Czytaj książkę: «Журнал «Юность» №01/2026»

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Ксения Аксёнова

Родилась в Липецке, окончила ЛГПУ имени П. П. Семенова-Тян-Шанского, доцент кафедры английского языка ЛГПУ. Переводчик, кандидат филологических наук. Стихи публиковались в журналах «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Кольцо А», «Урал» и других.

В «Юности» публикуется впервые.

ПЕСНЯ СУМЕРЕЧНЫХ СОВ

* * *

 
Антикварная лавка распахнута
моего словаря трудового:
фрески, фески, пузатые шахматы,
слово мертвое, слово живое,
пища просто и пища для разума,
льнущий облаком свет невечерний
к витражу, ночнику одноглазому,
к потолку из теней или терний.
 
 
Заходи, посетитель, не мыкайся,
хрупкий, словно кузнечик древесный.
В этой лавочке накося выкуси
сор словесный и сюр бессловесный,
корень зла и природу неверия —
все, что знаю об этих материях.
 

* * *

 
Жадной воде несу
вязкие мысли впрок,
чтоб не плутать в лесу —
в дебрях своих тревог.
 
 
Лягу на дно травой,
буду ничком в реке
прятаться с головой
от голосов в башке.
 
 
Съешь их скорей, вода,
спрячь в животе своем,
но не верни туда,
где я с собой вдвоем.
 
 
Где я себя учу
пряником и кнутом,
где я за все плачу
вязким ночным стыдом.
 

* * *

 
На свободу я проник
сквозь земли сырой разрез.
Вижу бдительный тростник,
непролазно цепкий лес.
Различаю голоса
певчих птиц и воронья,
что глядят во все глаза,
не моргая, на меня.
А на небе неба нет —
желтый жар над головой…
Если вижу этот свет,
неужели я живой?
 

* * *

 
Сонный город Небожилов,
станция «ab ovo».
Там не встретишь пассажиров,
никого живого.
 
 
Ты и сам последний житель —
сам себе попутчик,
ты – пространства расширитель,
времени лазутчик.
 
 
И поскольку состоишь из
животворной пыли,
смерть пройдет до самых ижиц
сквозь тебя навылет.
 
 
Потому что ум твой светел,
прочен, точно кремний,
потому что ты свидетель,
первый и последний.
 

* * *

 
В бессоннице безмолвие такое,
что слышно мрак, плывущий напролом,
в нем дальний луч вращается сверлом,
буравит мглу уснувшего покоя.
 
 
В разрезах тьмы и по ее излому
текут тропинки в непроглядный лаз,
но их не видит осторожный глаз,
они доступны зрению иному.
 
 
Они то вспыхнут, то сойдут на нет,
и я все чаще вижу этот свет.
 

* * *

 
Ветер злой унес незримо
птичий хор моих лесов,
но осталась невредимой
песня сумеречных сов.
И она лозой круглится,
пробиваясь сквозь меня,
тычет в рваную петлицу
ветку прожитого дня,
но она – наполовину
без листочков и узлов.
Я ее из петли вынул,
вынул из и был таков.
 

Ирина Фуфаева

Лингвист, кандидат филологических наук. Родилась и жила в сказочном старом Нижнем Новгороде, чудом уцелевшем под натиском техногенной среды. Много занималась сохранением его природного и исторического наследия. Автор книг о языке. Работает в РГГУ.

ПОДМОСКОВНЫЙ ДИМИНУТИВ

 
Вокруг меня бетонно-грязевый
мирок предместий подмосковных.
Везде белеет одноразовый
Стаканчик в уголках укромных.
Мирок вот-вот зазеленеет,
Пойдет цветочками, как ситчик,
И станут темными аллеи
Вдоль направлений электричек.
Но бесполезно – что там Бунина,
Не разглядеть и Пастернака
В бетонных этих загогулинах,
В случайно выживших бараках,
В металлохренью огороженных
Промзонах, брошенных частично,
И в парке, стройкой огорошенном,
И в нейминге аптек «Столичка».
…Но сеет дождь на горы щебня, и
Промокли вербные щеночки,
и лианозовские нежные
нет-нет да подпирают строчки.
 

СЪЕМНАЯ ХРУЩЕВКА

 
Этот город незнакомый,
этот чертов целибат.
По углам чужого дома
тайны пыльные лежат.
Бередит зачем-то душу
с демонстрации флажок,
рядом – палочки для суши,
вид Эльбруса, шприц, су-джок,
крест нательный оловянный,
том Бажова, полкосы,
сбруя, мощи таракана
и песочные часы.
Скарб залег на антресоли,
в туалете за спиной —
словно воинство юдоли
против смерти ледяной.
 

ПРОСТАЯ ЖИЗНЬ

 
Ну ночной кошмар, чего такого.
Ну проснуться за ночь пару раз.
Закатать компот, поставить квас,
Переделать всякого другого.
Слушать дождь, как шорох маракас.
Не выбрасывать сапог из-за дыры,
А заклеить. Плыть по Волге в «Омике».
Собирать под елками грибы —
в синих пятнах польские. (Еловики.)
 

ПРОТИВ ЧАСОВОЙ

 
«Что такое “против часовой”?
Че за бред воще кобылы сивой?!» —
Спрашивала женщина, спиной
К центру МЦК Локомотива.
 
 
…В серой ступе лестницы текли,
Призрачные жвала задвигались,
Надписи какой-то смысл несли —
Может, типа, «мене текел фарес»?
 
 
Мимо, с состраданьем кирпича,
Шел народ и не давал ответа.
Причитала женщина, крича:
«А “почасовой” – что значит это?!!»
 

УЧА

 
За горкой, за насыпью, за
металлозабором, конечно
(он лезет в стихи и в глаза
повсюду – и лезть будет вечно).
 
 
За станцией с тенью густой,
кленовой, с усадебной гнилью.
За штукой оранжевой той,
где воет надрывно сверлильня.
 
 
За узким гудящим шоссе,
за полем бурьяновым диким.
За пляжем, где, кажется, все
орут что есть мочи – гвоздики
 
 
молчат из высокой ежи́
глазами узорного шелка.
Ты дома – ложись и лежи
в стогу тишины, как иголка.
 

СКОВОРОДИНО¹

 
Сковородино висит на волоске над трясиной.
Знает о нем лишь само население пятитысячное.
И лишь окончание «о» сохраняет городу имя.
Не склоняйте нас! – пишут сковородинцы петицию.
 
 
Не склоняйте нас! Город размоется и исчезнет.
Не надо, пожалуйста, козырять своим граммар-нацизмом.
«В городе СковородинО!» Мы не торговая сеть!
«Происшествие в СковородинЕ» – не говорите по вашему телевизору!
 
 
Мы знаем правила русского склонения и орфографии,
Это вы, москали, путаете Новгород и Нижний.
Но если ты живешь, как вы говорите, на краю географии,
Не к чему прижаться, кроме как к неподвижному
 
 
Бетонному ледяному косноязычному плацу,
Государству / Уицраору / глыбе империализма,
Слиться с ее могуществом, перед ним распластаться.
Не смейтесь, колонизаторы, над нашим провинциализмом.
 
 
В провинции у моря, точнее, у Тихого океана,
Жизнь эфемерней и хрупче, чем ваша, на самом деле.
Мы держимся за наше несклоняемое название,
Чтоб нас не сдуло ветром, чтобы не улетели
В разные стороны, как листья сухие осенью:
Кирпичная МБОУ СОШ № 3; с манной кашей МАДОУ д/с № 8;
ГБУЗ АО «Сковородинская ЦРБ» с пышными санитарками,
С серыми койко-местами, застиранными, немаркими.
 

Игорь Малышев

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».

ПЕРЕСЛАВЛЬ-ЗАЛЕССКИЙ

 
В старинном городке, где пахнет хлебом,
Где голуби глядятся в зеркала
Витрин патриархальных магазинов,
Цветет закат, багрян, как паруса.
 
 
В кино немое зритель местный ходит,
Сим захолустьем счастлив, ныне, присно.
Здесь, в общем, ничего не происходит,
И лица горожан иконописны.
 
 
В старинном городке уютных улиц,
В тенистом парке липы шелестят,
И смотрят, как на паруса, в закат,
Ревнуя, ожидая и любуясь.
 
 
Старинный городок, покой озерный.
Смешон музей и экспонат смешон.
Времен театр. Уютный, полусонный.
Тут время спит, закрыло глаз свой черный.
Здесь раньше то пылало все, то мерзло,
Но успокоилось, хранит покой озерный,
Мироточив и умиротворен.
 

* * *

 
Ты пой, я буду плакать, пой мне, пой,
И лей вино в дешевые стаканы.
Пусть открываются закрывшиеся раны,
А ты мне пой подранком и совой.
 
 
Пой. Пусть струятся капли, бьют в стекло,
Дожди затопят это место вскоре
Воспоминаньями, виной, слезами, болью,
А ты мне пой, как будто все равно.
 
 
Всё будет тишина, всё будет свет.
Вино и в пластике гуляет горделиво.
Мы берега нездешнего залива.
На вечные вопросы мы ответ
 
 
Не самый лучший: пья́ны и ленивы.
Но ты поёшь мне, и мерцает свет
Китайской лампы на моем столе.
Быть может, не заливы, а проливы
 
 
Мы в этом мире. Пой обломком лиры
Божественной, забытой и тоскливой.
Да, смят стакан рукою торопливой,
Но ты поёшь, мой ангел несчастливый,
 
 
И пой. Мешай вино и дождевой
Поток мешай в белесой мгле стакана.
Для правды не бывает слова «рано».
Ты пой. Я буду плакать, а ты пой.
 

* * *

 
Не теряйся, прошу, в сумасшедшей дали,
Не теряйся ни в Туле, ни в Ницце,
Пусть останется то, что приснится,
Знаки тела и знаки земли.
 
 
Пусть останутся родинки, письма,
Фотография в раме окна,
Платье цвета маренго из льна,
Поздней осени палые листья.
 
 
Пусть останется берег Оки
И Полянские Ясные тени,
Пусть летают воздушные змеи,
И от счастья смеются щенки.
 
 
Пусть останется снег ноября
И альпийские черные склоны,
Гладь асфальта, шернинские волны.
Не теряйся, прошу, не теряй.
 

ТЕРЯЯ ГОЛОВУ

 
Не то чтобы там вовсе нет дорог,
Но не вернее все болотной зыби.
Иди за криком сычика и выпи,
Не говори, что я тебя не остерег.
 
 
Иди за черным вороном, стрелой,
Из каменного века залетевшей,
Утопит водяной, умучит леший,
А ты иди, а ты иди, не стой.
 
 
Рябины ягоды хватай багровым ртом,
И песни пой, как водяной, как леший,
Пой, как глухой, внезапно слух обретший,
Водоворотом, зябликом, кротом…
 
 
Всплывай из-под льда, тот лед ломая,
И слушай сны, что зрит карась в илу,
Сквозь солнца луч льда пропусти иглу,
Снежиночья мешается со звездной стая.
 
 
Сбесилась стрелка компаса, но знай,
Дорога есть, укажут сыч и выпи.
Захочешь выпить, непременно выпей.
Беги. Бежать не сможешь, так взлетай.
 
 
Бодайся с небом звездным, тишиной,
Переступай пороги слуха, зренья, мяса.
Дорога – танец, невесомость, пляска.
Теряя голову, прощаясь с головой.
 

* * *

 
Лунно в доме, в доме лунно.
Ходят ходики тик-так.
Светел ярко, светел скудно,
Дом мой спит в ночных лучах.
 
 
Я не радостен, не грустен.
Отражение окна
На полу лежит, и пусто.
И луна, луна, луна…
 

* * *

 
Я карабкаюсь по склону,
Я вьюнок, жучок, оса.
Я над пропастью бездонной
Лезу прямо в небеса.
 
 
Ветер бьет, земля трясется,
Скоро рухну в бездну бездн.
Мир наш – солнце из колодца.
Жду, что скоро распахнется
Небо-месяц, небо-солнце, небо – чудо из чудес.
 

ЗИМНЕЕ

А. Э.

 
И ворожит зима, и вьюга вяжет
Нам шарф длиною в девяносто дней.
Когда-нибудь, потом, придет апрель,
Когда-нибудь мы лету все расскажем,
 
 
Как билась в стекла ведьмою пурга,
И колыхались в зале занавески
От ветра, что с болот и перелесков,
С глухих равнин явился к нам сюда.
 
 
Непрошен, просочился, перетек
Из пустоты, что дом наш окружила,
И сторожит нас, ждет, морозит, стынет
На миллиарды миль, парсеков, пядей, верст.
 

* * *

 
Ступай, ступай, беги скорей, беги.
Толпа тебе насыплет полной мерой
Насмешек горсть, язвительных и серых,
А ты не слушай, ты беги, беги.
 
 
Беги ловить восток, с ним север, юг и запад.
Лови ветра и пей, хватай, вдыхай.
Разумных, помни, не пускают в рай.
Так будь безумен, пой, мяукай, лай.
 
 
Не помни книг, все книги прочитав,
Забудь все азбуки, фонетики, суффи́ксы.
(Такая, бог мой, ценность в водах Стикса!)
Беги, мой щен, свой дерзкий хвост задрав.
 
 
Там будет зарево, немыслимый рассвет,
Там будет половодье половодий.
Открытие всех вен, мелодия мелодий.
Беги, пока твой выдержит скелет.
 

Виктор Пеленягрэ

Сооснователь поэтического течения «куртуазный маньеризм». Автор более двадцати книг стихов, текстов песен, среди которых – «Как упоительны в России вечера». Песни на стихи Пеленягрэ исполняли многие музыканты, среди них группы «Бригада С», «Веселые ребята», «Самоцветы», «Скандал».

НА ОТШИБЕ

 
Мне теперь все равно, дорогая
Все равно, что ты любишь других
Мне б смотреть и смотреть не мигая
И держаться, и пить за двоих
 
 
Вот и жизнь стороной прошумела
Над огнями больших городов
Не узнать мне земного предела
Не постичь мне твоих берегов
 
 
Ясный сокол ворон не считает
Раскатилась во тьме Селенга
Вновь теченье волну разгоняет
Чтоб сместить и размыть берега
 
 
Пусть напомнит мне фата-моргана
Как сдвигал я громады-миры
Золотые столбы Курдистана
И красавиц ночной Бухары
 
 
Льется ночь неприступнее праха
Шепчет осень, колеблется твердь
Нет спасенья от страсти и страха
Листья падают, топает смерть
 
 
Занесло нашу пустошь снегами
На отшибе заморской дыры
И ни зги не видать за столбами
И в тумане громады-миры
 

ХОЛОДА

 
По-осеннему сумерки мглисты
Словно слезы, стоят холода
Раскатились разбойные свисты
И остались со мной навсегда
 
 
С первым снегом луна остывает
Много лет или больше назад
Только за душу голос хватает
Где свои, как чужие, сидят
 
 
Этот голос победно беспечен
И летит, как снежок молодой
Звонким эхом мороза отмечен
Глухо вторит великий покой
 
 
Вновь на север смещается небо
В эту зимнюю ночь – в холода
Как же было легко и нелепо
Бесконечно легко! как всегда
 
 
Точно так же продолжит смещаться
Ну, допустим, не я, так другой
Будет глупо шутить и топтаться
Заслоняясь от света рукой
 
 
С кем ты, девка моя расписная
Дура в тонких духах и шелках
Как давно ты – до самого края
Шла за мной по руинам в слезах
 
 
Отзовутся вселенной раструбы
В том краю среди белого дня
И подставишь ты радостно губы
И наотмашь забудешь меня
 

ЗОЛОТО ОСЕННЕЕ

 
Кружит в сумерках листок
Тучки собираются
Пал туман, как холодок
Листья осыпаются
 
 
Птиц небесных голоса
Прямо в сердце падают
Осень. Листья. Чудеса
Слезы с неба капают
 
 
Что ни капля, то звезда
Золото осеннее
Сбились с курса поезда
Где оно, спасение
 
 
Грустно в небеса смотреть
Сколько там отмерили
Как бы нам не загреметь
Чтоб на раз поверили
 
 
Тучки. Дождик моросит
И табло вращается
Кто-то пьет, а кто-то спит
Сказка не кончается
 
 
Где-то выпал первый снег
Сердца безответного
Кто там правит жизни бег
Счастья бабьелетнего
 
 
С кем сидел я за столом
С близкими ли, дальними
Где ты? Где ты, отчий дом
С голубыми ставнями
 
 
Пропадай, осенний лист
Золото осеннее
Пусть напомнит гармонист
Про любовь-спасение
 
 
Про этапы в том краю
И деньки погожие
Про расстрельную статью
И слова расхожие
 
 
Липы обруч золотой
Тьма над Фермопилами
Да не стой ты над душой
С граблями да вилами
 
 
Видишь, снова день как день
Тянется и тянется
Только отзвук, только тень
От него останется
 
 
Пал туман, как холодок
Листья не кончаются
Все, что было – между строк
Двери закрываются
 

Иван Волосюк

Родился в 1983 году в городе Дзержинске Донецкой области в семье шахтера. Выпускник русского отделения филологического факультета Донецкого национального университета. Участник ряда форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья, фестивалей Фонда СЭИП на Украине и в Беларуси. Дипломант XVII Международного литературного Волошинского конкурса. Живет в Подмосковье, работает в газете «Московский комсомолец».

* * *

 
Кто ты, трезвый или пьяный,
не гуляешь до утра?
Там цветочная поляна
замечательно мертва.
 
 
На воскресной электричке
поезжай в родную глушь.
Там сгорелые, как спички,
все деревья обнаружь.
 
 
Не печалься, друг, чего ты,
от Дылеевских ставков
будут топи и болота
до скончания веков.
 
 
Но руины средней школы
пригодятся иногда
в смысле места для престола
и для Страшного суда.
 
 
Ходит там еще не старый
с тонким нимбом углекоп.
Густо дышит перегаром,
часто под ноги плюет.
 
 
На его подошвах искры,
он столетия устал
светозарного горниста
ждать пронзительный сигнал.
 
 
Для него от наших братьев,
поселенных в облаках,
приготовлены объятья,
но отсрочены пока.
 
 
И когда его увидишь
в золотых лучах зари,
хоть по-русски, хоть на идиш —
ничего не говори.
 

* * *

 
Вот мой дом. В небеса потаенный лаз.
Вот божественных книг годовой запас,
радиола, отрытый трельяж, в картине
отзеркаленный «Вечер на Украине».
 
 
С точки зрения Бруклина и Парижа
песни наши погуще, а жизнь пожиже.
И готовка еды – ежедневный подвиг.
Впрочем, ад существует, и это погреб.
 
 
Остальное терпимо: злорадство бабок,
посрамленный подъезд, духота, упадок,
что лишенный с рожденья любого вкуса
эцилоп в уазике хлещет уксус,
 
 
что Кощея ведут – за плечами ранец
(ницшеанец, сволочь он, гегельянец), —
по карманам доллары и рубли.
Пачку «Ялты» протянешь ему: кури.
 
 
А он только блеснет изумрудом зренья,
захохочет атомною совой:
– Заслонись от общего озверенья
не сиротским снегом, так сон-травой.
 
 
Ты еще не выброшен, не ограблен,
не раздет до талого, не разут,
но в лазурных сумерках Виноградарь
постригает ножницами лозу.
 
 
В ожиданьи всеобщей и страшной жатвы
упразднятся и здания, и земля,
но на новое небо пойти вожатым
соглашайся хотя бы забавы для.
 
 
И туда с вещичками не пытайся,
не помогут с логинами пароль,
но псалмов и песен сырое мясо
разрешает ангельский ветконтроль…
 
 
Там и гугл свой есть, и бесплотный убер,
пицца хат разместилась за каждым пнем.
А в поэзии если случится убыль —
пусть горит огнем.
 

Проза

Леонид Юзефович

Фото Евгения Петрушанского

Родился в 1947 году в Москве, детство и юность прожил в Перми. Окончил Пермский университет, там же защитил кандидатскую диссертацию по истории. С 1984 года живет в Москве. Автор романов «Журавли и карлики», «Поход на Бар-Хото» и др., историко-документальных книг «Путь посла», «Самодержец пустыни», «Зимняя дорога», сборника стихов «Мемуар». Лауреат премий «Большая книга», «Ясная Поляна», «Клио». Книги переведены на основные европейские языки, на монгольский и китайский.

Таитянка из Кронштадта

От автора. Это отрывок из документальной, без вымысла и сочиненных диалогов, но с некоторыми оговоренными допущениями биографической повести о моей двоюродной бабушке, старшей сестре моего деда по маме, петербургской эстрадной певице и танцовщице 1910-х годов Бэле Георгиевне Шеншевой, выступавшей под псевдонимом Казароза. Она была родом из Кронштадта, а слово «таитянка» в названии отсылает к посвященным ей стихам Надежды Тэффи: «Быть может, родина ее на островах Таити. / Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет…» Казароза играла в театре «Дом интермедий» у Мейерхольда, пела песни на стихи Михаила Кузмина, дружила с Александром Бенуа, выступала в кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов», трижды выходила замуж, но счастья не нашла. Приспособиться к новой жизни ей тоже не удалось, и в 1929 году, в возрасте 39 лет, она покончила с собой. Четверть века назад я сделал ее прототипом героини моего романа «Казароза», но подлинная жизнь этой женщины интереснее любых ее литературных преломлений.

1

В сентябре 1910 года в петербургских газетах появились сообщения, что «в театре “Дом интермедий” ежедневно от 9 до 11 с половиной часов вечера будет идти программа, а от 12 до 2 часов ночи – дивертисмент». На первом представлении, 12 октября, программа состояла из пантомимы «Шарф Коломбины». Ее сценарий Мейерхольд выкроил из пьесы Артура Шницлера «Покрывало Пьеретты».

Для него актерское слово в спектакле – лишь узор на канве движения, отсюда увлечение пантомимой. Он рассматривал ее как «трагический балаган», а свой метод определял как гротеск, который создает в условном неправдоподобии всю полноту жизни. Вместо имитации психологических состояний героев пьесы актерам предлагалось освоить язык архетипических гримас, поз, движений, жестов. Этот театральный эсперанто Мейерхольд во многом сам и придумал, но считал себя реконструктором утраченного универсального языка античных и средневековых гистрионов, мимов, жонглеров, придворных шутов.

Сценографом «Шарфа Коломбины» стал приятель Мейерхольда и Кузмина тридцатилетний Николай Сапунов, работавший с ними над «Балаганчиком» Блока в театре Комиссаржевской. Символист с палитрой мастера уличных вывесок, он был сыном владельца церковного свечного заводика, учился у Левитана и Коровина, но изменил заветам учителей. На заднике сцены Сапунов изобразил Рок в виде имитирующих театральные маски четырех глумливых обывательских физиономий.

В прологе кукольный мастер Коппелиус на тележке вывозил из-за кулис громадный сундук с куклами и вываливал их на пол. Оживая, они начинали разыгрывать представление. Мейерхольд уверял, что сюжет в пантомиме не важен, тем не менее зрителям раздавали программки с либретто, чтобы проще было следить за ходом действия.

Ветреная Коломбина просватана за Арлекина, но в последний вечер перед свадьбой приходит в мансарду к влюбленному в нее Пьеро. Стараясь отвлечь его от мрачных мыслей, она ласкается к нему, уверяет, что ее единственная любовь – он, Пьеро. Поверив лукавой возлюбленной, Пьеро призывает ее умереть вместе. Коломбина соглашается, но когда он осушает кубок вина с ядом и умирает, не находит в себе силы последовать за ним. Она становится причиной его смерти не потому, что предпочла другого, а потому, что пожалела возлюбленного и явилась к нему со словами утешения. Ее доброта и слабость – причина его смерти.

В ужасе она убегает, теряя по пути свой венчальный шарф, и оказывается на собственной свадьбе с Арлекином. Начинается бал, гости танцуют. Коломбина идет с женихом в чинной старомодной кадрили, но ей повсюду мерещится призрак Пьеро: то в окне мелькнет белый рукав его балахона, то в черном дверном проеме возникнет его бескровное лицо. Снующий среди танцующих слуга-арапчонок с подносом предлагает ей питье, она протягивает руку – вместо арапчонка с бокалом перед ней Пьеро с оброненным ею шарфом. Он подает кубок с отравленным вином, которое она не выпила, манит ее, зовет за собой.

Танцы, то ускоряясь, то замедляясь, приобретают характер кошмарных видений. Фантастические «гофманские существа», как описывает их Зноско-Боровский, «кривляются под музыку четырех почти невероятных музыкантов», которыми «с высоты стула» дирижирует еще более нелепый, хохлатый, похожий на попугая капельмейстер. Кошмар разрастается, ужас достигает крайних пределов. Не выдержав, Коломбина вслед за призраком Пьеро бежит назад, в его мансарду. Арлекин незаметно идет следом, застает ее над трупом соперника и, убедившись в неверности невесты, силой усаживает ее ужинать с покойником; сам уходит, крепко заперев за собой дверь. Коломбина хочет вырваться из заточения, уйти от страшного мертвеца, но не может. Ею овладевает безумие, она кружится в диком, феерическом танце, наконец выпивает оставшийся нетронутым кубок с ядом, обнимает Пьеро и умирает рядом с ним.

В мансарду, где одна за другой гаснут свечи, вваливаются пришедшие со свадьбы пьяные гости, видят лежащую на полу обнявшуюся парочку и принимают их за спящих. Со смехом они усаживают капельмейстера за клавесин, велят ему играть вальс, звучавший на свадебном балу, и начинают водить хоровод вокруг застывших в смертном объятии Пьеро и Коломбины, осыпая их цветочными лепестками. От неловкого толчка мертвые тела разъединяются, страшная истина открывается глазам веселящихся юношей и девушек. Они цепенеют, не в силах в это поверить, лишь капельмейстер уже все понял и стремглав несется к дверям, опрокидывая по пути столы и стулья.

Как бывает с большими талантами, Мейерхольд затронул душевные струны современников, решая чисто технические задачи по реформированию театра. Он хотел покончить с монополией психологизма, свергнуть диктатуру слова, вернуть на сцену музыку и движение, но в Петербурге 1910 года итальянская commedia dell’arte выглядела не так, как в Венеции XVIII века: ее ярмарочные персонажи из простаков или брутальных шутов превратились в несчастных эгоистичных детей, приобрели изысканную наивность вроде той, что звучала в песнях Казарозы, и так срослись со своим временем, что впоследствии будут восприниматься как эмблемы кануна Первой мировой войны и революции. Коломбина, теряющая охранный шарф, преследуемая кошмарами больной совести, мечущаяся между Арлекином и Пьеро как полюсами ее смятенной души, бессильная перед глумящимся над ней Роком, станет символом петербургской богемы, а шире – всей русской интеллигенции на пороге своей катастрофы. «Шарф Коломбины» – вариации на тему любимого Мейерхольдом сюжета о явлении Смерти на карнавале; с предчувствием вырастающей из праздника беды, а не только с его режиссерским новаторством, был связан и успех спектакля, и долгая память о нем. Им восхищался даже чуждый мейерхольдовской эстетике Станиславский.

Зал вмещал около сотни зрителей. Сидели они не в рядах кресел, а за столами и прямо на местах могли заказывать еду и напитки. До полуночи, во время основного спектакля, – только напитки, чтобы звуки трапезы не мешали актерам. В перерыве желающие делали заказ, а во второй части вечера съедали то, что им приносили официанты. Казарозе предстояло петь под стук ножей и вилок, да еще после громадного впечатления, произведенного «Шарфом Коломбины».

2

Чаще всего она исполняла на концертах песню Кузмина «Дитя и роза»:

 
Дитя, не тянися весною за розой,
Розу и летом сорвешь.
Ранней весною сбирают фиалки.
Помни, что летом фиалок уж нет.
Дитя, торопись, торопись!
Помни, что летом фиалок уж нет.
 

Дальше, подражая поэтике народных песен, чьи законы Кузмин как имитатор всего на свете прекрасно знал, он от природы переходил к человеку – ее составной части:

 
Пока твои губы что сок земляники,
Щеки что алые розы горят,
Пока твои кудри что шелк золотистый,
Твои поцелуи что липовый мед,
Дитя, торопись, торопись.
Помни, что летом фиалок уж нет.
 

Смысл песни в устах Кузмина – совет юному созданию неопределенного пола торопиться срывать цветы наслаждений, пока не увяли его прелести. Чувствовалось, что многоопытный советчик сам в этом заинтересован, поскольку от певца исходил «дурман соблазна». Казароза, произнося те же слова, адресовала их себе, словно ее саму терзает страх постареть, не дождавшись любви:

 
Летом захочешь фиалок сорвать ты,
Но уж фиалок там нет.
Горько заплачешь, судьбу пропустивши,
Но уж слезами ее не вернешь.
Дитя, торопись, торопись!
Помни, что летом фиалок уж нет.
 

Не менее популярна была другая «детская песенка» Кузмина – «Если завтра будет солнце». В ней английский турист в Италии предлагает спутнице поездку во Фьезоле, городок под Флоренцией, но для Казарозы пришлось поменять его пол, для чего требовалось лишь изменить грамматический род одного-единственного слова. «Другая» превратилась в «другого», и при микроскопической правке песня зазвучала иначе: вместо самодовольного сибарита появилась очаровательная в своей беспечности молодая женщина:

 
Если завтра будет дождик,
То останемся мы дома.
Если завтра будет солнце,
Мы во Фьезоле поедем.
Если денег будет много,
Мы закажем серенаду.
Если денег нам не хватит,
Нам из Лондона пришлют.
 
 
Если ты меня полюбишь,
Я тебе с восторгом верю.
Если не полюбишь ты,
То другого мы найдем.
 

Казароза интуитивно угадала образ, за которыми в те годы мерещилось нечто большее, чем банальная девичья неискушенность и простодушное лукавство. Точное попадание в невидимую цель и породило ее славу, мгновенно вспыхнувшую и угасшую с первыми ветрами новой эпохи. Крошечная, с нежным голоском и сказочным именем, она превратила себя не то в персонаж кукольного театра, не то в пасторальную пастушку из галантных менуэтов. Наив стал ее знаменем. Она сшила его из лоскутов и насадила на палку от метлы, но как опознавательный знак для своих оно годилось. Псевдоним настолько слился с ее образом, что, по словам современника, в первые годы после революции ассоциировался «с какой-то грезой, с ностальгией о прошлом, о добром и наивном простодушии в жестоком мире».

Позже Казароза будет исполнять песни Кузмина с неизменным успехом, но на первом выступлении она аплодисментов не сорвала. «Шарф Коломбины» шел два с лишним часа без антракта, зрители налегали на еду и плохо слушали никому не известную дебютантку.

Мейерхольд, перенося ситуацию того вечера на все последующие и сильно ее драматизируя, писал, что Казароза «покидала сцену под жиденькие хлопки скучающих бар», что «мастерство свое она расплескивала в пустоте», и, «играя рифмами певучих стихов, эта diseuse² в пустоту роняла слезы умиления». На самом деле уже тогда у нее начали появляться поклонники.

3

На частных сценах Мейерхольд поставил еще две одноактные пантомимы, «Арлекин, ходатай свадеб» и «Влюбленные». В последней шесть действующих лиц: старик-скрипач, две пары кабальеро с гитанами и одинокая женщина. Скрипач своей игрой вызывал на сцену четырех любовников, между которыми происходил молчаливый диалог чувств, а оставшаяся без пары неудачница безуспешно пыталась отбить кавалера у гитан или завести роман со скрипачом. Одну из гитан должна была сыграть Казароза, Мейерхольд с ней репетировал, но на сцену так и не выпустил. Вместо нее эту роль сыграла жена Александра Блока, Любовь Дмитриевна.

При небольшом драматическом таланте она горела любовью к театру, мечтала о карьере актрисы. Весной 1912 года у нее и группы актеров родилась идея ставить спектакли в курортном местечке Териоки³ в полусотне верст от Петербурга, на сцене летнего театра «Казино» в тамошнем деревянном кургаузе. Любовь Дмитриевна предложила Мейерхольду с его командой реализовать эту идею, а сама вызвалась ее профинансировать. Подразумевалось, что меценатша получит роли в будущих постановках. Казароза пала жертвой этой интриги.

«Влюбленных» показали курортникам, но оваций не снискали, даже у Блока спектакль не вызвал ничего, кроме раздражения. Впрочем, Блок находился в трудном положении: с одной стороны, он желал жене успеха на сцене, с другой – отмечал в дневнике, что «Мейерхольдия» ему чужда, «модернизм ядовит», и «модернисты», под чье пагубное влияние подпала его Люба, ее с ним «разлучают».

Сам он на поезде приезжал в Териоки днем, а вечером возвращался домой, но «модернисты» с его женой жили там безотлучно и прекрасно проводили время. Здесь были Кузмин, Мейерхольд, Сапунов и предмет его ухаживаний актриса Белла Назарбек (Назарбекян), еще несколько актеров и актрис, а также художница Любовь Яковлева с писательницей Ольгой Бебутовой, автором бульварных романов «Под гипнозом» и «Наш Вавилон», разоблачающих нравы столичного полусвета.

В разгаре был сезон белых ночей, после репетиций парами гуляли по парку, ходили купаться, катались на взятых напрокат лодках, далеко за полночь засиживались на веранде за вином и пивом. Казароза в то время сидела без работы и, конечно, хотела бы разделить с приятелями эти дачные радости, но после того, как ее вывели из «Влюбленных», приехать в Териоки не позволяла гордость.

В одну из ночей Сапунов с Беллой Назарбек, Кузмин, Яковлева и Бебутова решили покататься на лодке. «Море – как молоко», – записал потом в дневнике Кузмин. Чувства, пережитые им в ту ночь, он зафиксировал подробно, а вызвавшие их обстоятельства – кратко. Актриса Веригина в ту ночь оставалась на даче, но позднее, суммируя рассказы Кузмина и его спутниц, детально описала случившееся:

«Поехали одни в туман белой ночи, все более удаляясь от берега. Гребли женщины. У Сапунова в кармане оказалась бутылка шведского пунша, из которой он пил сам и угощал остальных. Кузмин читал стихи. Наконец, женщины устали грести и вздумали поменяться местами. Кузмин и Бебутова стали друг против друга посредине лодки. От какого-то неверного движения лодка опрокинулась. В воде Сапунов очутился близ Назарбек и невольно схватил ее за руку, но тотчас же спохватился и отпустил. Она слышала, как он выкрикнул: “А я ведь плавать не умею”. В следующее мгновение он оказался около Яковлевой. Тонущие схватились за борт лодки, и кто-то подтянул Сапунова. Он сказал: “Я все равно утону”. Лодка перевернулась опять и, когда тонущим удалось снова ухватиться за нее, оказалось, что Сапунова нет среди них. Так как все брались за один край, лодка переворачивалась несколько раз. В один из них Назарбек почувствовала себя под лодкой, последним усилием подалась вбок и, вынырнув, оказалась по другую сторону. Теперь водворилось равновесие. Рядом плавала шляпа Сапунова. Кто-то сказал пустым голосом: “А Сапунова нет”. Решили звать на помощь, стали кричать. Помощь пришла неожиданно со стороны Кронштадта. Финн, возвращавшийся с рыбной ловли, услышал крики. Он говорил, что сначала не хотел ехать на голоса, потому что ему много раз случалось обманываться: часто катающиеся позволяли себе глупые шутки, звали на помощь, притворяясь. Финн сомневался и теперь, однако решил, что все-таки поедет – в последний раз. Фигура в лодке неожиданно появилась перед утопающими».

«Выволок нас как поросят», – записал Кузмин.