Przejdź do audiobooka
Главный редактор и вдохновитель
Лидия Икаева
Редактор Лидия Икаева
Иллюстратор Татьяна Балашова
© Михаил Икаев, 2024
© Татьяна Балашова, иллюстрации, 2024
ISBN 978-5-0062-6535-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Почему я издал эти рассказы? Десять лет назад я дал себе слово не врать никогда, разведя его с понятием «всегда говорить правду» по разным углам. Вот и сейчас я не хочу и не могу нарушить этот обет, отвечая на свой вопрос. Вижу две причины, и они банальны и стары как мир: это тщеславие и гордыня. Сложно судить о других авторах-любителях, но если не эти причины заставляют их выдавать в народ свои «нетленки», то почему они не сожгли их в камине?
Мне лично всю жизнь не хватало признания, и причина этого в далеком детстве. Все мои рассказы рождались из воспоминаний, вытащенных из глубоких недр моей памяти. И эти воспоминания мне нравятся, я люблю себя маленького и беззащитного и люблю все свои психологические крючки, или, как стало модным их называть, триггеры.
Конечно, мне очень неприятна критика, я даже боюсь ее, но понимаю, что она будет, и ожидаю ее в надежде проработать это гребаное тщеславие. Это как стать на площади со спущенными штанами.
Еще меркантильность. Я верю в перерождение души, в то, что душа на том свете может получать энергию только от живущих на Земле. Если мои рассказы будут читать мои дети и внуки, то смею предположить, что какие-то эмоции они будут испытывать, вспоминая меня, ну и мне что-то перепадет, наверное.
Ты никому и ничего не должен, ты ни в чем не виноват.
Ты – это я, а я – это ты.
Я всегда буду рядом.
Посмотри, какой я взрослый, большой и сильный.
Я тебя никогда не оставлю, ничего не бойся,
я всегда буду тебя защищать и оберегать.
Потому что ты – это я,
а я – это ты.
Разговор с самим собой маленьким
Дорога в детский сад из дома была всегда невеселой. Во-первых, потому, что по складу своему я был домашним мальчиком и покидал дом с неохотой. Во-вторых, дорога была долгой и утомительной. Мы с моей старшей сестрой Наташей ходили пешком, а сад находился, как мне казалось тогда, ну очень далеко. Сестра тянула меня за руку, она торопилась, чтобы не опоздать в школу к началу уроков, и вслух повторяла стихотворения, которые ей задавали на дом. Так было шесть раз в неделю. К пяти годам я знал все школьные стихотворения по программе до восьмого класса включительно. На одном из новогодних утренников дети рассказывали заранее подготовленные к этому мероприятию стишки, а я, как всегда не получивший ни одного четверостишия и не вошедший в число выступающих детей, сидел на стульчике рядом с такими же изгоями и наблюдал за представлением.
После окончания основного выступления Дед Мороз спросил, знает ли еще кто-нибудь стихотворения? Я подумал, что вот он, мой звездный час, и поднял руку. Дед был добрый и беспристрастный, в отличие от воспитателей, которые меня в упор не замечали, и позвал меня на середину зала. И тут я громко начал: «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ. Быть может, за стеной Кавказа укроюсь от твоих пашей, от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей!» – и поклонился…
Помню, что никто не аплодировал. Дед Мороз сказал многозначительно: «Спасибо, мальчик, а что ты еще знаешь?» Вдохновленный признанием, я еще громче заорал: «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой, мой грустный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюет под окном…» Здесь меня остановила воспитательница и сказала, чтобы я шел и садился на место.
В этом детском саду стихотворений для утренников мне так никогда и не дали и в центр зала больше не приглашали. Но я не унывал и продолжал пополнять свой стихотворный багаж в утренних походах с моей единственной и любимой сестрой.
Мои первые годы жизни прошли во Владикавказе. Отец был студентом Горского сельскохозяйственного института. Он иногда брал меня с собой на лекции, потому что мама работала, а в детский сад устроить меня никак не получалось. Наверное, благодаря моему академическому детству пацаны в бабушкином селе дразнили меня математиком.
Я сидел рядом с отцом в аудитории и шариковой ручкой рисовал какие-то каракули на тетрадном листе. Наши с отцом места были в первом ряду, а сзади нас амфитеатром поднимались ряды с партами. Чернила в ручке быстро закончились, я толкнул отца в бок и без слов продемонстрировал, что рисовать-то мне нечем. Отец повернулся к кому-то и знаком показал, что нужен карандаш или ручка. Тут же в нашу сторону полетел стержень с чернилами, отец ловко поймал его и протянул мне: «Рисуй!»
Конец пишущего инструмента был пожеван, держать его было неудобно, но писал он отлично, и я, усердно зажимая его между большим и указательным пальцем, продолжил художества на клетчатом листке. Преподаватель внимательно смотрел на происходящее в аудитории и сказал моему отцу, чтобы он остался после лекции.
Когда кончилась лекция, я остался сидеть за партой, а отец подошел к профессору, и они долго о чем-то разговаривали.
Мой отец учился в институте, когда ему было уже тридцать лет. За спиной у него были техникум, три года в армии, работа преподавателем в сельском профессиональном училище. Он готовил механизаторов для села, и в возрасте двадцати восьми лет он принял решение о поступлении в институт, который с двумя академическими отпусками окончил с отличием. В период отпусков отец работал на металлургическом заводе, копил вместе с моей мамой деньги, а потом продолжал учиться на дневном отделении инженерного факультета.
Отец закончил разговор с профессором, и мы вышли на проспект и направились к парку. «Пойдем, встретим маму с работы», – сказал отец.
Мне очень нравилось ходить по пешеходному мосту через Терек рядом с мечетью. В полотне моста были сделаны дренажные сквозные отверстия диаметром не больше среднего яблока. Когда мы проходили по мосту, отец каждый раз терпеливо ждал, пока я, сидя на корточках, брошу маленькие камешки в каждое отверстие и, глядя сверху, буду наблюдать, как они беззвучно падают в бурлящую воду. Потом еще некоторое время глядя в отверстие, как подзорную трубу, я наблюдал, как быстро внизу, мелькая пузырьками и мелкими пенными барашками, проносится вода. Отец стоял неподалеку, курил и наблюдал за мной.
…Мы стояли на заводской площади, и я, увидев маму, выходящую за вертушку проходной, рванулся с места ей навстречу.
– Ла, нам ректор обещал место в детском саду! – сказал отец маме.
Мама обрадовалась, подхватила меня на руки, подошла к отцу и обняла его.
– Ла, пойдем в зоопарк, Мишаньке жирафа покажем! – сказала мама отцу.
«Интересно, – подумал я, – маму мою зовут Галя, отца – Мурат, а он называет ее Ла, и она называет его Ла». Эти непонятные обращения моих родителей друг к другу я слышал не впервые, но в этот день я особенно глубоко задумался над этим вопросом.
– Ла, смотри, какой крокодил! – сказала мама отцу.
«Ну не могут же быть у них одинаковые имена», – думал я. Я предполагал, что у взрослых, наверное, есть и другие, кроме основных, имена и что, когда я вырасту, у меня тоже появится какое-нибудь второе имя. Но почему у них второе имя звучит одинаково, ведь моя мама – женщина, а папа – мужчина, и по логике у них не должно быть одинаковых имен. Ум двухлетнего ребенка не мог найти объяснений.
Через несколько дней, уловив момент, когда мы с мамой остались одни, я спросил:
– Мама, а почему вы с папой называете друг друга Ла?
Мама рассмеялась и ответила:
– Это наше с папой секретное слово. Ла – это первый слог в слове лапочка, и поэтому я так называю твоего отца, потому что он мой Лапочка.
– А почему папа тебя так же называет? – продолжал я.
– Потому что я тоже для него Лапочка, а чтобы окружающие не догадались, мы сокращенно называем друг друга Ла.
«Нравится мне это объяснение», – подумал я и очень довольный прижался к маме.
* * *
Мы с женой Лидой и внучкой Марусей в гостях у мамы. Сидим во дворе большого дома за столом, над нами свисают гроздья уже созревшего винограда. Уже десять лет как с нами нет отца. Мама печет осетинские пироги, жена заглядывает ей через плечо, пытается очередной раз понять секрет их приготовления, задавая вопрос:
– Мама, как у тебя такие пироги получаются? Я, как ни стараюсь, и близко не такие.
– У каждого свои секреты, свое настроение, Лидок, а чтобы такие получались, душу нужно вкладывать.
Лида посмотрела на меня и улыбнулась. Историю про то, что «душу нужно вкладывать», мы слышали уже не в первый раз, но это неизменно вызывало у нас улыбку.
Вышла из дома Маруся, в руках она несла магнитолу, а из колонок звучала песня: «Даже если станешь бабушкой, все равно ты будешь Ладушкой…» Мама, стоя у печки, услышав песню, начала пританцовывать ей в такт и подпевать. Песня закончилась, а мама продолжала петь, а потом тихо так сказала:
– Это наша с отцом любимая песня была. Мы ее вместе пели еще до твоего рождения, – посмотрела в нашу сторону и добавила: – И называли мы друг друга Лапушка.
На ее лице промелькнула едва уловимая улыбка, в ней были нежность, любовь, воспоминания и грусть.
Моим родителям выпала непростая и тернистая доля: непризнание мамы родственниками отца, бедная студенческая жизнь, воспитание троих детей в сложные времена тотального безденежья и отсутствия помощи со стороны родственников. Но ничто не могло помешать им прожить яркую и эмоциональную жизнь, полную любви. Жизнь, которая продолжается в правнуках, которая, как Терек, бурлит, падает с горных вершин, расстилается по степям, дает жизнь людям в долине и устремляется в мировой океан, принося в него свою любовь, свои воспоминания, свою душу.
Одно из мест жительства нашей семьи находилось рядом с кладбищем. Мне в то время было пять лет. Моим развлечением было наблюдать сквозь забор похоронные процессии (тогда хоронили с духовым оркестром). Бывало, что в один день их было несколько, ведь дорога на кладбище была одна, и проходила она метрах в десяти от нашего дома. Если взобраться на забор, можно было рассмотреть лицо покойника. Через некоторое время я знал, что в зависимости от цвета обивки гроба можно угадать примерный возраст усопшего. Вопросы смерти стали всплывать в моей голове регулярно именно в этом возрасте и продолжали терзать еще довольно долгое время.
Прожили мы в этом доме у кладбища около года. Потом родители мои получили квартиру в пятиэтажном доме в центре города. Однако наблюдения за последними путешествиями покойников не оставили мне шансов не думать о смерти. Особенно тоскливо становилось с наступлением темноты, когда родители укладывали меня в кровать и выключали свет. Я укрывался одеялом с головой – так было не очень страшно. Мысли о том, что и меня когда-нибудь так же, как и тех мертвых людей, понесут на кладбище и закопают, вызывали тоску, сводившую челюсти, жалость к себе, понимание несправедливости мироустройства. И осознание того, что я умру, а солнце будет по-прежнему светить, что деревья будут шелестеть листьями, что будут идти дождь или снег, что будут создаваться новые мультфильмы, а я их никогда не увижу, что вся природа останется, а меня не будет, запирало горло, и слезы горести текли по моим щекам, и с мыслями, что мир несправедлив, я тихо засыпал.
Но утром все менялось. Свет побеждал темноту, тоска уходила, и жизнь была прекрасна. Я даже пытался специально завести себя в такое состояние, в каком находился ночью, но ничего не получалось. Мир был веселым и жизнерадостным, интересным и увлекательным. Я был счастлив. Но с наступлением ночи все повторялось. «Мир несправедлив, меня когда-то не будет, как с этим жить? Может, есть какой-то выход? Может, когда-нибудь изобретут специальные таблетки от смерти, и я буду жить всегда?» – так думал я, пятилетний мальчик, каждую ночь.
Однажды утром в выходной день, проснувшись, ощутив себя снова счастливым и пользуясь тем, что отец был дома (а это случалось крайне редко, он был инженером-хлеборобом), я пошел в родительскую спальню, где на кровати, закинув одну руку за голову, лежал отец, в другой руке он держал газету. Отец перевел свой взгляд с газеты на меня и так вопросительно кивнул головой.
– Папа, а ты не боишься умереть? – без какой-либо подготовки спросил я.
Помню, что ответил отец не сразу. Он отложил газету, повернулся на бок, так, что его лицо оказалось напротив моего лица, и тихо так, но уверенно сказал:
– Не боюсь. Все люди умирают. И я когда-нибудь умру. Так Бог устроил мир.
Я сказал:
– Понятно.
Развернулся и вышел из спальни. Я долго думал над тем, что сказал отец, а когда наступила ночь и снова пришли мысли о несправедливости бытия, я вспоминал слова отца и его уверенность, но мне не становилось легче от этого. Я не хотел, чтобы умирал мой отец, моя мама, мой брат и сестра, а больше всего я не хотел умирать сам. Но наступало утро, и жизнь просыпалась, темнота уходила, а вместе с ней уходили и мысли о смерти, о несправедливости.
Слово «Бог» я впервые услышал от моего отца, но объяснять мне, кто это, он не стал. Это были времена атеистов и коммунистов. Мой отец не был атеистом, но он был коммунистом. Его немногословность о Боге оберегала нашу семью от возможных проблем.
Сейчас мне пятьдесят пять лет, у меня пятеро детей, две внучки и внук, но я никогда не забуду удивленный взгляд отца и только могу представить его реакцию и эмоции, когда он услышал мой вопрос о смерти. Почти каждую ночь в детстве и отрочестве по моим щекам текли слезы от мыслей о том, что мир несправедлив. Сорок лет я искал ответ на этот вопрос. Сорок лет, почти каждую ночь, я думал об этом.
* * *
И вот в судьбу врывается она,
в слезах и розах трепет и порыв…
…Ее послал мне Всевышний. Она так просто и обыденно сказала:
– А разве ты не знаешь, что душа не умирает? А тело – это скафандр, временное пристанище для души. Когда умирает тело, душа рождается в другом теле. Реинкарнация.
– Так все просто? – спросил я.
– Да! – сказала она.
Она, посланница небес, стала моей женой. Я благодарю Бога за нее. За ее простой вопрос при первой встрече и за ее ответы, которые слышу каждый день и хочу слышать во все времена и во всех жизнях.