Czytaj książkę: «Язык Ветра. Элео», strona 5

В сладости момента он принялся изучать внешний вид музыканта: тонкие, стриженые кончики волос, доставали до плеч и были ухожены: расчёсаны и блестели. А лицо, было лицом зрелого юноши, которое наверняка привлекло бы много девушек, не будь он самодуром. Одевался он небедно, скорее неопрятно, или даже смешно, ведь вся одежда на нем была какой-то несуразной и потрёпанной, подходящей больше для выступлений на рынке. Позже Леден откровенно признался, что ещё не встречал людей, одевающихся так убого. Беда внешнего вида юноши заключалась не в потрёпанном состоянии туники и разноцветных брюк, что для здешних краёв вообще-то считалось обыденностью, а в голубом кусочке ткани, что огибал торс по диагонали, которым он позже перевязал свои штаны, как ремень, только вот с узлом на боку. Этот дорогой льняной материал голубого цвета вкупе с прочей одеждой, пестрящей в бледно-синих, бледно-красных тонах, выглядел как-то не к месту.А может и наоборот, может, это как раз таки вся его одежда была не к месту под эту тряпку, – подумалось вдруг Лелену, отчего он злорадно ухмыльнулся.

С большими усилиями, потраченными на заданную себе задачу: объяснить и придать смысл вкусу музыканта, Леден все-таки смог составить своё окончательное впечатление о нем.Дурачок, что с него взять.

– Я посмел предположить, что экзотическая Йиви в опасности, но, раз ошибся, приношу свои извинения, – он драматично опустился на колено и склонил голову.

Всё, что он делал дальше, да и делает всегда, выглядело, выглядит и, вероятно, будет выглядеть драматично, словно он сбежал из театра и доигрывает роль всю свою жизнь.

– Экзотическая Йиви? – наклонившись к девочке, переспросил Леден, на что та пожала плечами, словно сама не понимает смысла такого обращения.

– Это просто Эбвэ. Будешь у нас чаще, привыкнешь к нему.

– Эбвэ? Значит, так его зовут?

Эбвэ, потеряв возможность представиться первым, испытал горечь унижения, но стоило теме разговора поменяться, как он тут же об этом забыл.

Разгорячилосьмужское общение, так он это назвал после того, как новый посетитель таверны попросил Йиви принести ему какой-то неизвестной выпивки, вырвав тем самым её из беседы.

Капля кофе, спрятавшаяся на боковой плоскости недавно вытертого стола, с провокацией комариного укуса, упала, испачкав ляжку Эбвэ, после чего он чуть было не поднял такой сыр-бор вокруг, что Йиви чуть ли не сама лично была готова выкинуть его прочь из заведения. А произошло так, потому что самодур-сердцеед добивался якобы на правах посетителя и хорошего к нему отношения, от Йиви, чтобы та обтёрла его штанину полотенцем. Ситуацию урегулировал Леден, который обличил юношу в девиантном поведении. Он вдобавок пригрозил честным поединком, обозначив раз и навсегда свою просьбу –не болтать попусту.

Эбвэ насторожился и впредь тщательнее думал, прежде чем говорить что-то. А говорить что-то было необходимо, потому что, как выяснилось, у него совсем не было друзей среди простолюдинов. Единственная причина, по которой он приходил в таверну, – это удовлетворить свои социальные потребности. Для Ледена же это стало великолепным способом прояснить все тайны. Острым взглядом он сопровождал любые речи Эбвэ до тех пор, пока не прояснилась ещё одна важная деталь. Эбвэ жаловался на свою жизнь, которая отняла у него отца ещё при рождении. Тот ушёл из семьи, потому что родившийся мальчик был началом предзнаменований злой судьбы, что предсказала гадалка ещё в молодости. В процессе того, как Эбвэ объяснял, что после ухода отца и до появления отчима они с матерью плохо жили, Леден задал вопрос, дабы прознать, чем же было обусловлено ухудшение качества их с матерью жизни. На что получил ответ и разгадку тайны, зародившейся ещё вчера в гостинице.

– Так ведь у мужчины больше возможностей заработать лепту, чем у ребёнка и женщины.

Именно слово «заработать», а после подробного разъяснения и слово «лепта» стали ключевыми в этом предложении.

– А как можно зарабатывать лепты? – с большим интересом спросил Леден.

– Да как-как… Трудишься, а люди тебе платят.

– То есть для того, чтобы мне иметь больше возможностей в городе, я должен работать, – вдумчиво проговорил Леден, на что Эбвэ, попивая его кофе, кивнул. – Но в таком случае, что именно значит трудиться?

– Я скажу тебе. Вот что ты умеешь?

– Я могу готовить еду, – задумчиво сказал Леден.

– Нет, поваром ребёнка никто не возьмёт. Что ещё?

– Ну… Ещё люблю садово-парковое искусство. Как насчёт этого?

– В таком труде народ нашего города не нуждается. Хотя… есть у меня дружище богатый! Но у него уже есть дворецкий. Да и присваивать земельную территорию запрещено, кому-то без связей в сенате нельзя иметь имения. Так что вряд-ли кого-то ещё отыщем. А парков тут нет и никогда не будет, покуда власть не сменится, – презрительно закончил Эбвэ. Леден на мгновение почувствовал в собеседнике нотку зрелости и разума, после чего признал, что парень странен не оттого, что глуп, а, вероятно, потому что ищет способы привлечь к себе внимание – и это уже совсем другое дело.

– А правительство, это… – протянул Леден, в надежде, что собеседник правильно поймёт его незнание и разъяснит новое слово.

– В первую очередь – это сенатор, – сказал Эбвэ и повернул резким движением голову в бок, прижав подбородок к груди, и прошептал, – будь он проклят.

Дальше Эбвэ продолжил в своей особо серьёзной манере разъяснять устройство власти в местном городе и в совокупности во всех остальных окрестностях Западных земель. Сказав, что сенатор овладел почти всей Западной землёй, Леден пришёл в негодование, и сперва не верил его словам, ведь из того, чему его учили в поместье, складывалось впечатление, что эти земли управляются монархами, что политический строй в них исключительно феодальный, а о сенате или автономных округах ему никто никогда не говорил. Однако само существование города Жезэ, стало тем фактором, который помог ему согласиться, что правда не на его стороне.

Эбвэ говорил, что феодальный строй был разрушен окончательно не так давно, когда последние монархи были искоренены. Леден полагал, что речь идёт о семье Джустизия, и оказался прав, но верилось в это с трудом, потому что его представление мира было иным. Принять было сложно, однако нужно, то, что десятки оборотов назад – временной срок, который Ледену предстоит прожить ещё не скоро – начался геноцид монархов. В этом Западная Республика и приспешники из Равенства преуспели до такой степени, что смогли искоренить все крупные монаршие семьи на Западе.

– И что же ты хочешь сказать, – напористо поинтересовался Леден, – что нету ни единого монарха на континенте? А как же одиночки или, скажем беглецы? Разве можно полагать, что монархи жили только лишь в крупных семьях?

– Не знаю, но шотерия в этом вопросе сравнивает их со скотом, который никогда не отбивается от стада.

– Шотерия – это ещё что? – поинтересовался Леден.

– Это та же лохеия, только шотеры не воюют, а следят за порядком в городе.

– Понятно, значит, они местные царьки… И тебе нравится такое положение дел? – скрывая злобу, спросил Леден. Он осознавал, что от Эбвэ веет крепким перегаром недовольства, поэтому напрямую вынудил того высказаться. Эбвэ повёлся на провокацию и начал поносить власти, на чем свет стоит.

– Думаешь, кому-то это вообще нравится? Знаешь, сколько беженцев нас потревожило с последним геноцидом? Наш город сам по себе не большой, а они, человек двести, заявились сюда, молздрасти, хотим себе дома, да покраше. А работнички среди них были вроде тебя, то повара, то кусторезы. От этого сейчас весь город на комендантский час посадили, после наступления нуарета жители должны по домам сидеть, а если шотеры заметят кого на улице, отправят в Маар, на каменоломни. Всё, потому, что сенат боится бунтов, кто знает, что от новеньких можно ждать. И так всегда. Каждый раз вместе с новым геноцидом наш город потрясается какой-то ерундой, предыдущий геноцид вообще принёс нам смертную казнь.

– Смертную казнь?!

– Наказание, которое лишает жизни людей.

– Ты хочешь сказать, что стражи порядка, убивают людей, которых должны защищать?

– Убивает, ещё и называет это «урегулированием беспорядков». Сейчас самое тяжкое преступление, влекущее страшнейшие мучения – агитация монаршего строя. Каждый, кто предпочитает монарший строй, является потенциальным зачинщиком беспорядка, поэтому с большой вероятностью его придадут под трибунал.

– Так вот почему про королевскую гвардию никто не хотел со мной разговаривать.

– Ты пробовал говорить о гвардии? – испуганно спросил Эбвэ.

– Да, пытался, а это плохо?

– Смотря с какой целью интересуешься. Хотя, думаю, люди у нас запуганы так сильно, что не станут разговаривать об этом ни в каких случаях.

– Ну а ты, почему же так откровенно выкладываешь мне своё мнение? Может, ты видишь во мне врага закона и намереваешься вывести меня на чистую воду?

– Да, по тебе видно… буквально с лица читаю… Не думаю, что наша политика тебя успела впечатлить. Ну, ты же из беженцев?

Леден насторожился и старался не показать ни одной из всех тех эмоций, что его физиономия знала. До ясного выяснения того, плохо ли быть беженцем или нет, ему хотелось отмалчиваться. Эбвэ настоял и прояснил вопрос, объяснив, что имеет в виду, что ему кажется очевидным, будто Леден не местный, а значит, беглец из ныне покойной семьи Джустизия.

Фактически это было так, но он не прибыл сюда организованным караваном, которым добирались прочие, а значит, и не был знаком ни с одним человеком, из фактических беженцев, что могло указать на его самостоятельное прибытие и вызвать излишние вопросы, которых сейчас нужно было избегать.

– Я почему спросил, – навязчиво продолжал Эбвэ, – насколько мне известно, с последними беженцами орден поступил крайне жестоко. И потому, на редкость для нас, от вас приехали люди, особенно недовольные нынешними порядками. Так что, если ты из их каравана, думаю, могу поделиться с тобой своим негодованием. Всё равно совсем скоро, и ты станешь запуганным молчуном, или в противном случае просто будешь казнён. А хейлель с ними, с плохими новостями, давай лучше дыру внутри заполним песнями! – голосом, истерзанным какой-то взрослой манерой, проговорил Эбвэ и вопреки желаниям Ледена стал играть на банджо и петь песни, которые воодушевляли вновь прибывших посетителей таверны, но не Ледена.

Глава 11. База и первые монеты

Переждав самое солнечное время солсмены в заведении, Эбвэ вознамерился отправиться на окраину города в поисках музы. Ледену не нравилось то, что ему пришлось пойти за ним вслед, потому что Эбвэ был своенравен и болтлив. Однако тот сказал, что знает одно место, где Леден сможет остаться жить до тех пор, пока не обретёт достаточно денег для того, чтобы снимать своё жилье.

За поворотом от таверны была центральная площадь, где прямо из-под огороженного круглого бассейна извергался водяной столб.

– Это фонтан, – заключил Эбвэ.

Обойдя его, взору открылось, как на другой стороне площади возвышается пятиметровая фигура бронзового мужчины в мундире, на груди которого красовались медали.

– Это статуя сенатора, её в связи с недавними нововведениями ввезли в центральные площади каждого города, входящего в политический союз, – прояснил Эбвэ.

Он вёл своего нового товарища по самым красивым местам города, для того чтобы отныне и навсегда доказать, что его родина, отнюдь не захолустье. Ведь последние беженцы именно так окликали это место, сравнивая с пышной архитектурой замка Вэнто и ландшафтом садов имения Джустизия.

В малолюдном квартале на окраине оказался старый завод, заросший растительностью. Дверь главного входа была завешена цепями, на замках которых было выцарапано «Реконструкции не подлежит». Они попали внутрь, забравшись по ветке массивного дерева на балкон второго этажа, и спустились по внутренней лестнице. Под поваленными колоннами в холле, по словам Эбвэ, если раскопать глыбы, была лестница под землю, по которой можно было выйти в лабиринт подземных ходов, который использовался работниками ещё при функционировании предприятия.

Идя по длинному коридору, Ледену пришлось дышать через рукав, из-за назойливого запаха старой извёстки, исходящего от осыпавшейся отделки стен. Солнечные лучи просачивались через щели между доской, которой были забиты все проёмы, выходящие наружу. Пройдя вглубь, послышался запах жжёного керосина, а чуть погодя они и сами стали его распространять, подобрав, уже в потемневшем коридоре, лампу и зажёгши её.

– Вот, тут ты можешь жить!

Эбвэ провёл Ледена в комнату, не сильно обширную, но и не маленькую. Леден осмотрелся. Сразу обратил внимание на привилегированное место в центре комнаты, где стоял выцветший красный диван, вероятно, который раньше принадлежал богатенькой семье, но после изнашивания обрёл новую жизнь в этом месте. На противоположной стене была панорама с выходом на заколоченный доской балкон. Слева каменная печь, подсоединённая странным образом к камину, а справа ряд деревянных полок и сундуков.

Сравнивая со своим родным жильём, это помещение казалось Ледену маленьким и каким-то грустным. В то же время юноша вспоминал и голую землю, куда они с Элео подстилали мешки, набитые шерстью, на которых спали, где придётся. Думая об этом, невольно забывались все изъяны, уже теперь диван казался по-настоящему удобен и красив, а прочая старинная мебель, которой здесь было крайне много, мерещилась верхом мечтаний.

Пёстрые, заросшие паутиной шкафчики пугали своей готовностью ко всем случаям жизни. Внутри них на протяжении целых пяти десятков солнечных смен Леден и Элео находили всевозможные предметы: наборы фарфоровой посуды, десятки различных стопок книг и рукописей, самовар, и даже как-то раз, ручной харов – огнестрельное оружие небольших размеров.

Это случилось одним ранним нуаретом, когда Леден вернулся на базу, а они именно так прозвали это место, потому что для «дом», язык ни одного, ни другого не поворачивался, и стал искать вторую часть романа, который так поглотил его в свой мир, что за последнюю солсмену не дал сомкнуть глаз. Он выдвинул какой-то шкафчик и вместо книги нашёл ручной харов, который лежал в красном бархате с пятью запасными барабанами, девятью комплектами патронов, запасной рукояткой, внутри чёрного, обшитого кожей чемоданчика. Утаив свою находку от Элео, с тех самых пор, Леден всегда носил при себе тот харов. Он говорил себе: «Мало ли что случится», – однако сам понимал, что случиться может только то, что их с Элео раскроют и предадут в руки сената.

Сенаторская паранойя, как называл её Элео, зародилась в Ледене ещё в первые смены их пребывания в городе. Казалось, все вокруг презирают монарший строй, однако не было понятно, есть ли кто-то, кто бы был доволен нынешним правительством. Система ценностей жителей города не была понятна ни Элео, ни Ледену. Больше всего здесь ценились медные чеканки, с высеченным портретом сенатора на одной стороне, и числом себестоимости с другой. Однажды Леден даже услышал историю о том, как мать отдала в рабство свою дочь ради таких монет. Очевидно, что и еду нельзя было раздобыть без монет, поэтому в какой-то момент Ледену пришлось работать.

Ещё в первую рабочую смену он повстречал на улице своего старого знакомого, Лари. Во времена жизни в поместье Лари не раз встречался с Леденом, однако они никак не были связаны или знакомы. Через некоторое время Леден повстречал ещё троих знакомых на площади у фонтана, они тоже с ним поздоровались и перекинулись парой фраз, заставив почувствовать себя как бы в экстремальной ситуации.

– Ты ведь тоже из замка Вэнто? Как там тебя… Ты же повар, кажись.

– Точно-точно ты постоянно хвостиком ходил за Донэхом.

– Почему-то я не помню тебя в нашем караване. А с кем в повозке тебя везли?

Отделавшись от подобных вопросов неоднозначными ответами, Леден получил свежую порцию негатива в сторону монархов.

– Ну, мы рады, что ты все-таки оставил этого предателя Донэха.

– Да. Знаешь сам, где бы ты сейчас оказался, будь ты на его стороне.

– И всё же, толковый ты парень, раз примкнул к повстанцам тогда. Надеюсь, ещё увидимся! – они попрощались и ушли, оставив Ледена один на один с оглушающим стуком сердца.

С тех пор, Элео не появлялся на улицах города. И уж тем более не было речи о том, чтобы ему идти работать. Иначе Лари или кто-то из нынешних беженцев и бывших повстанцев, мог бы узнать его, ведь как-никак Элео не просто кровный родственник монарха, но прямой наследник семьи, а значит, его лицо знало все поместье. И ещё это значило, что он несёт в себе огромную угрозу для политики сенатора и Равенства.

Чего только не приходило в голову Ледена, когда тот думал над всеми возможными исходами событий при таком раскладе.Ну отдадут его шотерам… Пускай даже та передаст его прямиком сенатору, как говорят. И что сенатор будет с ним делать? Казнит? Зачем же тогда его вести прямиком к сенатору, а не лишить жизни на этапе поимки? Неведение только подогревало в нём страх, а тот вынуждал постоянно держать глаз и ухо востро, чтобы не сболтнуть лишнего, чтобы сохранить жизнь и Элео и свою, как сообщника монарха.

Эбвэ устроил Ледена работать подсобным рабочим на крупный строящийся объект. Находясь по сто тридцать градусов каждую смену в компании работяг, которые бесцеремонно заводили конфликты и бранились даже на обеде, Леден ощущал такой сильный дискомфорт, что каждое зарено, идя на работу, проклинал свой характер, за податливость в рабочем процессе.

Несмотря на то, что его мировоззрение было сформированным и закалённым с детства, все-таки витающее вокруг недовольство монаршим строем, понемножку оказывало на него свою дозу влияния, смену за сменой. Конечно же, сам Леден никогда не выражал негативного мнения в сторону монархов, да и он вообще старался никогда не говорить о политике, однако при этом и не останавливал других, когда те поносили монархов. От этого волей-неволей, сомнения или чего похуже прокрадывается в голову человека, может, не сразу, но тем хуже, чем дольше тянется такой процесс.

На фоне своей отстранённости от общения с другими рабочими Леден стал изгоем. Однако за счёт того, что он качественно и ответственно выполнял доверенные ему задания, он возымел уважение прораба и, по слухам, даже начальника стройки. Рабочие не любили его ещё и за то, что, выполняя свои задания, Леден проявлял, по их мнению, лицемерное добродушие и предлагал помощь квалифицированным специалистам всякий раз, когда только мог, забывая, что сам, вообще-то, лишь подсобник. Тем самым он, по их мнению, проявлял пренебрежение к опыту взрослых людей, трудящихся в своём ремесле задолго до его рождения.

Самый сокрушительный удар для коллег Ледена был нанесён, когда они узнали о его дружбе с Эбвэ, который после рабочей смены ненароком зашёл навестить его прямо на строительную площадку. Как оказалось, Эбвэ был сыном новой жены начальника стройки, а значит, имел влияние, но неизвестно какое, и поскольку никому не нужны были лишние проблемы, с той солсмены Ледена просто обходили стороной, спрятав своё злорадство и только в мыслях желая ему бед.

Прохладный нуаретний ветер остужал Ледена, после тяжёлого рабочего дня. По пути на базу он подсчитывал зарплату, выданную перед долгожданным выходным.Семнадцать медяков за сто тридцать пять рабочих градусов. Сколько ещё мне придётся работать за еду и воду?

В ту смену его привычный маршрут был изменён, так как в проулке велись какие-то там работы. По словам прохожих, перекладывали тротуар и прокладывали маршрут для нового энергопровода. Поворачивая за очередной угол, Леден неожиданно споткнулся. Медяки разлетелись в разные стороны, а настроение ухудшилось как никогда. Отряхивая с себя пыль, прежде чем собрать заработную плату, он презрительно оглянулся на причину своего крушения: по земле от края дома справа налево тянулась толстая медная труба. Собирая медяки, он обнаружил у основания домика, куда врезалась труба, большое количество параллельно тянущихся, узких труб, которые расходились по фасаду здания, укрепляясь кронштейнами.Водопровод? Тогда зачем эти мелкие трубы? Может газопровод? – размышлял он. – Но откуда в городе без монархов возьмутся энергии, способные давать подачу пород из недр земли? Разве есть и другие способы для транспортировки ресурсов?

Обойдя главную площадь, он проводил взглядом таверну, где познакомился с Эбвэ и загадочной южанкой. С момента знакомства он несколько раз ещё навещал её, но всегда нехотя, потому что у занятой официантки не было времени на поболтать по нуаретам, и единственный возможный вариант для встречи был зареном в выходной Ледена. Однако возможностью отдохнуть работяга разбрасываться никогда не решался.

Юноша обрушился на диван, одаряя подушку своими усталыми стонами.

– Будешь травник? – спросил Элео, который зашёл в комнату с подносом и двумя чашками горячего травяного напитка.

Реакции не последовало. Элео пододвинул столик, который они сами сделали из старых пней и досок, на них поставил поднос, и сел на кресло напротив.

– Леден, ты, наверное, сильно устал?

– Наверное, – послышалось неразборчивая речь от уткнувшегося лицом в диван мальчика. Элео размешал свой напиток палочкой и приступил трапезничать.

– И ты попей, эти травы работают, как успокоительное средство. Тебе должно стать легче.

– Легче? – спросил Леден, поднимаясь от дивана.

– Да.

– Легче, чем что? Легче, чем тебе? – негодуя, Леден взял чашку и осуждающе посмотрел на товарища.

Элео понимал, что такова правда, с которой ничего не поделать: он живёт налегке в сравнении с другом-работягой. Однако Леден упустил факт того, что в отличие от него, Элео попросту не может показываться в городе по ясным на то причинам.

В то время, пока Леден с большим трудом добывает им на пропитание, Элео только и приходится, что заниматься самопознанием и исследованием мира через долгосрочные погружения в королевскую лозу. Элео не чувствовал себя виноватым в том, что не работает, а даже, наоборот: Леден сам сказал ему, чтобы тот не выходил на улицу. Но когда на стройке выдаётся особенно сложная смена, Леден иногда может вспылить и сказать что-то подобное.

– Я бы хотел тоже помогать тебе, нам, но… – обронил Элео.

В нависшей тишине послышались звуки похлёбывающего у губ горячего напитка. Элео хотелось сделать что-то большее, но единственное, чем он мог заниматься, не выходя наружу, это уборка базы и погружения в королевскую лозу. Леден прервал тишину извинившись.

– Я это сгоряча.

– Я и сам понимаю, что до сих пор ни на шаг не приблизился к разгадке того, где можно разыскать гвардию, – сожалеюще сказал Элео.

– Не понимаю я, как работает лоза, – бросил в воздух Леден.

Какое-то время они молча продолжали трапезничать, пока Элео не ухватился за мысль и не переспросил, что именно тот имеет в виду.

– Вот если только ты можешь погружаться, – пояснял Леден, – то давай будем считать, что это и есть твоя работа: каждую солсмену искать что-то, что бы помогло нам определиться с нашим дальнейшим путём.

Элео потупился в пол и издалека начал тему, что уже множество раз Леден отвергал:

– Лед, все, как и раньше. Лоза говорит мне, что мы должны продолжать путь. Ты же знаешь…

– Долго работать на этом месте я не смогу и не собираюсь, поэтому нужно что-то предпринимать, – возразил Леден сам себе. – Однако сейчас слишком рано куда-то идти, – он стал выкладывать из своего рюкзака продукты на стол. – Я купил морковь и ещё лук. Кстати, в этот раз на лавке у дедули, больше не продавалось тех книг. Наверное, кто-то выкупил их.

– Жаль, ты ведь так сильно хотел прочитать эту серию, – дежурно ответил Элео.

– Ничего. Жанр популярный, что-нибудь похожее найду в нашей библиотеке. Завтра у меня выходной. Мы с Эбвэ хотим навестить ту девочку в таверне. Думаю, за тридцать – пятьдесят градусов у меня получится собрать нужную информацию, и я вернусь домой, на базу.

– И вновь жаль, что меня с вами не будет. Я бы хотел пообщаться с кем-нибудь.

В голосе Элео читалась крохотная боль, которую он старался не выпячивать. Проницательность Ледена уловила её, однако не было ясности, что с этим делать. На том и замяли.

– Тебе лучше быть здесь, так будет безопаснее, – проговорил Леден, ровным тоном, каким обычно говорят формальные вещи, и без того понятные для всех.

После ужина, Элео принялся за погружение в королевскую лозу, приняв соответствующую сидячую позу, а Леден растворился в диване, погрузившись в свою лозу, называемую сном.

Перед тем как сознание ушло в плавание, он много думал о монархах из поместья, о ближних и дальних родственниках Элео, которым подчинялись силы природы. Леден думал конкретно над тем, что если сама природа повинуется им, то, может быть и вправду их правящая верховная позиция, совершенно естественна.Ведь нам, материалистам, не подвластно без искры зажечь пламя, или без огня разогреть воду, мы не можем вылечить рану без лекарств и времени, а они могут. Они могут и с животными общаться, и животные их любят больше, чем нас, они ведь их в прямом смысле, слушаются. Не для всех же людей это должно быть естественно, –такими мыслями Леден защищал себя от бури сомнений, накатывающей на него с каждой новой солсменой пребывания в коллективе рабочих, бури, пытавшейся сломать его мировоззрение и не дающей покоя уже долгое время.

А что, если нас всё-таки поймают? Что сделают с Элео? А что со мной станет? Я же потенциальный сообщник. А вдруг он и вовсе не монарх? Между прочим, кроме погружений в лозу он больше ничего не умеет. Кстати, интересно, почему же тогда я решил за ним следовать, раз он такой жалкий…

Какое-то острое чувство пронзило естество Ледена. Оно будто говорило об измене самому себе. Вместе с ним прильнуло возмущение и нежелание развивать такую цепочку мыслей.

Что за ерунда! Элео – мой единственный поводырь. Я должен дождаться момента, когда он повзрослеет и стану ему служить верой и правдой. Но вдруг он потерял не только память, но и все навыки лийцура?

– Смотри, Леден, – восторженно зазвучал голос Элео, Леден обернулся в окно, уже было темно,должно быть, лунь. – Смотри, я понял, кое-что!

– Что же? – спросил сонный Леден, протирая глаз.

– Я не знаю, как это называется, но смотри!

Элео присел на корточки возле камина и провёл правой рукой над старыми углями. Восторга в его глазах было немерено, а Леден раз и навсегда зарубил где-то у себя в памяти, что Элео подлинно монарх, за которым ему хочется следовать всю свою жизнь: старые угли, которые ещё нуаретом исчерпали свои свойства, вдруг вспыхнули таким пламенем, которое, столбом вышло из верха дымохода. Оно не только вспыхнуло, но и продолжало гореть, заполонив все пространство камина внутри. Можно было только гадать, насколько длинный язык пламени выглядывает с верха трубы, на крыше.

– Ты сделал это…

Леден впервые за долгое время вновь отдался внутреннему призыву, что сопровождал его всю жизнь. Призыв к принадлежности и подотчётности своей святыне, своему поводырю, своему монарху. Из поколения в поколение такой внутренний призыв сопровождал его предков и был отличительной чертой всех материалистов. И вот, в этот момент, внутри Ледена была поставлена судьбоносная точка отсчёта, начиная от которой он будет идти дальше без доли сомнения, полностью уверенный и верный своему монарху, пусть ещё не совсем зрелому.

Хоть и были сомнения в истинности и естественности монаршего строя, Леден хорошо помнил и придерживался учению монарших доктрин, прописанных в Иурисе, и те идеалы, подтверждение которым находил глубоко у себя в нэфэше.

Ещё с момента их первой встречи с Элео, он почувствовал к нему необъяснимую привязанность, которая заставляла закрывать глаза на многие недочёты, что по отношению к другим людям, он с большим трудом прощал: начиная от нарушения своего личного пространства, заканчивая, бестактным поведением. Оправдание большинству промахов Элео Леден находил в том, что его друг лишился памяти, поэтому казалось очевидным, что какое-то время он должен проявлять к нему понимание и поддержку.

Глаза монарха отражали пламень камина. Леден понял, что это тот самый момент, когда Элео сдвинулся с места. Использовав свой монарший потенциал, он смог создать столб пламени, который поражает своими масштабами. Для самого же Элео это мало, о чем сказало.