Czytaj książkę: «Точка невозврата»

Czcionka:

Одна бесконечная ночь на рукоделье

А задумаешься и понимаешь: как же сложно написать замечательное стихотворение о войне.

Чтоб по-настоящему тронуло за душу, но сентиментальным при том оно не было. И не давило на слёзные железы, подглядывая одним холодным глазком: заплакал читатель или ещё добавить луковой горечи и соли?

Чтоб было сделано безупречно, но чтоб та безупречность не красовалась пред тобой каждой изящной рифмой, осмысленным, актёрским, сбоем дыхания и ритма.

Чтоб за теми строчками слышалась вся предшествующая великая поэтическая военная традиция. Но при том чтоб вслух произнесённые эти стихи не выглядели на фоне Державина, Пушкина и Ахматовой как ребёнок на табуретке, читающий Деду Морозу.

И вместе с тем, чтоб верность традиции не делала эти стихи старообразными и потерявшимися во времени, как черновики Надсона.

В конце концов, стихотворение о войне – это не просто нечто ловко срифмованное. Чтоб подобные стихи писать – надо, знаете, совесть иметь.

Надо понимать, о ком, кому ты пишешь.

Надо в лицо этих людей знать, глаза их помнить.

Стихи о войне не имеют права быть написанными плохо, ссылаясь на то, что они «от чистого сердца». Если сердце твоё чисто – ну, скажи своими словами, прозой, не терзай язык. На нём до тебя такие люди писали стихи, в присутствии которых надо по стойке смирно стоять.

Видите, сколько всего нужно соблюсти, сколько всего нужно суметь, чтоб сложить всего-то 8, 12, 16 строк?

Это рукоделье, которому надо долго учиться.

Уча и сознание своё, и душу одновременно.

И здесь, в книге Наталии Тебелевой, соблюдено всё вышесказанное и даже больше.

Здесь достигнута та прозрачность и точность, до которой иным расти-не вырасти.

Такая чистая влага случается – на самой глубине. Такой чистый воздух – на самой высоте.

Растрогать нас непросто, но стихи Наталии Тебелевой – тот самый случай, когда через раз хочется заплакать.

Она сентиментальна? Не больше, чем песня «Синенький скромный платочек».

Должно быть, у неё так получается оттого, что перед нами поэт с большим сердцем?

Быть может, хотя, вы уж не сердитесь, в поэзии это всё не так важно.

Важно, что Тебелева – поэт безупречной хватки. Поэт с отличным глазомером. Строгий к себе поэт.

Она – умеет.

Она умеет так, что и шва не приметишь.

И это уменье – в самом высоком смысле посконно: оно сродни тому бабьему древнему дару, когда мужик с утра вставал, а глаз не смыкавшая хозяйка обшивала его (или их сына) – на бой (на свадьбу, на дальний путь). И поспевала так, словно не одна швея сидела при свете лучины, а сразу дюжина.

Тебелева снаряжает русского человека, русского мужика в самую трудную дорогу.

Снаряжает не просто словом: благословением и оберегом заплетённым, вшитым в золотые слова.

Когда я читаю стихи Тебелевой, иногда грущу: а жаль, что не было среди летописцев – русских женщин. Монахинь ли, княжон, ещё кого – неважно.

Быть может, мы расслышали бы в той дали ещё какие-то интонации, разглядели какие-то ещё краски.

Когда Тебелева пишет про Дебальцево, про Торецк, обращающийся в Дзержинск, про Купянск – я слышу древние и новые летописи, слившиеся воедино.

Я слышу женский голос такой силы, такого объёма, что он обращается в лазурь, в тёплый свет, в саму историю.

И ветры горький запах разносили.
И наполнялась духом вся страна.
И люди имя приняли – Россия,
В свои не помещаясь имена.

Захар Прилепин

«Уже стемнело, стелется по городу…»

Уже стемнело, стелется по городу
распаренный обманчивый покой.
В твою, такую ласковую, бороду
губами погружаюсь и щекой.

Ветра по-над листвой заверховодили.
Ты говоришь мне, что пора пришла,
чтоб защитить не только нашу Родину,
что началась война Добра и Зла.

По небу тучи, как шальные, мечутся,
вот-вот прольются – верного верней.
Ты говоришь, теперь у человечества
надежда на тебя да на парней.

Луна мигает сломанным светильником.
Встаёт заря и вся Святая Русь.
Не бойся, – говоришь, – вернусь
как миленький.
Да, миленький, я верю. Не боюсь.

«Здесь люди. Здесь, Господи, русские люди…»

Здесь люди. Здесь, Господи, русские люди.
Три бабки. Вдова – разродилась уже —
у печки, иначе ребёнка застудит.
Да дед со щенком на втором этаже —

сто раз говорили: в подвале спокойней,
а вместе, наверное, даже теплей.
Но нет же: видней со своей колокольни.
Хотя в одиночку поди уцелей.

Соловушки скоро затрелят под Курском.
Как жалко беседку – спалили дотла.
Здесь люди. Здесь люди. Здесь люди.
Зажмурься.
Недавно живые. Сегодня – тела.

А наши теперь наступают. Не плакать.
Мы давим фашистских взбесившихся гнид.
Есть книга. Она называется память.
Она не ветшает. Она не горит.

И сколько бы русским Господь ни отмерил
в той книге абзацев, в неё он занёс
и бывший подъезд, и пробитые двери,
и надпись мелками: «Здесь люди и пёс».

«Да он хотел-то, собственно, того же…»

Да он хотел-то, собственно, того же:
на вайбе в клуб, а после десяти
идти с девчонкой, на твою похожей,
и ровно те же глупости нести.

И чтобы забурлил бульвар осенний
и не кончался, сколько ни ходи.
А впереди суббота с воскресеньем.
И жизнь большая тоже впереди.

И в мыслях не бывало чернозёма,
покрытого неровным слоем тел.
Обугленных руин до окоёма
он не хотел. Смертельно не хотел

детей и стариков искать в подвалах,
ничком валиться в хляби октября.
Чтоб матушка Россия устояла.
Чтоб защитить какого-то тебя.

Здесь точка. Без морали неподъёмной.
Душа – потёмки, завтра – чистый лист.
Но вспомни. Поутру однажды вспомни.
И за него, как можешь, помолись.

«Тьма предельно сгустилась и вышла из тени…»

Тьма предельно сгустилась и вышла из тени.
На такую управу попробуй найди.
Темы нет ни одной для молчания с теми,
у кого безболезненно бьётся в груди.

Между «быть» и «не быть»
никаких промежутков:
знать – не знаешь, но чувствуешь
всем существом.
И поют километры подсолнухов жухлых,
и сплетаются трещины на лобовом.

В этой оптике – жизнь. Чем южнее, тем чётче.
Зеленее на встречке. Понятней слова.
А двойная сплошная – уверенный росчерк,
след на небе, где крылья заметны едва.

И всё чаще мелькают в окне лесополки —
лесополосы временно перевелись.
Супостата сбивает с дороги и с толку
разливанная Русь, чернозёмная высь.

Просто общий язык. Просто общая память.
Просто больно, и нужно управу найти.
Тьма уже начинает по краешку таять.
Дальний свет. М4. Две трети пути.

«Нас новый век раскачивал и гнул…»

Нас новый век раскачивал и гнул,
а вот сломить получится едва ли.
Нам нужно довоёвывать войну,
что наши деды недовоевали.

Она была возможна лишь в кино,
погребена под корешками книжек,
в другое время, в плоскости иной.
Но оказалась явственней и ближе,

сложней и проще, больше и страшней,
иглой кровавой свастику наметив
и волчий крюк на сгорбленной спине
безумного соседа по планете,

а память, словно памятник, поправ.
И стынет, стонет небо изумлённо:
«над Бабьим Яром шелест диких трав
и чёрные фашистские знамёна».

Живём, покуда чувствуем родство
с мальчонкой, там невинно убиенным,
расстрелянным за то, что у него
неправильная кровь текла по венам.

Что делать. Кто бы ни был виноват,
а победить должны мы по-любому —
пройдя дорогой выцветших солдат
из дедова военного альбома.

«Голосила, причитала, плакала…»

Голосила, причитала, плакала,
всё в плечо вцарапывалась мужнино.
Мол, бывало разное да всякое.
Мол, какой ни есть, но ты же нужен мне.

Не найдётся, что ли, помоложе ли,
здоровей ли, побогаче силами.
На печи лежать тебе положено.
Лампочку вкрутить давно просила я.

В добровольцы вынесла нелёгкая.
Что за блажь тебя захороводила.
В дальний путь, ей-богу, недалёкого
чем из дома выманила Родина.

Только жизнь хорошую наладили.
Только в завтра удочку забросили.
Кто тебя порадует оладьями
в этой вашей, что б ей, Новороссии.

…Думали сначала – перебесится.
Будто прям о бабах знали многое.
Говорят, уже четыре месяца —
медсестричка, где-то под Пологами.

«Истлела ткань смирительной рубашки…»

Истлела ткань смирительной рубашки,
и мир пошёл вразнос и на развес.
Кто по дрова отправился, кто в лес.
Хоть ноша и своя, а всё же тяжко.

Свободный выбор, сделанный невольно, —
кто пеший, кто на крыльях, кто ползком.
А колокол-то, колокол – по ком?
На камни разобрали колокольню.

И тут же кто-то первым бросил камень,
за ним второй – и вымостили путь.
Придёт пора собрать когда-нибудь
все эти камни голыми руками.

Кренится крыша, я за ней не еду.
Глотаю дым – не горек и не кисл.
И если мне дано постигнуть смысл —
то только свято веруя в победу.

«Как воздух свеж, как солнце светит ярко…»

Как воздух свеж, как солнце светит ярко.
Как славно, что и осень пережил.
И хлеб солдатский, пахнущий соляркой,
и пахнущие дымом блиндажи —
почти что дом, почти что тихий берег,
почти что рай, хотя и под землёй,
где тот, кто верил, что совсем не верит,
впотьмах сооружает аналой
из чистой, миром пахнущей фанеры
и будто хочет главное успеть,
пока покой ложится снегом первым
на справную походную мечеть.
А тем, кто в ночь получит номер триста,
средь сосенок, чьи куртки зелены,
стихи поют нарядные артисты
и пахнут, словно вечер до войны.
Как правильно, что воину неведом
сомнений вкус. Но жизнь до дна испей.
Исходит запах сладостной победы
от горечью пропитанных степей.