ему про вездеход. Скажи, что я не злился. Что я никогда на него не злился. Что это была просто игра. Что я любил его. Слышишь? Скажи ему.

— Скажу.

Орсон умер через четыре минуты. Кай закрыл ему глаза и долго сидел рядом, слушая, как стихает гул двигателей. Корабль дрейфовал в пустоте, аварийные системы перевели его в режим консервации энергии. В рубке стало тихо, как в склепе.

Кай сидел в кресле второго пилота и думал о том, что смерть — это не самое страшное. Страшнее забыть.

Он не шагнётся. Он полетит медленно. Как обещал. Как завещал Орсон — старый дурак, который полез в радиацию без защиты.