Czytaj książkę: «Ибо кровь есть жизнь», strona 4

– Что же ты дрожишь, как испуганный мальчишка? – продолжала она равнодушно, но каждое слово ее обдавало могильным холодом. – Ты нашел в себе мужество полюбить мертвую, привлечь к себе на ложе обитательницу могилы, возжелать той, что уже тронута разложением, а сейчас плачешь из-за каких-то человеческих жизней? Они листья, древесные листья, унесенные бурей, и ничего более. Довольно, будь же мужчиной! Насладись по крайней мере плодами совершенного тобою святотатства!

С этими словами простерла Брунгильда к нему руки, и это движение ужаснуло его более всего прежнего и вместе с тем оживило, избавив от оцепенения.

– Проклятая! – возопил он и бросился прочь из покоя.

Отныне постоянными спутниками Вальтера, пробудившегося от нечестивого сна, стали все ужасы, коими терзает грешника мстительная, неусыпная совесть. Он проклинал себя за то, что не поверил смутному слуху, переданному ему верной его старой кормилицей, за то, что отринул слух сей как порочащий возлюбленную и счел его злобной клеветой. Слишком поздно! Слишком поздно! Раскаяние, пожалуй, смиряет слабое, переменчивое сердце человека, но не безжалостную, неумолимую судьбу. С рассветом неизменно спешил Вальтер в горы, в свой уединенный замок, дабы не остаться с чудовищем под одной крышей, ибо теперь Брунгильда внушала ему больший ужас, нежели той ночью, когда он вызвал ее из могилы. Но все было тщетно. Пробуждаясь по утрам, он обнаруживал, что покоится в ее объятиях; ее длинные черные кудри обвивали его тело, словно видимые и невидимые окопы, аромат ее дыхания опьянял его чувства, вынуждая принимать ее ласки и отвечать на них, пока они не утоляли свою страсть: но потом волшебство рассеивалось, оставляя в душе его вдесятеро больший ужас. Целыми днями скитался он по горам, подобно сомнамбуле, а вечерами избирал своей опочивальней какую-нибудь скрытую от глаз пещеру. Но все было тщетно. По утрам пробуждался он в объятиях Брунгильды, и все шло привычным чередом. Даже если бы он устроил свой ночной покой в самом средоточии земного ядра, даже если бы окружил свое ложе горными цепями, даже если бы затаился на дне океана, все равно утром он обнаружил бы, что покоится в объятиях Брунгильды, ибо, вызвав ее из могилы, он навеки привязал ее к себе, и никакая земная сила не могла отныне отдалить ее от него. Борясь с безумием, постепенно овладевавшим его душой, тихо и бездумно устремив взор в глубины своего сердца, где теперь гнездились призраки, с рассвета до заката таился он в лесной чаще, куда тени не пропускают солнечный свет. Но когда день угасал на западе, лесная сень погружалась в ночной мрак, а вместе с утомлением и мыслью о близком сне и ужасном пробуждении от оного его сердце вновь охватывал страх, он устремлялся на гребни гор, не столь густо поросшие лесом.

Однажды разыгралась неукротимая осенняя буря, разметав облака на небе и вихрем подняв осыпавшиеся увядшие листья на земле, нарисовав пред взором Вальтера мрачные, зловещие картины бренности и разрушения; вершины дубов стонали и скрипели, словно дав приют разгневанному духу; в тени скал буря сетовала, точно несчастная жертва, попавшая в руки убийц, а охотившийся филин вторил своим тоскливым уханьем завыванию ветра, будто насмехаясь над погибавшей природой. Волосы Вальтера взметнулись на ветру над его плечами, словно прикованные змеи, что стремятся освободиться; все его чувства болезненно обострились и только ждали того мига, когда безраздельно предадут ужасу eго душу. В облаках мерещились ему тени убитых, в вое ветра слышались их жалобы, в хладном дуновении бури ощущал он лобзания чудовища, в уханье филина различал ее голос, в кружившейся вихрем палой листве обонял тлен и разложение, из которого восстала Брунгильда.

– Убийца собственных детей! – в отчаянии возопил он, стремясь перекричать разгул стихий. – Супруг кровопийцы! Осквернитель святынь! Возлюбленный чудовищной грешницы!

Тут меж разорванными облаками тихо показалась на востоке луна, и это зрелище напомнило ему о предостережении волшебника: если когда-нибудь случится ему испытать отвращение к своей вновь восставшей из могилы возлюбленной, пусть он разыщет его в горах в полнолуние, на распутье трех дорог. Едва лишь забрезжила в душе его эта надежда, как он бросился к ближайшему жилью, вскочил на коня и опрометью поскакал к хорошо знакомому перекрестку.

Спокойно, словно безмятежным майским утром, нимало не испуганный обезумевшей бурей, восседал старец на межевом камне у распутья дорог и, казалось, поджидал Вальтера.

– Так, значит, ты пришел? – вопросил он задыхавшегося Вальтера, и тот, кинувшись к ногам волшебника, воскликнул:

– Спаси, спаси меня от чудовища, несущего смерть всему живому!

– Мне все ведомо, – ответствовал старец. – Теперь ты видишь, что надобно было послушаться моего предупреждения и не будить мертвецов?

– О, почему ограничился ты этим сухим предостережением? Если бы ты предсказал, что ожидает меня, если бы ты изобразил подробно все ужасы, что вместе с нею выйдут на свет из могилы!

– А разве в силах ты был внять иному голосу, кроме голоса твоей собственной бурной страсти? Разве ее пламенные призывы не замкнули мне уста, когда я хотел наставить и предостеречь тебя?

– Воистину, все так! Твои упреки справедливы; но к чему мне они ныне, когда я чаю одного лишь спасения?

– Что ж, будь по-твоему, – откликнулся старец. – Есть для тебя избавление, но оно сопряжено с ужасом, и для того, чтобы спастись, тебе потребуется все твое мужество.

– Назови же, назови его! Что может быть страшнее той муки, что я претерпеваю сейчас?

– Узнай же, – продолжал волшебник, – лишь в новолуние засыпает она, подобно всем смертным, и тогда лишается своей колдовской силы, что черпает из могильного мрака. В такую ночь должен ты убить ее.

– Убить?! – воскликнул Вальтер, вскочив на ноги.

– Да, убить, – спокойно повторил старец, – вонзить ей в грудь кинжал, который я дам тебе, при этом проклясть ее навеки и дать обет никогда более не вспоминать о ней намеренно, а если придет она тебе на ум невольно, то произнести еще раз то же проклятие.

– Ужасно, – вскричал Вальтер, – но есть ли что на свете ужаснее ее? Я это сделаю.

– Соберись с силами, и в следующее новолуние…

– Так, значит, мне надобно ждать до следующего новолуния? – перебил его Вальтер. – О, до тех пор либо ее кровожадность сведет меня в могилу, либо ужас низринет во мрак безумия!

– Этого не случится, – возразил волшебник, взял Вальтера за руку и повел его дальше в самое сердце гор. У подножия одной вершины он указал ему пещеру. – Здесь должен ты провести дважды по семь дней, – промолвил он, – все это время я буду оберегать тебя от ее смертоносных объятий. Здесь ты найдешь ложе и еду, коей хватит тебе на указанное время; но остерегайся соблазнов, ни за что на свете не покидай пещеру. Прощай же; в новолуние я явлюсь к тебе снова.

С этими словами старец оставил его, очертил своим посохом на земле окрест пещеры магический круг и исчез.

Дважды по семь дней провел Вальтер в этой уединенной расщелине, но никогда не пребывал он в совершенном одиночестве, ибо ни на миг не покидало его раскаяние, самое мучительное и неотвязное из всех человеческих чувств. В настоящем воцарились опустошение и смерть; в будущем предстояло ему совершить ужасное деяние, и оно поневоле затмевало в его воображении все, что могло принести с собою грядущее; память о прошлом отравляло сознание собственной вины, и вину эту ни с кем не мог он разделить. Если приходила ему на ум его прежняя, исполненная наслаждений жизнь с Брунгильдой, то немедля представал и ее нынешний ужасный образ; если возникали в памяти его безмятежные картины тихого счастья со Свангильдой, они тотчас же сменялись образом несчастной, скорбящей матери с умирающими детьми на руках; и так любое его воспоминание оборачивалось неутолимым раскаянием. Еще мучительнее выдались его ночи. Бродя вдоль магического круга, который не смела она переступить, Брунгильда еженощно призывала его: «Вальтер! Вальтер!» – и ее ужасный зов эхом отражался от пещерных сводов, неизменно пробуждая его от сна.

– Вальтер, возлюбленный мой, – молила она, – почему ты избегаешь меня? Разве не сладостно вместе умереть, наслаждаясь любовью, а потом вечно принадлежать друг другу за гробом? – Из пещеры не доносилось ни звука, и она продолжала: – Ты хочешь убить меня, любимый! Не убивай меня! Не убивай! Ведь тогда я буду проклята навеки, и ты со мною вместе.

Так она терзала его дважды по семь дней и, даже исчезая, лишала его сна. Наконец настало новолуние, черное, как деяние, что надлежало ему скрыть. В пещеру вступил старец.

– Отправимся же в путь! – сказал он Вальтеру. – Время наше пришло!

С этими словами он безмолвно подвел Вальтера к вороному скакуну, напомнившему ему о той злополучной ночи. Тут Вальтер поведал волшебнику, что еженощно повторяла ему Брунгильда, и спросил, воистину ли он теперь обречен на вечное проклятие.

– Столь далеко мой взор не проникает, – ответствовал старец, – кому под силу измерить бездну, отделяющую небо от земли? Возможно, это и так, но возможно, она просто хотела тебя испугать.

Вальтер замер в нерешительности, медля вскочить на коня.

– Соберись же с духом, – увещевал его волшебник, – тебе дана лишь одна попытка, а если она не удастся, кровопийца навеки обретет над тобою полную власть.

– Есть ли на свете что-либо ужаснее ее? – произнес наконец Вальтер и вскочил в седло, а волшебник последовал за ним.

Словно на крыльях бури, понеслись они вперед и вскоре спешились у дворца Вальтера. Все ворота сами собою распахнулись перед старцем, и вот они уже дошли до опочивальни Брунгильды и остановились у самого ее ложа. Погруженная в сладостный сон, прекрасная, как наутро после первой брачной ночи, предстала она Вальтеру; ничего ужасного не было в эту минуту в ее облике, самый подозрительный, самый недоверчивый взор не смог бы отыскать в ее красоте следов пребывания в могиле, она почивала как обычная земная женщина, и даже сновидения отражались в чертах ее; воспоминания о сладчайших часах, что провел Вальтер в ее обществе, витали над нею подобно ангелам-хранителям, умоляя его не совершать злодейства. Пораженный, Вальтер заколебался, стоя у ее ложа и едва удерживая дрожащей рукой кинжал, который передал ему старец.

– Сейчас или никогда! – промолвил волшебник. – Если сейчас ты уступишь ее обаянию и не решишься, то завтра она вновь приникнет к груди твоей и примется пить твою кровь.

– Ужас, ужас! – возопил Вальтер и, полуотвратившись от нее, вонзил кинжал ей в грудь, воскликнув: – Проклинаю тебя навеки! – И руку его оросила хладная кровь.

Еще раз отверзла она очи и устремила на него неподвижный ужасный взор.

– Ты будешь проклят со мною вместе, – изрекла она глухим, прерывавшимся голосом и опочила.

– Возложи десницу ей на грудь, – потребовал старец, – и произнеси клятву.

И Вальтер поступил, как было велено, и поклялся:

– Никогда я не вспомню о ней с любовью, никогда не вспомню о ней намеренно; а если невольно предстанет перед моим мысленным взором ее образ, то воскликну: «Проклинаю тебя!»

– Хорошо, – сказал волшебник, – дело сделано: предай же ее вновь земле, у которой ты безрассудно отнял ее, и не забывай о своем обете, ибо, если ты забудешь о клятве хотя бы раз, она вернется, а ты погибнешь безвозвратно! Прощай! Мы не увидимся более.

С этими словами он оставил покои Брунгильды, и Вальтер также бежал из опочивальни, не в силах вынести ужасного зрелища, и только коротко повелел своему преданнейшему слуге похоронить тело. После этого он спешно покинул дворец.

Ужасная кровопийца вновь упокоилась в могиле, но ее тень продолжала являться Вальтеру и терзать его. Вся жизнь его превратилась отныне в борьбу с мучительными образами прошлого, и чем более тщился он изгнать этих призраков из своей души, тем многочисленнее и сильнее делались они: так ночной странник, завлеченный блуждающими огоньками в болото, с каждым шагом тем глубже погружается в зловещую трясину, коей суждено стать его могилой, чем отчаяннее и испуганнее пытается выбраться. Фантазия Вальтера, казалось, отныне истощилась и не являла ему более ничего, кроме облика Брунгильды, который вечно представал ему горчайшим напоминанием о его несказанной вине. Иногда он видел перед собою Брунгильду с зияющей, кровоточащей раной на прекрасной груди, иногда в блеске юности, прелестной невестой, и она неизменно вопрошала его: «И ты нарушил мой могильный сон, дабы убить меня?» И Вальтер поневоле кричал вослед умирающей или юной невесте: «Проклинаю тебя навеки!» – и так повторял мысленно проклятие раз за разом денно и нощно. И все же его терзал страх, что когда-нибудь он забудет произнести это проклятие, узрит Брунгильду во сне, не прокляв ее, и тогда наутро пробудится в ее объятиях. Однако помнил он и последние слова умирающей: «Ты будешь проклят со мною вместе», – и воображал неизмеримую, словно чудовищная бездна, вечность страданий, которым не будет конца. Куда же мог бежать он от самого себя? Где искать мир, который вытеснил бы этот ужасный образ из его сознания? В хаосе войны, в вечной смене побед и поражений, ликования и отчаяния надеялся он если не обрести покой, то по крайней мере притупить все свои чувства; но тщетно. Страх, которого Вальтер никогда не знал, теперь овладел им всецело, обвив его, точно чудовищный спрут, тысячью щупалец: каждая капля крови, которой случалось упасть на него, представлялась ему хладной кровью Брунгильды, пролитой его собственной рукой; каждый умирающий чем-то походил на Брунгильду и, вперяя в него угасающий взор, произносил роковые слова: «Ты будешь проклят со мною вместе». И ничто не страшило его так, как смерть, и ужас вынуждал его бежать с поля боя. После нескольких лет бесплодных скитаний он, не обретя умиротворения, вернулся во дворец. Там царили запустение и смерть, словно он подвергся нападению вражеского войска или еще более ужасному нашествию чумы. А немногие оставшиеся его обитатели, даже самые старые и верные слуги, бежали от Вальтера, словно на челе его лежала каинова печать. С ужасом осознал он, что, заключив союз со смертью, навеки разлучился с жизнью и теперь она никогда более не примет его в свой радостный круг.

Часто, стоя на галерее своего дворца и обозревая заброшенные, покинутые землепашцами поля, сравнивал Вальтер окружавшее его теперь безмолвие с той хлопотливой, кипучей деятельностью, что признавалась строгим, но милостивым законом во дворце, пока госпожой в нем была Свангильда, и вскоре сравнение это породило тоску по бывшей супруге. «О, если бы она вернулась!» – мечтал Вальтер. Он проникся убеждением, что лишь ей под силу снова примирить его с жизнью, но мог ли он поверить, что она, столь тяжко оскорбленная им, согласится простить его и воротиться? Однако в конце концов жажда увидеть ее преодолела самые мучительные сомнения. Он отправился к Свангильде, распростершись во прахе у ног ее, признался в своих многочисленных прегрешениях и, обняв ее колени, стал умолять простить его и вернуться в осиротевший дом, вновь оживив его своим благодетельным присутствием.

Свангильду растрогал облик бывшего супруга: бледный, коленопреклоненный, с потухшим взором, с чертами, искаженными скорбью, близкой к отчаянию, он казался тенью еще недавно цветущего мужа.

– Я не гневалась на твое безрассудство, – молвила она мягко и приветливо, – оно лишь глубоко опечалило меня. Но скажи мне, где мои дети?

– Они почивают в могиле, – ответствовал Вальтер.

– Так иди же, – произнесла Свангильда, – мое прощение тебе не надобно, ибо я никогда не гневалась ни на одного человека, даже если и принуждена была изречь ему суровый приговор; но никакой союз между нами отныне невозможен: мы разлучены навеки.

Тщетно умолял Вальтер, тщетно заклинал ее не дать ему низринуться в бездну отчаяния. Он не получил от нее никакого иного ответа, кроме «разлучены навеки».

Лишившись последней земной надежды, то есть утратив все, что может человек утратить на этой несчастной земле, вернулся Вальтер к себе во дворец. Когда вечером он, погруженный в скорбь, скакал по своим охотничьим угодьям неподалеку от дворца, его внезапно пробудил от оцепенения трубный зов охотничьих рогов. Вскоре он заметил даму в охотничьем черном костюме, на черном же коне, державшую на перчатке вместо ловчего сокола ворона; за нею скакала внушительная свита, целая вереница кавалеров и дам. Обменявшись приветствиями, они поняли, что едут в одном направлении, а узнав из беседы, что дворец Вальтера располагается совсем близко, охотница попросила его приютить ее на одну ночь. Вальтер с радостью согласился – ведь облик прекрасной незнакомки поразил его: она походила на Свангильду как две капли воды, только локоны у нее были каштановые и очи карие и пламенные. Прибыв во дворец, повелел он подать гостям изысканное угощение, а потом устроил в их честь роскошный пир, оказавшийся тем более веселым и радостным, что оживляли его танцоры и музыканты из свиты прекрасной охотницы; пиршество затянулось, и участники его разошлись далеко за полночь. Три дня гостила у Вальтера прекрасная незнакомка, и все это время дворцовые залы оглашали смех и шутки, звуки песен и игр, и бурное сие веселье притупило скорбь Вальтера, и впервые за много лун благодетельный сон стал по ночам смежать его очи. Он не находил в себе сил отпустить гостей, поскольку ему казалось, что после их отъезда во дворце воцарится еще более невыносимое запустение, чем прежде, что печаль его усугубится еще мучительнее, чем раньше. Уступая его настойчивым просьбам, прекрасная охотница задержалась во дворце еще на семь дней, а потом еще на семь. Непрошено взяла она в руки бразды правления домом и принялась повелевать слугами, хотя и не столь усердно и незаметно, как некогда Свангильда, но все же проявляя и опыт, и умение, и милость к подданным, ибо она была серьезнее, чем ее свита. Дом безмолвной скорби превратился по ее воле в дом ликующего, неудержимого веселья, и горе Вальтера, казалось, кануло в этот водоворот радости. Все более и более привлекала его прекрасная новая госпожа, и с каждым днем проникался он к ней все более и более глубоким доверием. Однажды вечером, когда они прогуливались в одиночестве, он поведал ей об ужасных испытаниях, выпавших на его долю.

– Дорогой друг мой, – промолвила она, выслушав его, – ибо вы действительно сделались мне дороги, – пристало ли такому умному человеку, как вы, предаваться столь гибельной скорби? Вы пробудили к жизни мертвую и убедились в том, что должны были увидеть и раньше, а именно – что смерть враждебна жизни. Что ж! Теперь вы более не призовете к себе мертвую. Вы убили восставшую из мертвых. Что ж! Это ведь одна видимость! Ибо можно ли на самом деле убить то, что и без того мертво? Вы потеряли супругу и двоих детей. Что ж! Разве вы еще не во цвете лет? Разве не найдется пригожей барышни, которая подарила бы вам новых наследников? Вы трепещете при мысли о потустороннем мире. Что ж! Разройте могилы и пересчитайте кости упокоившихся в сих последних пристанищах – вдруг какая пропала. Возможно, мертвецы расскажут вам о призрачном загробном существовании.

Так говорила она с ним, когда между двумя балами и пирами набегало на его чело облако печали, и его скорбь, каковую лишь притупляло буйное, неудержимое веселье, рассеивалась после беседы с нею окончательно. Доверие и благодарность, которые испытывал Вальтер к прекрасной охотнице, скоро переросли в пламенную страсть, тем менее удивительную, что окружавшие его теперь веселые спутники незнакомки не уставали наслаждаться любовью и пребывали в совершенном блаженстве. Вот уже на протяжении целой луны гостила незнакомка в его дворце, когда он попросил ее руки и получил согласие. Спустя семь дней была отпразднована пышная свадьба. Уже с рассветом во дворце воцарилась суета, слуги сбились с ног, занимаясь приготовлениями к пиру. И если прежде во время пребывания прекрасной незнакомки и ее свиты в дворцовых стенах часто раздавались громкие, радостные возгласы пирующих, то ныне дворцовые своды содрогались от нестройных, безудержных ликующих криков, ибо день этот был отмечен всем, что только заставляет человека самозабвенно предаваться разнузданному веселью и всецело и бесстыдно покоряться духу земли. Вечером на пиру вино лилось рекой, гости со стуком сдвигали кубки, то и дело слышались нескромные шутки и несдержанный смех. Только около полуночи, воспламененный любовью и вином, ввел Вальтер свою прекрасную невесту в брачный покой; но едва он возлег на ее ложе, как она обратилась в его объятиях исполинской змеей, обвила его семью кольцами, раздавила его грудь и, дыша огнем, устремилась прочь из опочивальни. Вскоре дворец поглотило пламя; обгорелые руины его обрушились и погребли под собою умиравшего Вальтера, а когда несчастный низринулся в бездну, с неба раздался громовой глас, изрекший: «Не будите мертвецов».

1822