Czytaj książkę: «Понедельник завершается в субботу. Ностальгическая сказка для бывших младших научных сотрудников», strona 2

Тем не менее какое-то психологическое воздействие на Шефа «шлюз» все же оказывал, причем дистанционно. Уже на подходе к директорским покоям в реве, изрыгаемом Шефом, переставали прослушиваться некоторые специфические обертоны, в основном связанные с «материнскими отношениями» Шефа и очередных его обижателей. Теоретически у Марины Семеновны, как у павловской собаки, давно должен был бы выработаться условный рефлекс на бессмысленность попыток остановки Шефа на его пути к Директору, но проходили годы, а рефлекс все не вырабатывался и не вырабатывался. На неоднократные гипотетические посылы по этому поводу Шеф как-то категорически отрезал: «Что? Какие рефлексы там могут вырабатываться, когда она в сто раз глупее любой собаки. Она же динозавр, а у динозавров ничего не вырабатывалось, потому они и вымерли!»

На этот раз Шеф ворвался в директорскую приемную с тезисом «Он кто такой, – я спрашиваю, – нет, кто он такой?». Марина Семеновна привычно рванула с места наперерез, рассказывая, видимо, окружающим, о том, что Директора сейчас нет, но он скоро будет. В ответ на это Шеф непосредственно и в упор спросил директорскую секретаршу: «Нет, этот мерзавец, он кто такой, я вас спрашиваю? Вот вы мне можете сказать, он вообще откуда здесь взялся?» При этом движение к директорской двери продолжалось. Марина Семеновна закрыла собой все обозримое пространство неузкой директорской двери. Складывалось даже такое впечатление, что секретаршу в основном и подбирали по этому размеру.

– Директора нет, – резко отрезала она. – Вы понимаете?!

– Как это нет, когда я с ним только что говорил, – грубо наврал Шеф. – Причем только что.

Несмотря на то что эта дешевая уловка применялась Шефом всегда, Марина Семеновна перед открытым и честным взглядом Шефа вновь смутилась. Это смущение вызывалось тем фактом, что в действительности никто в Институте не мог с определенностью сказать, когда же Директор, помещавшийся в своем кабинете, там есть, а когда он там «скоро будет», оттуда при этом не выходя. Далее Шеф вновь вопросил в голос: «Нет, он кто такой?!», отодвинул Марину Семеновну с занятой ею оборонительной позиции и вошел к Директору.

Встреча Директора и Шефа ведущего отдела в народе называлась «лед и пламень». При этом кто кого там гасил, а кто растапливал было заранее не предсказуемо. Хотя, вообще-то говоря, Директор, негласным прозвищем которого было Кот Леопольд, сотрудников своих как-то мирить умел. Прямо с порога Шеф непосредственно спросил Директора, которого в кабинете, по официальной версии, не было: «Он кто такой?» После чего дверь закрылась, а в «шлюзе» ожидающим осталось только догадываться, когда окончится очередное выяснение отношений.

Утром следующего дня стало ясно, что Шеф одержал очередную победу над предпенсионным энкавэдэшником, путем регулярного задавания вопроса о том, какой по номеру отдел «кормит» Институт, а какой «кормится». Последней точкой дискуссии было его заявление Директору о том, что если вмешательство со стороны «некомпетентных органов» будет продолжаться, то он их всех скоро «прекратит». И видимо, это подействовало, хотя и было не совсем понятно, кого и как будет «прекращать» Шеф.

Результатом достигнутой с таким шумом победы было официальное назначение Саши в рабочую группу для работы с «иностранными специалистами».

– Ну вот, что я тебе говорил, – радостно констатировал Завлаб. – Еще не вечер, а ты все «Байконур» да «Байконур»!

– Теперь, слушай сюда, – продолжил Завлаб. – По последним сводкам институтского Информбюро, в Большой лаборатории решено в «темпе аллегро» отсозидать местный вариант потемкинской деревни.

– Ну вы представляете! – воскликнул он. – Приезжают импортные специалисты и вдруг видят на месте разворачивания их сверхсовременной и всевычислительной системы стоит наш стол, оцарапанный многими поколениями наших наладчиков! А если они еще и смогут прочитать то, что там конкретно нацарапано?! международный скандал получиться может!

– А посему, – продолжал он, – из каких-то там фондов нам выделены: стульев вращающихся, никелированных – шесть штук; столы монтажные, новые – две штуки; шкафы и инструменты и, что самое потрясающее, нам, наконец, всего через два года после заказа, привезут столь долгожданный шлейфовый осциллограф и частотомер, которые, правда, для этих работ не нужны, но иначе мы бы черта с два их когда-нибудь получили.

– А теперь весь личный состав мобилизуется на уборку Большой лаборатории и расстановку предметов «первой необходимости». Вперед, заре навстречу с вениками и песнями! – резюмировал Завлаб.

Приведение лаборатории в порядок был, конечно, процесс, причем процесс нечастый. Необходимость в нем, как правило, возникала лишь при ожидании приезда какой-нибудь министерской или, еще страшнее, Межведомственной комиссии, которые приезжали принять очередную разработку Института.

Преображение лаборатории в приемо-сдаточное состояние включало три основных элемента. Первое – уборку мусора, копившегося там порой годами, проведение небольшого косметического ремонта помещения, включавшего покраску стен, побелку потолка и порой даже циклевку паркетного пола; второе – обстановку помещения лучшей мебелью, которую можно было найти в отделе, а порой даже и в Институте. Причем обязательным элементом убранства являлся так называемый уголок отдыха, включавший в себя совершенно необъятный диван, пару кресел и специально для этих случаев жившую в отделе пальму. Предполагалось, что члены комиссии будут, принимая работу, сильно уставать, что потребует их отдыха под пальмой, либо прямо же под пальмой и будут эту работу принимать. И третье – установку в лаборатории как можно большего количества всевозможной аппаратуры, как правило не имевшей никакого отношения к сдаваемой работе. Главное, чтобы аппаратура была бы блестящая, жужжащая и мигающая всеми лампами и экранами. Замысел, видимо, заключался в том, чтобы, с одной стороны, продемонстрировать, какие приборно-технические ресурсы были задействованы для выполнения сдаваемой работы, а с другой стороны, создать так называемый приборный шум, где среди всевозможных приборов вообще трудно понять, что сделано в рамках самой работы, а что нет.

Работы по развертыванию потемкинской деревни были в полном разгаре, когда к подъезду Института подкатил небольшой автобус. Собственно, появление автобуса вряд ли было бы замечено, если бы из него не стали вдруг доноситься некие загадочные звуки, причем довольно громкие. Саша выглянул в окно и ошалел – прямо у входа разворачивался небольшой духовой оркестр!

– Слушайте, мужики! – воскликнул Саша. – Я не понимаю, мы кого вообще встречаем, президентов, султанов или фирменных наладчиков?

А тем временем оркестр развернулся полностью и начал издавать уже не просто разрозненные звуки, но что-то отдаленно напоминающее мелодию. Каждый, кто хоть раз слышал, что такое настройка духовых инструментов, может оценить все мужество непроизвольных слушателей, которые были вынуждены слушать нечто, напоминавшее гимн Советского Союза и, видимо, гимн «импортной» страны, в течение всего пары часов, пока шла спевка оркестрантов у ворот Института. Вспоминалась душевная фраза из миниатюры Михаила Жванецкого: «Подождите, вы же еще не слышали наше звучание!» – «Я себе представляю!»

– Ну теперь нам осталось только флаги на башнях поднять и вооружить всех способных носить оружие для создания собственного почетного караула, – резюмировал Завлаб. – Тогда уже можно совершенно спокойно встречать дорогих «империалистов».

– Ага, и еще потом доблестный марш устроить всех трех родов бездельников нашего Института – администрации, месткома и страшно вымолвить… парткома, – добавил Саша.

– Ты это брось тут парады устраивать, – заметил Заведующий лабораторией, – так вы всех иностранцев распугаете! Как же мы потом разрядку напряженности будем проводить, когда они наше самое страшное оружие увидят.

– С чего это наша славная администрация вдруг стала являть собой «страшное оружие»? – вопросил наивный Саша.

– А с того, что, как в том анекдоте поется, они быстрее атомной бомбы экономику любой страны уничтожить могут, причем изнутри! – заверил Завлаб.

Глава 2
Встреча

Каждую вещь следует называть ее настоящим именем, и если боятся это делать в действительной жизни, то пусть не боятся сделать это хоть в сказке!

Ханс Кристиан Андерсен

И вот наконец настал День великой встречи технических представителей разных стран, народов и политических систем, в общем, какой-то современный вариант встречи на Эльбе. По этой вполне понятной причине в Институте не работал никто. Все ждали.

По этому поводу Саша задал лаборатории вопрос: «А вот если бы нас, мол, пригласили бы в какую-нибудь американскую фирму что-нибудь там пусконаладить, также встречали бы?!» Вопрос единогласно был признан дурацким, и только Михалыч сказал: «Нет, конечно, – у них там время – деньги, а у нас тут время – праздник, причем почти все время. Смотри, какое у народа настроение, как под Новый год! А всего-то делов, какие-то два парня приезжают из Штатов к нам в командировку. Не умеют они себе праздники из ничего устаивать».

– Зато живут хорошо, – заметил кто-то из-за угла.

Но Михалыч тут же отпарировал: «Это как же можно жить хорошо, если праздника нету! Ну шмоток там полно, ну еды всякой – праздник где? Вот у нас отстоял очередь, и, например, за чем стоял, вдруг досталось – вот это праздник! Победителем домой приходишь – все тебя тут же любят и уважают! Причем и в доме при этом у всех становится хорошее настроение. А у них что? Ну ты представляешь праздник в их какой-нибудь американской семье, когда отец из магазина салями там принес или кило апельсинов? Никакого праздника при этом не предвидится, когда там сто наименований всяких колбас, а апельсины в магазинах круглый год, когда же радоваться? А у нас при этом одни сплошные праздники. И вообще, по частоте испытания чувства неподдельного человеческого счастья в единицу времени наш человек должен быть уже давно занесен в Книгу рекордов Гиннесса!»

– Нашего человека надо заносить не в Книгу рекордов Гиннесса, а в Красную книгу, – заявил вдруг Саша. – Потому что на единицу испытанного счастья приходится по меньшей мере десятка испытанного несчастья, и баланс все ухудшается и ухудшается! Вот возьмите, к примеру, меня. Как я могу быть счастлив, когда я хочу выпить пива, а не могу?

– Саша, ты же не животное! – воскликнул Завлаб. – Это животные когда хотят, тогда и пьют, а люди пьют только тогда, когда могут! А ты, Саша, носишь гордое звание Человек!

– Ничего подобного, – возразил Саша, – вот наш Шеф, неугасающее светило отечественной науки, мне неоднократно заявлял, что я не человек, а младший научный сотрудник. А мэ-нэ-эс, с его точки зрения, человеком быть не может по определению! Следовательно…

Тут тихое журчание внутрилабораторного трепа было прервано звонком Шефа, который указал Завлабу спуститься на совещание к Главному Инженеру.

Вообще-то на совещания к Главному Инженеру всегда вызывался сам Шеф, но Шеф ведущего отдела к Главному Инженеру Института ходить не любил. Причин было две: во-первых, в то время как Шеф был специалистом в тонкой области «стимулирования» и «мативирования» сотрудников, Главный Инженер был специалистом как раз в области техники, и уже поэтому Шефу трудно было найти с ним общий язык. Во-вторых, была и более глубокая причина далеко не всем понятная с первого и тем более невооруженного знанием реалий взгляда. Эта причина была в том, что Шеф был назначен на свое место из так называемых партийных кругов, а Главный Инженер вырос до своего поста из просто инженеров. Шеф и Главный были не просто из разных команд, но из очень разных кругов общества. И хотя Шеф по рангу институтской иерархии находился в прямом служебном подчинении у Главного Инженера, обе стороны этого факта как бы не замечали. Конечно, Шеф, соблюдая табель о рангах, Главного Инженера «мативировать» не решался, а Главный со своей стороны вполне был доволен тем, что к нему на совещания ходит Заведующий ведущей лаборатории отдела, с которым можно по-человечески говорить, причем на организационно-технические темы без риска быть непонятым.

Как-то однажды Саша, «изобразив дебила на лице», как это называл Завлаб, громко спросил лабораторию о том, как вообще на посту Главного Инженера мог оказаться инженер. На что получил ответ от старейшины Михалыча, которому, по выражению того же Завлаба, терять все рано было нечего, кроме пенсии: «А кто же лямку тащить-то будет, у Главного „спины нету“. „Спина“ его – тяжкая доля, да и „спина“ эта, в общем-то, „беспозвоночная“».

– Как это «беспозвоночная»? – спросил Саша.

– А так, – отвечал Михалыч, – что, когда дадут ему под зад коленом, позвонить в его защиту с большого верха будет некому, вот и пашет как папа Карло, а чем ему еще за свое положение расплачиваться? То-то!

Так вот к этому «беспозвоночному» Главному Инженеру Института, которого и в глаза и за глаза в Институте звали просто Главным, и был вызван Завлаб на совещание. Вообще-то, слово «совещание» ко всему тому, что происходило в кабинете Главного, подходило не сильно. Главный был человеком открытым и до предела демократичным. Маленькая комнатка перед его кабинетом называлась предбанником только по традиции, так как в самом кабинете Главный «бани» никому и никогда не устраивал. Поручения Главного выполнялись больше из уважения к нему, чем из страха перед ним. Постепенно с годами вокруг него сколотилась прочная команда профессионалов, на которую он мог опереться в любой ситуации и которая, понимая обоюдную взаимозависимость, буквально грудью вставала на защиту Главного, когда возникала какая-нибудь очередная бюрократическая интрига против него. Был случай, когда при попытке назначить на его место какого-то очередного министерского паразита, более двадцати человек ведущих сотрудников, заведующих лабораториями, мастеров и даже начальников цехов Опытного завода одновременно подали заявление об уходе из Института и никакие уговоры и угрозы в отношении каждого из них не сработали. С другой стороны, и Главный на предложение так называемого повышения с переводом куда-то в министерские задворки, ответил отказом, на радость всей своей команде.

Типичная картина так называемых совещаний в кабинете Главного выглядела примерно следующим образом: Главный сидел на боку своего колченогого стула, прижав левым плечом к уху трубку одного из многочисленных телефонов. Правая рука его выполняла при этом одновременно ряд функций: что-то писала на очередном клочке бумаги, нажимала на кнопки интеркома, листала какие-то справочники или папки и т. д. Левая же использовалась для отдачи просьб и указаний на языке жестов. Но основную работу все же выполнял голосовой аппарат.

– Алло, это Фрязино? Я не слышу, это Фрязино? – громким голосом взывал Главный. – Иваныч, дай вон ту желтую папку.

Левая рука при этом показывала ориентировочное месторасположение папки, а лицо Главного принимало просительное выражение.

– Алло, Фрязино? – повторял он. – Я вам уже час прозвониться не могу!

Правая рука хватается за какой-то документ, а левая жестом подзывает кого-то из присутствующих.

– Алло, я хочу говорить с Кириллом Матвеевичем.

В это время кто-то из ранее вызванных сотрудников входит в кабинет, точнее, как правило, влетает. Главный прикрывает правой рукой трубку телефона, лицо принимает грозное выражение.

– Василич, где трансформаторы ТН–36? – возмущается Главный. – Двадцать четвертый цех их уже месяц требует, а ты мне их месяц обещаешь.

В это время кто-то отвечает в трубке телефона. Лицо у Главного мгновенно меняется с грозного на радостное.

– Кирилл Матвеевич! – восклицает он. – Да, это я. К тебе прозвониться, как на Марс слетать! Куда вы там все исчезли?

Пока слушается ответ, правая рука пишет кому-то записку, а левая кого-то подзывает. И все в таком духе примерно 25 часов в сутки и 8 дней в неделю!

Несмотря на шумность и суету, царившую на совещаниях Главного, рабочая часть населения Института ходить на совещания любила, так как именно там и получала реальную информацию о том, что, где и когда надо действительно сделать. Собственно, эти совещания и были тем координирующим звеном, которые увязывали работу различных частей Института. И Завлаб Большой лаборатории отправился к Главному.

А в это время в лабораторию заглянул Крокодил Гена. Собственно, Гена в свое время был таким же сотрудником лаборатории, что и Саша. Но далее пути их разошлись. Пока Саша пил пиво с друзьями в «Байконуре», Гена неожиданно стал активным комсомольцем, потом вожаком комсомольской организации отдела, большим любимцем Шефа, который и рекомендовал его на должность секретаря комсомола всея Института. Мнению Шефа, как крупного специалиста в области человеческих отношений, перечить было нельзя, и Гена стал вождем всего институтского комсомола. После этого перед ним открылись широчайшие перспективы в области комсомольско-партийной карьеры, после чего он и получил прозвище Крокодил.

В отличие от мультяшного крокодила Гены, удивительно доброго существа, реальный Гена являл собой прямо противоположные качества, соответствующие скорее природному оригиналу, за что и получил свое прозвище. Так же как и упомянутая рептилия, Гена был существом пресмыкающимся. Внешне он выглядел малоподвижным и ленивым. В действительности это было просто внимательное наблюдение за целью. Когда же цель оказывалась в пределах досягаемости, Гена становился очень шустрым и с широко разинутой пастью бросался на цель и заглатывал ее целиком. После этого наступал период переваривания, в течение которого он опять выглядел тихим и малоподвижным.

Не будучи столь крупными специалистами в области человеческих отношений, как Шеф, Саша и все его друзья давно раскусили этого проходимца. С завидной регулярностью они посылали его вместе со всем комсомолом на соответствующие не первые буквы алфавита, что, впрочем, Гену нисколько не волновало. Саша и ему подобные Геной просто не воспринимались как нечто, заслуживающее внимания. Внимания заслуживали совсем другие люди, с которыми Гена регулярно по комсомольским путевкам ездил в загородные санатории и дома отдыха на так называемые Школы комсомольского актива. Активность, которую Гена там развивал, приносила ему новые связи, а следовательно, и возможности, но, с другой стороны, сильно утомляла. Опухший от почти непрерывных пьянок и последующей активности почти всего актива, Гена возвращался в Институт в свой отдельный кабинет, где целую неделю был не в состоянии никого принимать. Справедливости ради надо сказать, что ни ведущие сотрудники отделов, ни заведующие лабораториями своих кабинетов не имели, но вожак всеинститутского комсомола был столь важной персоной, что без кабинета обойтись не мог никак. А должность его называлась «освобожденный секретарь», причем от чего освобожденный, никак не уточнялось. И вот именно этот освобожденный от каких-либо дел, обязанностей и, самое главное, ответственности за что-либо Крокодил и зашел в Большую лабораторию поприветствовать рабочий класс и прослойку между ним и крестьянством, именуемую советской технической интеллигенцией. Приветствие вожака выглядело бесспорно оригинально.

– Здравствуйте, товарищи дураки! – зычно воскликнул Крокодил.

– А пошел ты… – хором ответствовали товарищи-комсомольцы.

– Да устал я туда ходить, – как ни в чем не бывало ответствовал вожак, – ничего там интересного нет, а то, что вы дураки, вы и сами знаете, только не признаетесь даже сами себе.

В общем, Гена зашел поболтать, скучно ведь в кабинете отгороженным от всех сидеть весь день, а делать все равно нечего, потому как должность, освобожденная от работы. Зато потом, после приема зарубежных гостей, где-нибудь в рапорте о награждении особо отличившихся сотрудников руководство сможет честно вписать его имя. И действительно, ведь в самый разгар работ Гена был в центре событий и яркой речью вдохновлял молодых комсомольцев, делился опытом, проводил идеологическую подготовку перед встречей с представителями западной капиталистической страны.

– Ну вот, смотрю на вас, не нарадуюсь, – продолжал вдохновляющую речь Гена, – четыре человека с лаборатории пашут, Бела спит, Аня свитер вяжет, Михалыч пенсию ждет, Завлаб на совещании навечно, обо мне и речи нет. И что смешно, все регулярно зарплату получают, а вы, кстати, самую маленькую. Так вот вы и пашете больше всех – ну разве не дураки? И после этого говорят, что у нас нет эксплуатации человека человеком! На одного работающего десять отдыхающих приходится!

– Во главе с тобой, – заметил Саша.

– Со мной, но прошу быть честными, ни в коем случае не во главе, – уточнил Гена, – во главе у нас ум, честь и одновременно совесть практически всей нашей эпохи. Так что куда уж там мне?

– Слушай, а ты не боишься, что на тебя за подобные речи в конце концов настучат и загремит твоя карьера комсомольская? – вопросил Михалыч.

– Нет, не боюсь, – ответствовал Крокодил, – ибо знаю, куда этот «стук» ляжет, и даже знаю, что мне за это скажут. Ну, будет просто очередной раз повод вместе выпить. Так что не боись, ребята. Вы, главное, работайте, а уж мы как-нибудь разберемся друг с другом.

– Кстати, я слышал, Саша, – продолжал Гена, – там из-за тебя Шеф какой-то грохот поднял, звал, говорят, Первача на ковер, грозился что-то там ему оторвать очень важное на старости лет! Чего это он тебя так любит?

– Гена, ты не ревнуй, умоляю тебя! – воскликнул Саша. – Такую любовь, какую ты вызываешь у Шефа своими телодвижениями, никто из нас возбудить не может в принципе. А что касается грохота, так это у него не от любви ко мне, а исключительно от любви к собственным приказам! Уж тебе ли не знать гордый характер орла нашего и заступника всеинститутского!

– Что же касается нашего «пахания» и твоего «отдыхания», – продолжал Саша, – то это больше вопрос вкуса, что кому нравится больше. По мне, так уж лучше заниматься электроникой, которая мне интересна, чем с серьезным видом сидеть на ваших идиотских заседаниях и все голосовать, голосовать, голосовать! Я вот один раз, помню, посидел, так три дня тошнило, с тех пор не хожу больше, а что вы мне сделаете? Только взносы эти копеечные с меня на ваши Активы берете. Ну да ладно, побирайтесь уж – я щедрый. Пейте свою водку на здоровье!

– Ты, Саша, у нас молодец, ты у нас умный, ты у нас талантливый, а мне каково? – вопросил Гена. – Ну не понимаю я всей этой науки, а потому делать ничего не могу. Остается только возглавить работу и руководить.

– Но ты прав, это, конечно, дело вкуса, – улыбнулся Крокодил. – По мне же, лучше быть старшим комсомольцем, чем младшим сотрудником, пусть даже и очень научным. А на заседаниях это тебе противно, потому что ты ничего не знаешь и не понимаешь во внутреннем механизме этой системы. А мне по той же причине от твоей электроники тошно. Но блага жизни на этой части земной суши распределяются как раз в том самом механизме, знать который ты не хочешь, а не в твоей электронике. И механизм этот называется простым словом «власть».

– Ух ты какую речугу толкнул, – возмутился Саша, – ради бога, ты без этих громких слов! Власть была всегда и всегда, в ней были реально властвующие и всегда были в ней холуи! Но ты же знаешь, Гена, кто ты там! Когда мимо вашей конторы прохожу и распоряжения ваши читаю, один смешной анекдот вспоминаю. Хочешь, расскажу, посмеемся.

– Ну давай, – согласился Гена, – люблю анекдоты.

– Значит, сидит старый Лев, царь, так сказать, зверей, но старый и обессилевший, – начал Саша. – Сидит гордо, весь олицетворение силы и могущества, но сам знает, что на лапы свои опереться не может больше. Старый стал – сил нет! А есть-то хочется. Знаешь, силы раньше покидают организм, чем жизнь!

– Сидит, а тут мимо него лиса пробегает, – продолжал Саша. – Лев и говорит лисе: «Слушай, лиса, я тебя записываю на обед, придешь сегодня ровно в два часа, и я тебя съем, а пока можешь пойти и попрощаться со своими лисятами». Лиса думает: «Что делать, сам Лев приказал, не послушаешь – сейчас разорвет, а так хоть пойду лисятам своим напоследок приготовлю что смогу». Дальше мимо Льва пробегает заяц. Лев и говорит зайцу: «Эй, косой! Придешь ко мне на ужин, и я тебя съем! Я тебя записываю на восемь часов. А сейчас я тебя отпускаю домой, чтобы ты с зайчихой своей попрощался». Загрустил заяц, потом мимо Льва проходит ежик. Лев и говорит ежу: «Слушай, ежик, ты хоть и колючий весь, но я тебя записываю на завтрак. Придешь ко мне утром часов в девять, и я тебя съем». Ежик взглянул на Льва и подумал, а что терять-то, хоть пошлю его напоследок как следует, а там пусть жрет, иголками моими давится! И послал его подальше вместе с его списком. «Ну ладно, – говорит Лев, – раз это вызывает у тебя такое возмущение, тогда я тебя вычеркиваю».

– Смешной анекдот, правда? – ухмыльнулся Саша, – так вот вся ваша компания мне напоминает того самого льва! Ноги этого льва уже не держат, потому что опорой ему теперь служат такие, как ты! А потому мы тебя посылали, посылаем и посылать будем! А ты будешь нас все время вычеркивать и вычеркивать!

– А в отношении того, как мы работаем на тебя, – продолжал Саша, – тоже народом тезис придуман: «Вы делаете вид, что платите нам зарплату, а мы делаем вид, что работаем». Так что такие вот дела.

– Ну ладно, – собрался уходить Гена. – Давай подождем несколько лет, а там время всех само рассудит, чего уж сейчас об этом говорить! Жизнь, она знаешь какая, она сама кого надо, того и вычеркнет. Посмотрим, знаешь ведь – «практика критерий истины». Время оно всем все покажет.

Видимо, время, выделенное вожаку на агитацию и пропаганду, кончилось, и Крокодил Гена удалился в свой кабинет!

* * *

А в коридоре тем временем происходила какая-то беготня. Собственно говоря, беготня происходила давно, но заметили ее только сейчас, потому что перепалка с Крокодилом отвлекла несколько от текущих событий. Вскоре влетел вернувшийся с совещания Завлаб и сообщил, что «империалистов», как ни странно, встретили и ни с кем там, в аэропорту, не перепутали и вот уже едут.

Перед входом в Институт уже было возведено некое подобие трибуны. Все это странное образование было задрапировано красной материей, а на вершине всего сооружения гордо высился совершенно невероятных размеров микрофон. Вокруг микрофона бегало человек пять из отдела Главного Электрика, которые куда-то тянули провод от микрофона и кричали «Давай-давай», а сам Главный Электрик регулярно стучал пальцем по микрофону и говорил в него «Расс-расс-расс». Наконец микрофон подключили к динамикам и от звуков «Расс-расс-расс» стали звенеть институтские стекла, а потом усилитель возбудился настолько, что выдал в эфир совершенно непереносимый визг. Как раз в это время из дверей Института появился Шеф, причем он, видимо, пребывал в не менее сильном возбуждении, чем микрофон, потому что, размахивая руками, стал что-то очень энергично объяснять Главному Электрику вместе со всем его отделом, но перекричать микрофонный визг все-таки не мог. И тогда Шеф обратился непосредственно к микрофону с призывом «Заткнись, сволочь!», и микрофон немедленно затих. А так как вышеприведенный призыв испуганный микрофон успел-таки выдать в окружающую атмосферу, то одновременно с микрофоном заткнулся и Шеф, удивленный таким обращением к нему со стороны микрофона.

Все сотрудники Института хорошо знали, что Шеф ничего просто так не делал, и уж если он вышел встречать гостей, значит, они вот-вот приедут. Сотрудники Института, собранные на площадке перед входом специально для приветствия американских наладчиков, несколько приободрились и даже на всякий случай стали размахивать флажками. Эти флажки двух ныне дружественных держав, СССР и США, были заранее подготовлены районным комитетом партии, которому и была поручена вся организация встречи. Собственно, у райкома была даже блистательная идея провести специальную тренировку по правильному маханию флажками, но, слава богу, у кого-то хватило ума догадаться, что неправильно размахивать флажками, вообще-то говоря, трудно. Все уже вроде бы было подготовлено, только автобуса с оркестром не наблюдалось. А во двор уже въезжали три «Волги» одинаково черного цвета с приблизительно одинаковыми номенклатурными номерами. Из машин по очереди вышли все руководящие лица, включая Директора Института, а после этого появились и американские гости, точнее наладчики. Их было двое, и вид у них был в лучшем случае сильно удивленный, если не сказать ошарашенный. Видимо, ни в одной другой стране, куда они приезжали для установки оборудования своей фирмы, их так не встречали. Никто перед фирмой заказчика не устраивал митингов и не махал флажками, наоборот, это их фирма всегда благодарила фирму-заказчика за контракт на поставку их оборудования и старалась обеспечить хорошее обслуживание. А так, чтобы с флажками встречали, – такого не было! Складывалось даже ощущение, что гости вообще не понимали, что они гости, а почему-то думали, что они сюда работать приехали. Высокое руководство поместилось на красной трибуне, куда были доставлены и гости с сопровождавшей их переводчицей. И тут Директор произнес речь.

– Дорогие товарищи! – воодушевленно начал он. – Сегодня у нас знаменательный день.

На этом содержимое оперативной памяти Директора закончилось, и он достал соответствующую бумажку, на которой, видимо, и была записана вся остальная речь.

– Сегодня, впервые за всю долгую историю нашего Института, – продолжил Директор после недолгой паузы, – мы встречаем представителей рабочего класса США, наших коллег по работе в наиболее высокотехнологичной отрасли – создании вычислительных систем.

Речь Директора была непривычно краткой, хотя и привычно демагогической и длилась всего сорок минут, что было столь не похоже на его обычные многочасовые выступления на частых торжественных заседаниях, куда собирали почти всех сотрудников Института. Однако в этот раз Директор был предупрежден в райкоме партии, что хотя холодная война и закончена вроде, но США пока еще не являются братской социалистической страной, и поэтому речь должна быть сдержанной и соответствовать, так сказать, текущему политическому моменту.

Представители рабочего класса вновь обретенной дружественной страны продолжали тем не менее выглядеть сильно удивленными. Через полчаса после начала директорской речи они попросили переводчицу предупредить менеджеров компании (так они именовали руководство Института), что, в соответствии с контрактом, работы по монтажу вычислительного комплекса должны начаться сегодня в двенадцать часов пополудни. Переводчица безусловно поняла просьбу американцев, но не решилась перебивать речь Директора. С другой стороны, она понимала, что надо донести просьбу американцев до руководства Института. Поэтому она тихо обратилась к стоявшему рядом с Директором человеку очень внушительной, а значит, и очень руководящей наружности. Как догадывается прозорливый читатель, это был Шеф. Шеф выслушал переводчицу, не глядя на нее, потому что отрывать взгляд от вещающего высшего руководства было, с его точки зрения, верхом неприличия. Далее Шеф кивнул, хотя было не очень понятно, был ли это кивок согласия с безусловно правильной речью Директора или кивок переводчице в смысле того, что он понял суть вопроса. Молоденькая переводчица совершенно растерялась и не знала, что же отвечать американским специалистам. Специалисты же совершенно нагло посматривали на свои часы, разве что еще не стучали пальцами по циферблату. Шеф боковым зрением видел все это и думал: «Вот хамье эти американцы, никакой культуры и уважения к выступающему, кроме своего поганого бизнеса, ничего знать не знают, только свое время-деньги считать умеют». Представители же рабочего класса США в свою очередь терялись в догадках в отношении того, почему руководство фирмы-заказчика оттягивает начало работ. Не могут же они не понимать, что время, отводимое на пусконаладочные работы, ограничено и, естественно, должно быть увязано с планами компании-заказчика по использованию закупленного и, очень дорогостоящего, оборудования. Во всяком случае, в других странах время простоя подобной системы считалось даже не по часам, а по минутам. Причем их фирма, прежде всего, рекламировала очень высокую надежность выпускаемых систем, что снижало непродуктивные простои как самой вычислительной машины, так и связанного с ней периферийного оборудования. Правда их компания еще не имела опыта по поставкам вычислительных систем в СССР, но ведущий менеджер их компании специально указывал, что это «пайлот-контракт», первая поставка, и поэтому как качество работ, так и в особенности сроки ввода системы в эксплуатацию должны соблюдаться особенно тщательно.