Przejdź do audiobooka
Все бессмысленно. Все неисправно. Наш мир состоит из множества не пригнанных друг к другу шестеренок. И дело здесь не в механизмах, а в Часовщике. Не хватает Часовщика.
Антуан де Сент-Экзюпери
Не знаю, право…
Не знаю, кто из двоих моих спецредакторов препроводил, предлагаемый вашему вниманию, роман этим эпиграфом. Я, во всяком случае, к нему никакого отношения не имел. Он был отпечатан на отдельном листке и приклеен к первой странице рукописи.
Может быть, эпиграф предложил ныне здравствующий и находящийся в отставке бывший президент МАГа – Международного Агентства по исследованию глобальных проблем человечества – профессор Сато Кавада?.. Вполне возможно.
Не исключено также, что его отстукал на машинке старший научный сотрудник Московского Института Человека, который просил сохранить инкогнито и не указывать его фамилии…
Комментарии и замечания, как и того, так и другого, читатель обнаружит на страницах этой книги.
Вместе с тем, считаю необходимым подчеркнуть следующее. Он, эпиграф этот, кто бы из них его не присовокупил к роману, на мой взгляд, как нельзя лучше отвечает замыслу всего повествования. Надеюсь, читатель разделит мое мнение. И согласится с Экзюпери. И не только с ним.
Автор
ЛОГМАН ХАДЖИ ИСМАИЛ
( Пролог )
«Бисмиллах рахман рахим!»1 – в страхе озираясь в темноте, воскликнул он.
В комнате самозабвенно заливались сверчки, а на дворе голосами тех же сверчков, кузнечиков и прочей пугливой и невидимой живности, пела ночь. Стояла благостная, ничем не потревоженная тишь.
Напугала жена. Схватив его за плечи и, прижавшись к нему, она по-своему, по-франкски, шептала: «Не пущу. Не пущу…».
Ей что-то приснилось. То ли дом её детства в далеком королевстве франков, то ли свирепые рожи корсаров с окровавленными клинками ятаганов, то ли свора шакалов, преследовавших её в сыпучих барханах степи Гозэль-Ганнан…
…Он её нашел там, в изножии угрюмой и сухой тысячелетней старухи – горы Шарр. В песках, день и ночь поющих, печальные песни…
Их караван возвращался из Мекки домой. В Медине они задержались, и Исмаил, совершавший хадж2 в святые места, упросил старшину каравана – шемахинского купца Джамаладдина бека пойти через чёрную пустыню Харат-Хайбар, чтобы увидеть своими глазами и услышать ушами это сотворенное Аллахом чудо – Поющие пески. Другому Джамаладдин бек отказал бы. Всё-таки Гозэль-Ганнан в двух фарсангах3 от караванного пути. Но просил не кто-нибудь, а сам логман4 Исмаил. Теперь Хаджи Исмаил. Врачеватель персидского шаха Омара и всего Ширазского двора.
Логман не раз оказывал ему, Джамаладдину беку, различные услуги в Ширазе. Помогал от души, бескорыстно. На то были свои причины. Джамаладдин помнил его отца – грозного кази, судью шемахинского хана. Рассказывал ему о нём. Когда Джамаладдин говорил о последнем часе его родителей, на глаза Исмаила набегали тяжёлые горошины слез.
…Родители были убиты на рассвете дня 26-го раджаба 1094 года по хиджри… Будущему логману Хаджи Исмаилу шёл четвёртый год…
Он очнулся от ушиба. Больно ударился головой. Помнит, как над ним проносились кони. Много коней. Со взмыленных их крупов на него шлепками падала пена. Животы коней летели над ним так, словно кто-то огромный и сильный бросал через кусты терновника, где он лежал, тугие бурдюки с водой… Помнит, что не плакал. Понимал: надо затаиться. Надо молчать. Вокруг рыскали всадники. Они искали его. Долго они шныряли по склону, пока, ругаясь, проклиная и богохульствуя, не ускакали восвояси. И тогда Исмаил стал хныкать. В терновнике, едва живого, нашла его родная бабка. И он помнит, как она рыдала над ним и безумно смеялась. А когда успокоилась, сказала: «Запомни, внучек, сегодня 26-го раджаба 1094 года ты, родившись заново, пришел в этот мир сиротой…»
_______________________________________________________
1 «Во имя Бога милостивого и милосердного!» (араб.) – заклинание, произносимое мусульманином.
2 Хадж – паломничество в Мекку к мусульманской святыне Каабе или в Медину, к могиле Мухаммеда, считающееся у мусульман актом благочестия.
3 Фарсанг (араб.) – мера длины, соответствующая 6-7 километрам.
4 Логман – у восточных народностей мыслитель, целитель всех недугов.
До этого кровавого события он, казалось, не жил. Не помнил себя. Разум прозрел его под копытами убийц его родителей. Именно тогда пришло к нему осознание себя. Именно тогда. Как жил до разбойного набега на Шемаху, Исмаил не помнил, а вот после мог рассказать о каждом прожитом дне своём – что чувствовал, что думал, что видел.
Бабка увезла его в Шираз к своему старшему сыну, Ахмеду аге, служившему там придворным астрологом. Он-то и воспитал Исмаила. Пристрастил к наукам. А когда мальчику стукнуло тринадцать, дядя с ним отправился в Бухару, где определил в медресе изучать медицину. Это было лучшее учебное заведение Востока, в стенах которого ещё витал дух великого Абу Али Ибн Сины. Преподавать здесь считалось за честь. Сюда съезжались лучшие знатоки Ислама, философы, астрологи и лекари.
Исмаил постигал искусство врачевания под руководством знаменитых теоретиков и практиков лечебного дела. Они научили его готовить лекарства, взглядом проникать в существо человеческое, прикосновением пальца унять боль, распознавать недуги… Дали в руки ему ключи к сотням болезней. Он обучился мастерству приготовления лекарств и умел зашифровывать их рецепты в стихотворных образах. Чтобы какой-нибудь невежда не воспользовался ими и ие погубил бессмертной души человеческой…
Когда Исмаилу исполнилось двадцать один год, по решению Верховной гильдии логманов-врачевателей Востока, он, в числе трёх лучших выпускников медресе, получил рекомендательные письма к лекарям Тибета и Индии, достигшим совершенства в искусстве исцеления… Путешествие свое, продолжавшееся чуть менее пяти лет и обогатившее его величайшими познаниями во врачевании, было неожиданно прервано в Калькутте, где он практиковал, у почитаемого за бессмертного, йоги Бану.
На калькуттском базаре Исмаил случайно встретил ширазского купца, который, не зная с кем беседует, с прочими новостями сообщил, что известного астролога Персии Ахмеда агу с позором изгнали из Двора. И он теперь влачит жалкое существование…
Исмаил поспешил в Шираз. Купец не врал. Дядя неудачно истолковал знамения ночных светил, предвещавших, по его мнению, крах Персии и его владыки. Он, конечно, не стал объявлять об этом Его Величеству шаху Омару. Повелители гневаются, когда небеса устами рабов вещают не то, что им нужно. Словно не они нукеры в чертогах Аллаха, а сам Аллах у них в услужении. Всё было бы хорошо, если бы Ахмед ага не поделился столь опасной новостью со своими коллегами…
Лишённый милости Двора астролог бедствовал. Он со своей многочисленной семьёй ютился в лачуге на окраине города. После возвращения приёмного сына, к нищенской лачуге Ахмедаги сначала робкими струйками, а потом толпами хлынули страждущие и больные со всей Персии.
Шираз заговорил об искусном исцелителе, логмане Исмаиле. Он творил чудеса… Злые языки при дворе отговаривали шаха Омара и его сановников удостоить вниманием новоявленного логмана, оказавшегося приемным сыном опального астролога. Но искусство логмана было сильнее завистливых языков. Чванливый Двор, втайне от соглядатаев, по одному приходил на поклон к врачу.
Началось с несчастного случая, происшедшего с сыном богатейшего в Персии заргяра1 Амина. Юноша упал с коня и повредил позвоночник. Созываемые к одру несчастного, знахари в бессилии опускали руки. «Смирись, Амин. Твой сын навеки будет прикован к постели. Такова воля Аллаха. И никому из смертных не дано поднять его», – так сказал, сам лекарь Его Величества, Моше ага.
Логману Исмаилу, как врачу, этот случай не давал покоя. Вовсе не потому, что ему хотелось в пику своему коллеге Моше, поставить на ноги покалеченного юношу. Просто долг целителя и знания, почерпнутые им в долгих странствиях и, лежавшие всуе, разрывали его изнутри и упорно требовали: «Иди, логман, к Амину». С травмами подобного рода в горах Тибета справлялись даже захудалые знахари. А он, Исмаил, практиковал под взыскательным
_______________________________
заргяр (азерб) –ювелир.
оком, лучших врачевателей Тибета.
И пошёл Исмаил к заргяру Амину. Осмотрел юношу и сказал: «Не столь тяжки грехи сына твоего, чтобы Аллах так жестоко мог покарать его… Я помогу тебе, Амин… Под покровом темноты перевези мальчика ко мне домой… У тебя прошу одного. Никому не говори куда ты отправил своего сына. Через три месяца, если Аллах нам поможет, он собственными ногами придет к порогу отчего дома.»
Так оно и вышло. В назначенный срок, правда, прихрамывая, юноша переступил порог родного дома. А спустя некоторое время, благодаря предписанным логманом упражнениям, у юноши прошла и хромота
На радостях и во исполнение назира – слова, данного перед ликом божьим, – заргяр Амин три дня кормил всех нищих и обездоленных Шираза. А как-то ночью он привел к логману первого везиря двора, хана Османа. У восьмилетней внучки хана после падения с веранды дома, стал расти горб…
И вот, когда логман выправил горб несчастной, его пригласил к престолу могучий шах Персии Омар.
При дворе Исмаила любили и ненавидели, восхищались и завидовали. Но любую просьбу логмана выполняли безоговорочно. Знали, завтра он может понадобиться. И он не откажет. Ведь лучшего врача Шираз не знал.
И мог ли такому человеку отказать Джамаладдин?..
…Исмаил, как зачарованный, слушал песню дюн. Было безветренно, а струящиеся пески Гозэль-Ганнана вызванивали щемящую сердце мелодию. Словно кто-то невидимый трогал тихо струны саза и они, отзываясь, исторгали надрывный напев.
– То плачут души неверных, – шепчет купец.
– Тихо, бек,– прислушавшись к чему-то, перебивает логман. – Не слышишь?!
– Слышу, Хаджи Исмаил… Плач гяуров слышу, – говорит купец.
– Нет, бек… Где-то стонет человек.
И за таявшим на глазах барханом он увидел ее… Сначала израненные босые ноги, потом полузасыпанное тело и только после этого разглядел размётанные, одного цвета с жёлтым песком, волосы. Лицо и руки её были обожжены солнцем. Исмаил взялся за её тонкое запястье. Пульс едва-едва бился. «Жива!» – обрадовался он и, словно выхватив из раскалённых углей, поднял ее на руки.
– Оставь её, логман… Беглянка она – не видишь разве? Её обязательно ищут.
– Нет, бек, не возьму я греха на душу.
От звука голосов веки её дрогнули. В серых, с поволокой, смертельно усталых глазах беглянки промелькнула слабая искра надежды, которая тут же погасла, исчезнув за розоватыми шторками опалённых век. Потрескавшиеся от жажды губы тихо и внятно что-то выговорили. Язык Исмаилу был непонятен.
– Видишь, логман, иностранка она. Оставь её, прошу тебя. Не навлекай беды на караван, – взмолился Джамаладдин.
– Нет! – отрезал Хаджи Исмаил. – Я – врач. Мы ходим под Богом, но в тени величайшего из логманов – Гиппократа, завещавшего нам, врачам подлунного мира: «Не оставь страждущего, не отвернись от молящего о помощи».
Столкнувшись с непреклонным упорством всегда мягкого и уступчивого логмана, купец после некоторого раздумья решил:
– Хорошо… Только ехать будешь в хвосте каравана… Чуть что, да не в обиду тебе, скажем, что ты пристал к нам по дороге… Согласен?
– Согласен, – продолжая держать девушку на руках, сказал Исмаил.
– Не обижайся, логман. Я ведь веду 80 человек. И не могу рисковать ими.
– Я понял тебя, бек. Иди к каравану. Продолжай свой путь, – уже без прежней неприязни проговорил он.
– Хаджи! – остановившись в отдалении, крикнул купец. – Я пришлю сейчас тебе твою арбу и коня. Пригонит служанка моя Фатма.
Посылая Фатму, купец, по-видимому, знал, что делает. По двум мимолётным фразам, оброненным найденной девушкой, Джамаладдин припомнил, что и его рабыня некогда объяснялась на похожем языке. И точно. Фатма оказалась уроженкой тех же мест, откуда была беглянка. Правда, за долгие годы рабства она порядком подзабыла речь предков своих, но не настолько, чтобы не понять и не объясниться с девушкой. Как только Фатма услышала первые фразы, произнесенные девушкой в бреду, она, обняв её, горько, навзрыд расплакалась.
– Хаджи, девушка из страны франков, – успокоившись немного, сообщила Фатма. – Судя по тому, что бедняжка сейчас лепечет, их корабль недавно захватили пираты… Как и меня когда-то. Только мне было тогда четырнадцать лет… А теперь вот 35…
Логман скрипнул зубами. «О Аллах, почему?! Почему ты в души людские вложил столько жестокости?.. Каково им, потерявшим и потерявшимся в этом мире?»
Не знал Хаджи Исмаил, что поднял в песках судьбу свою. Не знал, что она, эта иноземка, которой он с величайшей осторожностью обрабатывал раны и осторожно смазывал от ожогов лицо, станет женой его перед могущественнейшими богами и людьми.
До Багдада было семь дней пути. За это время он узнал, что её зовут Мария, что она из состоятельной семьи. Живет с отцом. Мать умерла, когда ей исполнилось семь лет. С тех пор отец её никуда от себя не отпускал. Не захотел оставлять её одну в Париже и в этот раз, когда стало известно, что ему во главе королевских дипломатов следовало выехать в Египет.
Египетская знать хорошо встретила посланников короля франков. Им устраивали пышные приёмы, возили по городам и показывали экзотические достопримечательности своего прекрасного края. А однажды, когда отец уехал на встречу с одним из влиятельных сановников, группа оставшихся посланников решила прокатиться на, любезно предоставленной им, галере. Пригласили они и Марию…
У одного из живописных островков, куда подошла их галера, на них напали корсары. После жестокой резни, оставшихся в живых пираты привезли в порт Джидду. Оттуда они должны были погнать их на невольничий рынок. В портовой сутолоке Мария сумела затеряться и бежать.
Выслушав от Фатмы историю беглянки, Исмаил велел передать, что он ей не советует уходить от него в Багдаде. Всякое может там с ней случиться. Однако через полгода он собирается в Европу и поможет ей вернуться на родину, а пока, в качестве гостьи приглашает её к себе в Шираз. Фатма долго и горячо в чём-то убеждала девушку, а потом сказала:
– Хаджи, Марию устраивает твое предложение. Она просит передать, что отец заплатит за её содержание столько, сколько ты попросишь у него.
Мария испытующе посмотрела на своего спасителя и, обернувшись к Фатме, с певучей картавостью выговорила длинную тираду. Фатма кивнула.
– Хаджи, – перевела она, – девушка просит дать самую святую клятву, что ты сдержишь своё слово.
Исмаил остановил коня, извлек из внутреннего кармана тисненную золотом книжку Корана и, трижды поцеловав и коснувшись ею лба, торжественно произнес:
– Клянусь!.. Я сдержу свое слово.
Мария счастливо улыбнулась… Он уже тогда полюбил её. Её лицо, глаза, улыбку, диковинный говорок…
По прибытии в Шираз, Мария, описав свою одиссею, послала отцу письмо. Исмаил отдал его старейшине каравана, отправлявшегося в Рим. Через несколько месяцев из Парижа пришел ответ.
Маркиз де Марфон писал:
«…Дочка, я рыдал от счастья. Целовал каждую строчку, написанную тобой… Ты себе представить не можешь, в каком состоянии я уезжал из Египта. Был на грани помешательства… Его Величество был необычайно добр ко мне. По приезде в Париж король удостоил меня титула маркиза и вознаградил двумя тысячами дукатов…
Его Величество намеревается снарядить миссию в Персию. Я приложу усилия, чтобы возглавить её. Это будет скоро…
Твоему спасителю самые душевные приветы. Бог воздаст ему сторицей… Я на коленях прошу его беречь тебя…
Думаю, скоро, очень скоро обниму я мою девочку и увезу с собой…
Я рассказал Его Величеству о твоём чудесном спасении и твоем спасителе, который, если я правильно понял, является личным лекарем персидского монарха…»
А спустя полгода двор шаха Омара торжественно встречал дипломатическую миссию короля Франции, которую возглавлял отец Марии маркиз Эдуард де Марфон… Шах и его ближайшие сановники были донельзя изумлены тем, что дочь везиря короля франков, прибывшего в Шираз, была спасена от верной гибели логманом Хаджи Исмаилом и нашла приют в его доме.
У ног шаха Омара франки сложили привезенные ими от короля богатейшие подарки. А маркиз де Марфон зачитал фирман своего монарха о награждении персидского брата, помазанного, как и он, Богом на престол, высшим орденом Франции «Золотой лев».
Вместе с французами Шираз направлял в Париж ответную миссию во главе с везирем Османом ханом. В персидской посольской свите находился и логман Хаджи Исмаил, осыпанный милостями шаха и двора за проявленное мужество и благородство, достойное Персии и правоверного мусульманина.
В Париже логман Хаджи Исмаил втайне принял христианскую веру, как и Мария в Ширазе – магометанскую. В католическом соборе логмана нарекли Леоном де Персоном, а Марию в Ширазской мечети – Мединой. Они венчались по двум обрядам…
Логман Хаджи Исмаил, с согласия везиря Османа хана, которого попросил сам король Франции, остался в Париже еще на несколько месяцев… А когда они с Марией вернулись, двор встретил логмана с явной отчужденностью.
В нём все так же нуждались. Все так же обращались за помощью. Но всё чаще и чаще логман ловил на себе подозрительные взгляды особой монаршьей охраны. Шах перестал приглашать Хаджи Исмаила к себе на философские беседы и к застольям…
Причину этого охлаждения, чреватого нежелательными последствиями, объяснил Хаджи Исмаилу его дядя Ахмед ага.
– Сынок, пойми меня правильно… – заговорщически, оглядываясь по сторонам, шептал он. – На тебя, по злому навету, смотрят как на лазутчика… Будь осторожен…
А через несколько дней логмана неожиданно вызвал к себе шах Омар. Монарх встретил врача с подчеркнутой вежливостью. Без той привычной логману теплоты, свидетельствующей о дружеском расположении шаха.
– Логман, нам стало известно, что ты позволил себе грубо нарушить шариат…– вымолвил он.
– В чём это выразилось, Ваше Величество? – осторожно спрашивает Хаджи Исмаил.
– Ты взял в жёны кафирку… Уважаемое нами духовенство в гневе, – тяжело, исподлобья буравит его шах.
– Государь! Шейх может подтвердить вам, что жена моя, Медина ханум, вошла в лоно нашей веры. Она строго соблюдает её законы…
Шах с ленивой небрежностью приподнимает руку. Хаджи Исмаил умолкает.
– Мы решили так, логман, – шах делает паузу. – Учитывая наше доброе отношение к тебе, твои заслуги перед нами, мы, дабы не возбуждать недовольства духовенства и правоверных, отправляем тебя, на некоторое время, к нашему двоюродному брату – Шекинскому хану Джумшуду…
На этом аудиенция закончилась.
…Джумшуд хан относился к нему с неприкрытой неприязнью. Старался при всяком удобном случае уязвить и унизить. Но от этого не уменьшался поток больных к логману. Наслышанные о его чудодейственном врачевании, люди шли к нему отовсюду. Лечил он и, чутко державшую нос по ветру, шекинскую знать. Как и их хозяин, они не выказывали ему особого расположения, хотя почти все, как, впрочем, и сам хан, обязаны были ему своим здоровьем и здоровьем своих близких.
Неуютно чувствовал себя в Шеки Хаджи Исмаил. Его донимали нехорошие предчувствия. Изводили до тошноты. Анализируя свое состояние, логман относил его к тому общеизвестному чувству, которое рождается вместе с человеком и которое, так или иначе, точит каждого из живущих, неземной тоской. Терзает вопросом: кто я, откуда и куда денусь?.. И что такое вообще жизнь?..
Вся жизнь, думал он, состоит из смутного ожидания Чего-то. Чего-то, что он в глубине души знал, но, как ни старался, добраться до него пытливой мыслью своею, не мог. Он карабкался к нему, надрывая сердце. В кровь раздирая себя, втискиваясь в лаз бездонного колодца души своей, так схожей с таинственным и непостижимым Мирозданием… Порой казалось, еще одно усилие и коснется он рукой того заветного, и вспыхнет в нём озарение. Увы! Снова – ничего. Пустота. По-прежнему непроницаемая, по-жуткому тоскливая и, властно манящая к себе, мгла…
«Как тускло светит разум в потёмках души человеческой», – сетовал логман и в изнеможении, исторгая глубокий, мучительный стон, взывал: «О, Аллах! Озари раба твоего! Вразуми!..»
…С чувством чего-то непреложного и рокового, противного всему его существу, отходил он ко сну. И сейчас, холодящие персты этого Таинственного и потому страшного, пробегали по сердцу. Логмана пробирал озноб. Нет, то была не лихорадка болезненной немочи. Он бы её распознал. Дрожь шла из глубин души её. И горячие руки Медины, обхватившие его, не согревали Хаджи Исмаила. Он зарылся лицом в её волосы. Боже, как пахли они горным снегом!
–Успокойся, Медина, – ласково говорит он. – Всё в порядке. Тебе что-то приснилось.
– Не пущу, – упрямо, не слушая его, повторила она.
– Меня никто и никуда не забирает, – по-деревянному смеётся он.
И тут тишину ночи раздробил топот конских копыт, гиканье, свист, ругань. «Как в детстве», – подумалось Исмаилу…
Ворота его дома сотряслись от обрушившихся на них ударов.
В спальню вбежала перепуганная Фатма.
– Хозяин! У ворот ханский юзбаши1! Требует, чтобы ты вышел.
– Передай – сейчас выйду.
– Не пущу! – виснет на нем жена.
Он снова вдохнул снежного запаха ее волос и мягко сказал:
– Мы все ходим под Аллахом, дорогая. Всё будет хорошо. Нас никто и никогда не разлучит. Нам вечно жить с тобой: Мария перед Христом и Медина – перед Мухаммедом. Ты будешь всегда моя…
Одевшись, Хаджи Исмаил вышел к воротам.
– Я слушаю тебя, юзбаши, – глядя на грозного, поигрывающего кнутом, произносит он.
– Тебя зовет хан. У него там случилось несчастье… Едем немедленно.
– Я готов, юзбаши, – сказал логман и, вскочив на поданного ему коня, выехал за ворота.
Ещё было темно. Сверкали крупные кристаллы звезд. С отчаянной ослепительностью, на пределе сил своих, горела луна. И хотя кругом еще стоял мрак, логман Хаджи Исмаил знал: скоро, совсем скоро рассветет.
Раньше петухов об утре нового дня возвещают запахи. От речки тянет радостным благоуханием тмина… И мгла, окутавшая всё окрест, уже не ночная. Набрякшая рассветным мерцанием, она вот-вот лопнет и рассыплется мириадами росных капель… Люди еще спят, а новый День уже пришел. Аллах запалил душистый шам1 дня 26-го раджаба 1143 года по хиджри…
Глава первая
« Осы » и шеф Интерпола
Маг приглашает Осу. Вексель. «Вечерний Звон…»
I
Леший вскинул брови. Бесшумно вылетевшие из его глаз три пронзительно синих разряда впились в оголённое плечо спящего. Ужаленный вскочил и, ещё не вполне проснувшись, хорошо отработанным взмахом руки коснулся панели, приводящей в действие защитный механизм. Системой защиты командовал Леший. Он же невидимым лучом окидывал помещение и всё, что подавало признаки жизни, конвульсивно дернувшись, замертво падало на пол. Беззвучные и незаметные для глаза парализующие импульсы Лешего поражали любую проникшую сюда живую тварь.
Система сработала. Леший отреагировал как надо. С потолка, звонко стукнувшись о накрахмаленный пододеяльник, упала скукоженная муха. Та самая, за которой он с мухобойкой в руках, безуспешно гонялся почти весь вечер. Эта крупная, зелёная дрянь, залетевшая, видимо, из мусоропровода, сумела скрыться от него. «От человека – можно, от чёрта же – никому и никогда», – брезгливо смахивая муху с одеяла, сказал он про себя и, вдруг, поймал на себе довольно неприятно пронизывавший взгляд сатаны.
Леший в упор, не без высокомерия обдал его ядом своей саркастической ухмылки и, очевидно, удовлетворившись растерянностью хозяина, неожиданно захохотал. В его смехе было всё: самодовольство и бесшабашное веселье, самоиздёвка и море искреннего добродушия. Смех его был заразительным. Обычно, слушая его, Мефодий тоже начинал хохотать. Но смех сатаны имел свой смысл. И он, конечно же, никакого отношения к «опасности» или «тревоге» ие имел. Леший так заливался лишь в тех случаях, когда хозяин допускал какую-либо досадную промашку. Он как бы подтрунивал над ним.
На этот раз, не расслышав тихий зуммер телефонного аппарата и спросонок ие сообразив, почему робот разбудил его в столь сладкую пору сна, Мефодий, вместо того, чтобы поднять трубку спецсвязи, привёл в действие боевой механизм Лешего. И вот… жалкая жертва.
– Ну, ты даешь, черт эдакий, – подавив вспыхнувший было в себе смешок, промычал он заспанным голосом и потянулся к аппарату.
– Доброй ночи, Меф, – услышал он хорошо знакомый ему баритон, хозяин которого отнюдь не баловал сотрудников редкими качествами своего тембра.
Во всяком случае, за шесть лет работы в Интерполе Мефодий по телефону спецсвязи разговаривал с ним не то два, не то три раза. Правда, тэт-а-тэт общался гораздо чаше.
Мефодий внутренне подобрался. Шеф Интерпола по пустякам не выходит на связь.
– Я русский, наверное, никогда не одолею, – уже на родном английском пожаловался он.
– Добрый день, Боб.
– Без упреков, Меф. Пеняй не на пояс времени, а на свою профессию.
– Уже начал.
– Ну и отлично. Но, ругая себя, ты, как у вас в Одессе говорят: «Слушай сюда».
Последнюю фразу шеф слепил по-русски и рассмеялся.
– Я весь внимание, Боб.
Странно, поймал себя на неожиданной мысли Мефодий, что значит привычка! Еще несколько лет назад ему, русскому человеку, привыкшему к старшим по возрасту, должности и званию обращаться по имени отчеству, казалось диким называть грозного шефа Интерпола по имени. Тем более, что Роберт Мерфи был старше него, Мефодия Артамонцева, на 22 года. При первой же беседе с ним, с новым сотрудником, Мерфи заявил: «Я люблю, когда меня называют просто – Боб, а лучше – Бобби… Если же вы, сэр, не хотите, чтобы наша встреча закончилась для меня вывихом языка при произношении вашего имени с отчеством, вас я стану называть Меф…».
А однажды Роберт Мерфи, которого Артамонцев упорно величал «господин Мерфи», резко оборвал его: «Мы здесь, – заметил он, – скорее товарищи. По работе. Но слово «товарищ», насколько мне известно, имеет красный цвет. Поэтому я предпочитаю бесцветное – Бобби…»
В таких взаимоотношениях была своя сермяжная разумность. Раскованность, что ли. Нет, скорее всего, доверительность.
– Ну, слушаю тебя, Бобби, – нетерпеливо бросил он в трубку.
Артамонцев сначала не обратил внимания на свой по-мальчишески капризный тон, но позже, анализируя состоявшийся диалог, объяснил его тем, что в его отношениях с шефом, по ряду известных причин, давно уже появилась глубокая взаимная симпатия. Какая бывает между любящим мудрым отцом и сыном, промахи которого по возрастным соображениям принято называть непосредственностью.
– В общем, дела такие, – продолжал после непродолжительной паузы Мерфи. – К нам, то есть лично ко мне, обратился МАГ. Да-да, ты не ослышался, мой мальчик. То самое Международное Агентство, по тем самым, непонятным проблемам двуногих, – с жестковатой усмешкой, выговорил он.– И не перебивай!
Мефодий и рта не раскрыл. Хотя его так и распирало поправить шефа – ни «по непонятным проблемам двуногих», как тот выразился, а «по глобальным проблемам Человечества».
– Да, по глобальным проблемам Человечества, – словно прочитав его мысли, согласился Мерфи. – Дело не в названии. У них там что-то произошло. Чтобы разобраться в этом деле, как объяснил их представитель, им нужен человек посторонний. Так сказать, свежий глаз классного специалиста. Видимо, для объективности. Они остановили выбор на сотрудниках вашего отдела.
Шеф закашлялся. Артамонцев напрягся. МАГ – это не шутка! Он мельком глянул на Лешего. Умница, сатана! Без всякой на то команды, он записывал начавшийся разговор.
– Меф, – откашлявшись, снова начал Мерфи, – знаешь, что во всем этом меня здорово огорчило?.. Они там знают всех вас поимённо… Я стал убеждать этого парня, что ваш отдел только формируется, в нем пока четыре-пять сотрудников, да и те без нужного опыта сыскной работы… А он, представляешь, выложил список всех шестнадцати ваших ребят… И все данные о каждом… Каково?!
Живо представив себе эту сцену и невозмутимое лицо огорошенного шефа, Артамонцев рассмеялся.
– Мой мальчик, я поступил точно также. А что мне оставалось делать? Это был удар настоящего мастера… Меф, ты слышишь, он издевался надо мной, почти 60-летним человеком. Этот сопляк, с нахальной мордой, заявил, что им нужны не все, а только те, что отмечены красными птичками. Мол, МАГ интересует опыт вашей не столько сыскной, сколько исследовательской работы по профилю отдела… Одним словом, они «оптичили» пятерых – Сильвио Скарлатти, Артура Манфреда, Конрада Блэйра, Натана Гордона и тебя.
Мефодий чувствовал, что за всем сказанным стоит еще что-то. Тут не просто обида за издёвку, скрытую в проявленной осведомленности МАГа. Для шефа это, в конечном счете, мелочь. В удобный момент они получат от него сполна. Тут что-то другое. И Мефодий без обиняков спросил его об этом.
– Ты прав, – проворчал Боб. – Они поставили одно условие. Донельзя унизительное условие. Видишь ли, они остановят свой выбор на том из вас, кто пройдет в их оффис через парадную дверь с первого раза.
– Не понял.
– Не прикидывайся идиотом, – неожиданно вспылил шеф. – Что тут непонятного?.. То есть, дверь в их сверхсекретную и сверхмудрую резиденцию открыта и день, и ночь. Да вот пройти туда, дано не каждому… Можно подумать все только и мечтают об этом… Итак, если кто-то из вас с первого раза не сделает этого – вторая попытка исключена. Такой, им не нужен. Он, видите ли, не справится с их задачей.
– Всего-то? – усмехнулся Мефодий. – Оригиналы!
На другом конце провода наступила тишина. Без характерной трескотни эфира, без вздохов и сопений шефа. Артамонцев затряс трубкой.
– Боб! Боб! Что случилось? Что молчишь?!.
– Говоришь, молчу?! Да эти оригиналы троих наших уже посадили на задницу, а полчаса тому назад стало известно, что и Гордон умудрился носом пропахать дорогу от их обители…
Оказалось МАГ обратился в Интерпол в начале недели, а к исходу четверга четверо из выбранных ими кандидатур не прошли оговоренного испытания.
– Значит…
– Да, именно это и значит. Ты последняя наша попытка.
– Боб, я отквитаюсь и за тебя, и за ребят. Даю слово…
Большего, как Мефодий ни старался, выдавить из себя не мог. Губы одеревенели, неожиданно пропал голос… «Леший, – догадался Мефодий.– Паршивец…»
На лбу сатаны светился текст: «Не увлекайся. Нас слушают. Как – не знаю».
Мефодий понимающе кивнул.
Между тем шеф радостно рокотал:
– Молодчина. Уверенность уже полдела. Ты не представляешь, как я хочу этого. Однако знай, если и тебе не удастся, то я лично сниму с тебя кличку “Красная Сатана», которой ты гордишься, и публично объявлю «серым индюком» и «свистуном»… Вдобавок разгоню весь ваш отдел!
«Этого не сделает», – подумал Артамонцев, а вслух, хотя и тихо, но твердо сказал: