Czytaj książkę: «Кадиш», strona 2
Больше всего меня поразили эти 250 рублей, заплаченные за калькулятор. Директора букинистического магазина они, конечно, не разорили, но для меня они означали двухмесячную зарплату «чистыми». Я написала формулу. Он долго не верил, что формула подходит для любой общей суммы и проверял её для разных значений. Формула подходила. Теперь страница с формулой лежала в папке с самыми важными финансовыми документами, а я стала и для Гора желанным гостем. Я ходила в этот магазин просто как в клуб – столько интересных людей привлекал туда Сур. А сколько замечательных книг я там купила или просто прочла!
Один из лучших комплиментов, которые я в своей жизни получала, принадлежит Гору. Был конец декабря, я испекла какой-то пирог для Сура и Гора и пошла к ним, чтобы поздравить их с новым годом и показать своё новое платье. Сур не произнёс ни одного слова, только смотрел во все глаза. А Гор сказал: «И зачем я выкладываю такую кучу денег за эти дурацкие порнофильмы, когда можно просто снять, как Ленка ходит по нашему магазину!»
Это платье производило впечатление. Как-то однажды я надела его, когда мы с твоим отцом и одной приятельницей решили пойти в ресторан. Официант не отходил от меня весь вечер и в конце принёс счёт с ошибкой. Сумма была на 3 рубля меньше, что составляло почти 40 % общей суммы. Твой отец сказал, что этот официант получил удовольствия гораздо больше, чем на три рубля, и мы не стали указывать ему на ошибку.
Честно говоря, я и сегодня не знаю, что особенного было в этом платье. Оно было чёрное, прямого покроя, с вырезом под горло, длиной чуть выше колен и с рукавами по локоть. Это было первое моё платье из эластичной ткани, поскольку таких тканей в тогдашней России в свободной продаже не было. Кто-то подарил мне отрез, но на целое платье его не хватало. Поэтому верхняя часть платья и рукавов была сделана из чёрного кружева. Всякий раз, когда я его надевала, я получала столько комплиментов, что думала – все женщины должны носить трикотаж. Тогда большинство из них будет чувствовать себя гораздо счастливее.
Вся эта моя разнообразная деятельность происходила на фоне скандалов с моим всё-ещё-мужем, который не хотел разводиться. Без детей и имущественных проблем мы могли бы развестись прямо в ЗАГСе, без всякого суда – в случае, если оба согласны на развод. Что, к сожалению, места не имело.
Летом 1981 года мы наконец развелись. По суду.
Как если бы мне не позволено было жить без проблем, немедленно возникли новые. Я была вынуждена срочно искать себе новое жильё, т. к. одному сотруднику КГБ понадобилась моя комната. У его жены была своя комната в этой квартире и теперь они хотели вторую. А с сотрудниками КГБ лучше было лишний раз не ссориться. Денег на то, чтобы снять отдельную квартиру, у меня не было, а комнату найти не удавалось. Слава Богу, дело происходило летом, и народ разъехался по дачам. Я жила то тут, то там в квартирах друзей и знакомых и пыталась найти себе комнату.
Большую часть проблем создавал мой любимый диван. Помнишь ещё этот замечательный тёмно-красный диван в югенд-стиле, на котором ты всегда спал до самого нашего отъезда из России? Такой несимметричный, такой низкий – ножки были утеряны в незапамятные времена – и такой милый, что терять его я не собиралась. Он ко мне сам с неба прилетел – вернее сказать, с восьмого этажа. А случилось это так: я сидела у себя в комнате и читала книгу Аверинцева «Византийская поэтика». Может быть, впрочем, называлась она и «Поэтика ранней Византии». Не помню. Московские интеллектуалы тогда много про неё говорили, а я была ещё слишком наивна и думала, что всё, о чём люди разговаривают, они должны сначала хорошенько изучить. Кругом лежали словари и энциклопедии, но понять эту книгу и с ними было не легко. Я устала.
Внезапно на лестнице в подъезде зазвучали громкие мужские голоса. Они ругались, но как! Контраст с возвышенными рассуждениями о византийской поэтике был столь велик, что не отреагировать было нельзя. Я подскочила, подбежала к входной двери и открыла её. Трое незнакомых мужчин спускались с этим замечательным диваном с восьмого этажа. Дело было, очевидно, нелёгкое, так как добрались они пока только до моего седьмого этажа и решили устроить перекур. Когда я открыла дверь, большой подлокотник дивана упирался в притолоку моей двери, малый – в дверь лифта и восхитительные контуры его спинки, хотя и представшие моему взору вверх ногами и немного под углом, напомнили мне огромную ракушку. Я обомлела.
Это была любовь с первого взгляда!
Парни, желая извиниться, начали было наперебой объяснять мне, что на восьмом этаже умерла одна старушка, что мебель нужно выбросить, что она вся очень большая и не помещается в лифт… Я сказала только: «Заноси!!»
Они решили, что я их ангел-спаситель, я решила, что их мне сам Бог послал. Так что говорили мы на одном языке. Аверинцев был забыт, и мы начали переставлять мебель в моей комнате, чтобы найти место получше для моего нового сокровища. Сокровище было 222 см в длину и 120 в ширину, но места у меня хватало. Несколько коробок с книгами, швейная машинка, коробка с посудой и пара чемоданов с одеждой составляли все мои пожитки. Хозяин комнаты добавил к этому только кровать, стол и два стула. Короче говоря, мы нашли место не только для этого дивана, но также и для большого одежного шкафа, и для верхней части буфета, которую я просто поставила на пол. Я бы с удовольствием перетащила к себе весь буфет, но он был слишком большой – почти 6 м в длину и поместился бы в моей комнате разве что по диагонали. Минуту-другую я размышляла над этой идеей, но благоразумие взяло верх. Что касается верхней части этого буфета, длина которой была всего лишь 4,5 м, то она вместила впоследствии всю мою посуду, а сверху на ней стояли книги. Фасад напоминал средневековый замок.
Вся эта мебель в последствии долго украшала мою жизнь, но диван был чем-то совершенно особенным. Моим гостям он тоже очень нравился и все всегда хотели сидеть именно на нём, а некоторые даже купить его. Как о любимом домашнем животном, о нём часто разговаривали. Ты спал на этом диване с двухнедельного возраста, и другой детской кровати у тебя не было. Несколько первых месяцев своей жизни ползал ты вдоль и поперёк по этому дивану и старательно изучал все извилины и загогулины своего царства…
Свою жизнь мой любимый диван закончил в 1996 году, когда мы все уже жили в Австрии и моя московская квартира была сдана. Съёмщица зажгла свечку, поминая какого-то умершего родственника, и заснула. Единственным, что при пожаре полностью сгорело, был мой диван. Может быть, он просто не хотел больше жить без нас – было в нём что-то от большой добродушной собаки. Настоящих домашних животных или растений у меня не было, так твой отец не переносил никакой живности в доме.
Что с нами случится через 15 лет, в 1981 году мы ещё не знали, и я носилась по Москве, как сумасшедшая, с диваном под мышкой и пыталась сообразить, что же делать.
Проблема разрешилась сама собой.
Уже несколько месяцев не общалась я со своей московской бабушкой – не до того было. Сегодня я уже не помню, что это был за день, квартиру же мне организовал Сур. Я должна была там кормить кошку. С этой кошкой оказалось много сложностей. Сначала она подхватила где-то блох, а потом родила четырёх котят. Все пятеро жили теперь у меня на балконе, я их кормила и пыталась вывести блох. Приехав домой, я вошла и внезапно остановилась посреди комнаты. Что-то случилось. С бабушкой. Нужно немедленно ей позвонить. Я позвонила. Бабушка была дома, но говорить не могла и из телефонной трубки доносились только какие-то неразборчивые звуки. Покормив своих кошек, я полетела к бабушке.
Как я позже узнала, примерно за час до моего приезда она упала во дворе, потом поднялась и пошла домой. Соседка, наблюдавшая всё это из окна, ничего особенного не подумала. Я вызвала «Скорую помощь». Врач «Скорой» выяснил, что у бабушки инсульт, вследствие чего она частично парализована и не может говорить. Мы поехали в больницу.
Несколько месяцев находилась она то дома, то в больнице, но после четвёртого инсульта, когда её полностью парализовало, её отправили умирать домой. Я жила теперь у бабушки (со своим любимым диваном!), ухаживала за ней, работала и пыталась у неё прописаться, что было нелегко. У бабушки была собственная квартира, и я имела законое право там находиться, но без прописки. Это означало, что в случае её смерти, которая была не за горами, я – вернее, моя мать – могла бы получить деньги за эту квартиру, но не саму квартиру. Квартира была старая, деньги мизерные, а мне необходимо было какое-то жильё. В противном случае единственным местом для проживания оставалась комната моего, теперь уже бывшего, мужа. Я всё ещё была у него прописана и если бы я там регулярно не появлялась, то автоматически потеряла бы право на московскую прописку. А тогда терялась и работа в Москве.
Что это за штука такая – московская прописка, и сколько взяток, фиктивных браков и других разнообразнейших преступлений ради неё совершалось, уже стократ описано и без меня, так что обойдёмся без деталей. Мне нужно было выписаться из квартиры моего бывшего мужа и прописаться в квартиру собственной бабушки. Специального разрешения Моссовета мне пришлось ждать почти целый год. Того факта, что бабушка была парализована и не могла обходиться без посторонней помощи, оказалось недостаточно. И потому вся её долгая жизнь была изучена во всех деталях и подробностях.
Ветеран второй мировой войны, 8 орденов и медалей, два ранения – она была фронтовой медсестрой.
Довольно известная советская писательница – романы и повести, преподавание в Литинституте, работа в качестве критика в нескольких литературных журналах.
Активная работа в общественном совете при областной московской милиции – артистическая интеллигенция вместе с милицией пытались разобраться в причинах детской преступности.
Достаточно ли она хороша, чтобы получить такое важное разрешение? Достаточно ли много сделала она для советского государства, чтобы позволить ей жить в собственной квартире вместе со своей собственной внучкой – особенно теперь, когда она уже ни двигаться, ни говорить не может? Ответ оказался положительным, хотя выдан он был уже после её смерти. Своего рода посмертное признание.
Весной 1982 года я получила эту квартиру.
Глава 3. Семейная жизнь, или Как я крота отмывала
Квартиру я получила, а вот покой – нет. Нарушительницами покоя являлись две постоянно действующие проблемы – не новые, но теперь развернувшиеся в полную силу.
Первая проблема была связана с моей соседкой по подъезду, той самой, которая видела, как бабушка упала на улице, и не вышла ей помочь. Дело в том, что эта соседка – назовём её Иезавель – хотела заполучить бабушкину квартиру для своей дочери. Пока бабушка болела, а я ухаживала за ней и одновременно пыталась получить разрешение на прописку, что все считали делом абсолютно безнадёжным, эта Иезавель только посмеивалась. Дело и было практически безнадёжным и, если бы не отец, я скорее всего не справилась бы. Он приехал тогда в Москву на несколько дней и нашёл в Союзе писателей одного адвоката, который и организовывал все мои дальнейшие действия. А их следовало организовывать. К примеру, ходатайство из Союза писателей. Тот, кто должен был его подписать, был одновременно и секретарём Союза писателей, и членом Моссовета. Ходатайство, подписанное только секретарём Союза, можно было сразу выбрасывать на помойку. Другое дело, членом Моссовета. Как в анекдоте про советскую дипломатию.
Как простого русского Васю женить на дочке Рокфеллера? Да очень просто. Идёшь к Рокфеллеру и говоришь:
– Выдашь свою дочь за простого русского Васю?
– Вы что, с ума сошли?
– А за директора швейцарского банка?
– Ну, это же совсем другое дело.
Теперь идёшь в швейцарский банк и говоришь:
– Хотите иметь директором простого русского Васю?
– Вы что, с ума сошли?
– А зятя Рокфеллера?
– Ну, это же совсем другое дело.
Идёшь, наконец, к дочке Рокфеллера и говоришь:
– Хочешь выйти замуж за директора швейцарского банка?
– Вы что, с ума сошли?
– А за простого русского Васю?
– Ну, это же совсем другое дело!
Примерно так я и получила разрешение. Иезавель не могла этого перенести. Она врывалась ко мне в квартиру и устраивала скандалы, она терроризировала меня по телефону, она орала на весь дом, что всё равно меня отсюда выселит. Однажды мне пришлось даже вызвать милицию. Весело было.
Эти мои домашние развлечения были просто милыми шутками по сравнению с той проблемой, которую я имела теперь на работе. Поначалу я чувствовала себя на этой работе не очень уютно, поскольку заведующий моей лаборатории не понимал этого поветрия, брать университетских математиков на работу. Что это за профессия такая – математик? Вот инженер – это профессия. Был он чем-то на моего отца похож. Но директор института придерживался других взглядов, и я изучала теперь технические отчёты о работе какого-то завода под Волгоградом, чтобы потом её – эту работу – автоматизировать. Мой завлаб, Петрович, относился ко мне и ко всей идее скептически – но только до тех пор, пока не получил от меня конкретную пользу. М-да, конкретная польза заключалась в следующем. Ему понадобилась как-то пара недель на то, чтобы сделать на компьютере хорошее приближение решений кубического уравнения решениями квадратного. О существовании точной формулы для решения кубического уравнения он не знал. А я знала.
После этого мы стали лучшими друзьями, и он решил, что меня нужно послать в заочную целевую аспирантуру. Мне было безразлично, но почему бы и нет? Мои представления о науке были тогда устроены очень просто – есть настоящая наука, которой занимаются на мехмате МГУ, и есть всё остальное. В настоящую науку меня не брали.
Когда Петрович представил меня моему будущему научному руководителю, какому-то профессору, возглавлявшему несколько проектов, тот сказал: «Эта? Да ей в кино сниматься надо, а не математикой заниматься!». Я очень рассердилась. Всё это выглядело как-то несерьёзно. Но с десяток учебников – по какой-то физике, электротехнике и автоматическому управлению неизвестно чем – я в библиотеке взяла, всё, что было нужно, выучила и в аспирантуру поступила. А один мой коллега, сдававший экзамены вместе со мной – не поступил. Хотя был по образованию физиком и тоже имел университетский диплом. Правда, не МГУ, а Университета дружбы народов, тоже находящегося в Москве. С экзамена его отправили после того, как он не смог ответить на вопрос, от постоянного или переменного тока работает обыкновенная электрическая лампочка в люстре под потолком. Так что моё желание учиться только в МГУ и писать диссертацию тоже только в МГУ не было чистым снобизмом.
Теперь моя специальность называлась «автоматизация процессов химико-технологического производства» и тема диссертации совпадала с тем, что я делала на работе. Рай! Следовательно, ненадолго.
Проблема заключалась в том, что один из начальников средней руки воспылал ко мне нежной страстью и старался изо всех сил завоевать моё сердце. Это была тёмная лошадка. И начальник-то небольшой, и только член парткома института, а не парторг, но он имел большое влияние в институте. Поговаривали о родственнике, который был большой шишкой в КГБ. А может и сам… Звали его Поп и похож он был больше всего на грузного борова, вставшего на задние ноги и зачем-то нацепившего маленькие круглые очки. Зрелище неприятное, соседство опасное.
Пока бабушка была жива, я часто находилась на больничном по уходу за ней. Заочная аспирантура давала мне один свободный от работы день для занятий в библиотеке. При этих условиях мне удавалось удерживать ситуацию в некоторых рамках. После смерти бабушки я осталась одна в собственной квартире! Поп как с цепи сорвался. Приглашения пообедать, поужинать, покататься на машине обрушивались на меня лавиной каждый день. Я отказывалась. Он сделался моим непосредственным начальником и усилил напор. Я написала заявление об увольнении, но начальник отдела его у меня просто не принял. Петрович помогал осторожными советами – в основном, чтобы я поменьше болтала об этой истории.
Наш институт по большей части располагался в небольшом административном здании, но некоторые научные отделы находились в раскиданных по всей Москве местах – тут этаж, там несколько комнат. Поп получил для своей группы новое помещение – подвальный этаж какого-то здания – и немедленно со всей своей группой туда переехал. Группа состояла из двух человек – меня и Попа. Я пошла со своим заявлением об увольнении в отдел кадров, но без подписи начальника моего отдела заявление у меня опять не приняли. В юридической консультации я узнала, что в принципе могу подать заявление при свидетелях и тогда его, скорее всего, примут. Вот только свидетелей в такой ситуации найти было трудно.
Сдаваться я не собиралась. Я взяла нож. Это был нож для открывания писем, когда-то купленный отцом в Одессе, куда моряки привозили много всякой всячины со всего света. Сделан он был как испанский стилет, с деревянной ручкой и в деревянных ножнах с кисточкой на конце. Очень элегантный и очень острый. С этим ножом в сумке автоматизировала я теперь процессы химико-технологического производства.
Попа я недооценила. Однажды в пустой подвал, который являлся местом моей работы, забежала секретарша и бывшая подружка Попа, завела какой-то неожиданный разговор про Сталина и культ личности и так же неожиданно убежала. На следующий день со мной беседовал лично парторг института. Сказал он мне две вещи. Одну – строго: про такие мои разговоры он обязан лично доложить в КГБ. Вторую – по-отечески: только Поп и может мне помочь.
Я позвонила отцу. Он немедленно приехал в Москву и пару дней объяснял мне, что жизнь – очень сложная штука. Когда он уехал, то оказалось, что вместе с ним уехал и мой стилет, вместо которого теперь в моей сумке лежал длинный железный гвоздь. Больше ничего не изменилось. Когда Поп узнал, что я вышла замуж, меня немедленно отправили на месяц в командировку под Волгоград. Через день после свадьбы.
Воистину неисповедимы пути Господни, но ещё менее – цели Его.
Из месячной командировки я вернулась через три дня. Первый день я провела на заводе, деятельность которого собиралась автоматизировать, во второй объездила половину волгоградских степей в поисках хотя бы одного врача, а на третий уже прилетела назад в Москву. Со справкой о том, что у меня «в командировке наступило ухудшение состояния здоровья».
Этот завод производил специальные белково-витаминные добавки в корм для скота. Ключевым является слово «белковый». Белок получали из дрожжей штамма Кандида, которые могли питаться отходами процесса нефтепереработки (парафином, например). Их разводили, затем сушили при высокой температуре и добавляли в корм скоту в качестве дешёвого белка. Считалось, что по окончании процесса сушки дрожжи уже не жизнеспособны. Автоматизация этой сушки и составляла тему моей диссертации.
Завод и городок вокруг него больше всего напоминали декорации к фильму «Сталкер», с той только разницей, что всё было настоящим. Включая живших и умиравших там людей. Бегающие по улицам тараканы размером с небольшую мышь, беззубые семнадцатилетние девчушки, средний возраст похороненных на местном кладбище, составлявший 38 лет… Лучше не вспоминать. Эти дрожжи могли, конечно, питаться парафином, но явно не отказывались и от чего-нибудь более питательного. И после сушки тоже не полностью теряли свою жизнеспособность.
Городок назывался Солнечный берег.
Моя болезнь называлась генерализованный кандидоз.
Она являлась неизлечимой и давала мне возможность получить инвалидность второй группы в результате травмы, полученной во время выполнения производственных обязанностей. Это означало в частности, что до самой моей смерти институт должен будет платить мне пенсию. Неприятности, которыми история грозила институту, оказались достаточно велики, чтобы со мной начали торговаться. Когда я пообещала не затевать никакой истории, моё заявление об уходе было, наконец, подписано.
Таким образом проблема с Попом заменилась на проблему с кандидозом. В Риге нашёлся ветеринар, который лечил кандидоз у коров, получавших эти добавки, и я стала лечиться у него. Деньги на лечение и на жизнь присылали мои родители. Через пару месяцев мне стало лучше, я начала неофициально шить на заказ, а кроме того, твой отец нашёл мне и официальную работу – вписывать формулы в отчёты научного отдела какого-то вычислительного центра. Работа была непыльная, выполнять её можно было сидя дома – настоящая работа для замужней женщины, считал твой отец. Аспирантуру я в какой-то момент бросила – да и так ли уж нужно было автоматизировать это и без того вредное производство?
Через пару месяцев в вычислительном центре неожиданно организовали теоретический отдел, и новоиспеченный начальник уговорил меня бросить эту ерунду и заняться настоящим делом. Моё настоящее дело заключалось теперь в разработке дизайна больших компьютерных программ. Поскольку зарплата была гораздо больше, а ходить на работу каждый день было не нужно – научные работники тогда вообще не слишком часто бывали на работе – то твой отец согласился. Теперь я опять работала математиком и была замужем за твоим отцом.
Наш так называемый брачный договор состоял из двух пунктов, которые он сформулировал, а я приняла:
1. Не экономить на еде.
2. Не считать измену причиной для развода.
История нашей свадьбы – вернее, двух наших свадеб – очень сложная. Твои бабушка и дедушка по отцовской линии вообще были настроены против брака собственного сына и хотели, чтобы он навсегда остался в родительском доме. А на случай, если ему уж очень захочется жениться, был у них запасной вариант. Они собирались сами найти ему невесту: скромную, простую, деревенскую девушку, которая будет готовить, убирать и ежедневно благодарить судьбу за счастье жить в Москве, в семье двух профессоров. Естественно, девственницу. Я совсем не подходила. Мне было сказано, что твой будущий отец ничего не умеет делать по дому и деньги зарабатывать тоже не умеет. Ему был предложен ящик коньяка – 12 бутылок по 0.5 л каждая – за обещание не женится на мне. Коньяк не помог. Может, просто мало предложили?
Когда стало ясно, что мы поженимся, мои будущие свойственники захотели побольше разузнать про меня. Это оказалось большой проблемой, поскольку среди моих многочисленных недостатков два были абсолютно неприемлемы: первый брак и еврейская кровь. Первый брак означал, что я больше не девственница, а что означала еврейская кровь, лучше всего видно из одной шутки тех времён.
Два простых советских человека разговаривают по дороге на работу. Первый говорит: «Я сегодня в новостях про новый закон слыхал: будут забирать евреев и велосипедистов.» Второй отвечает: «А почему велосипедистов?»
Смейся, кто может.
Таким образом, еврейскую кровь следовало скрывать как можно дольше, что, в частности, означало, что мои родители и мои свёкры не могут встретиться. Что поделаешь, мои прадеды и прабабки тоже не были друг другу представлены. Прадед по материнской линии, Владимир, носил погоны гвардейского офицера и до своего брака служил в личной охране последнего русского императора. Прадед с отцовской стороны, Абрам, носил пейсы и имел собственную деревообрабатывающую фабрику в Одессе. Одна прабабка танцевала на придворных балах, другая готовила кошер и воспитывала пятерых детей. Звали обеих, впрочем, одинаково – Мариями.
Смерть всех уравняла: еврейские родственники были расстреляны фашистами, а русские умерли в советских лагерях. В одном и том же году. Жизнь, однако, не принимала никаких компромиссов, голубая кровь не хотела иметь ничего общего с еврейской, и мои бабушки не были знакомы.
Не хочу описывать всё то враньё, которым пришлось объяснять отсутствие моих родителей без упоминания настоящей причины. Твои бабушка и дедушка с отцовской стороны так никогда и не узнали, что приобрели еврейских свойственников. Насчёт дня свадьбы тоже пришлось соврать. Твой папа очень боялся, что его родители устроят в этот день что-нибудь такое, в результате чего я в последний момент откажусь выходить за него замуж. Поэтому мы тайно поженились в мае, поселились у меня и сказали его родителям, что хотим попробовать семейной жизни перед свадьбой – может, жениться и правда не стоит? Фальшивая свадьба была назначена на август.
Несколько месяцев выслушивала я «тонкие» замечания своих новых родственников относительно своего морального уровня, работала все выходные у них на даче и выискивала хоть какие-нибудь возможности мирного сосуществования.
Ничего хорошего из этого не вышло. Скандал, которого так боялся твой отец, состоялся, связав в клубок, помимо всего прочего, следующие острые (в прямом и переносном смысле) моменты:
– Моё обручальное кольцо, которое за день до фальшивой свадьбы было украдено из моей квартиры, а через несколько дней чудесным образом нашлось, после посещения моих новоиспечённых родственников.
– Новый замок, внезапно появившийся на двери квартиры твоих бабушки и дедушки, ключ от которого никто из нас так никогда и не получил.
– Полную перечницу, опрокинутую в кастрюлю с мясом, которое я приготовила.
– Выброшенный мною в ночную тьму свадебный подарок моих свёкров: компактную пудру и детскую соску.
– Живописную августовскую ночь на даче – с ураганом, раскатами грома и вспышками молний в качестве фона для грандиозного выяснения семейных отношений.
– Много чего другого.
Отношения, таким образом, были выяснены, мы уехали с дачи и более четырёх лет со свёкрами не встречались.
Я, как всегда, работала, а твой отец сидел дома и страдал по поводу своей алгебраической диссертации, вернее, по поводу её отсутствия. Это были последние месяцы его аспирантуры, но ни публикаций, ни результатов, которые можно было бы опубликовать, не было. И мужества, чтобы обсудить всё со своим шефом Мани, не было тоже. Так что днём он обычно страдал, а по вечерам к нам часто приходили друзья. Праздники отмечались тоже у нас, поскольку я была лучшей поварихой и имела к тому же собственную квартиру. Все остальные жили с родителями. Общество было разнообразное: психологи, математики, учителя, философы, поэты, писатели, художники, филологи. В основном, евреи. Обсуждались интересные книги и фильмы, политика и искусство, лёгкий диссидентский душок присутствовал, но только лёгкий – все присутствующие собирались делать карьеру в советской России и были осторожны. Необычные или смешные события из жизни компании мы описывали в форме японских танка и хокку – один из филологов был специалистом по японской лирике и преподал нам основы японской поэзии. В этих стихотворных формах рифма отсутствует и нужно только считать слоги. Знаменитый японский лирический роман 12-го века «Исэ моноготари» был общей настольной книгой, а также источником японского колорита, который очень украшал наши истории. К сожалению, рукописное собрание этих танка, которые я лично записала и украсила иероглифами, с течением лет где-то затерялось.
Честно говоря, наши вечеринки были не очень весёлыми, т. к. на них не танцевали: кто-то где-то прочёл, что в Оксфорде – или дело было в Кембридже? – никто не танцует. Этого оказалось достаточно. На вечеринках теперь только ели, пили, беседовали и иногда пели. Дамы, по большей части лет 25–26, роптали. Как хозяйка дома и большая любительница танцев, я пыталась изменить ситуацию. Но когда однажды один из моих гостей стал мне объяснять, что танцы – это просто способ сублимировать нерастраченную сексуальную энергию, я сдалась. Его подружка, впрочем, написала однажды танку, из которой следовало, что ему лично сублимировать было вообще нечего. Вскоре после этого она эмигрировала в Америку в гордом одиночестве – вероятно, эмиграция была её личной формой сублимации нерастраченной сексуальной энергии.
Раз в неделю мы проводили дома философские семинары. Разнообразные домашние семинары были тогда в Москве делом довольно обычным и общались на них гораздо свободнее, чем в университете. Я была единственной дамой, принимавшей участие в семинаре – остальные считали это мужским занятием. Поначалу я была очень воодушевлена – учёные мужи очень возвышенными словами рассуждали про очень возвышенные вещи. Пары месяцев, однако, оказалось вполне достаточно, чтобы насытиться возвышенными словами и понять, что они только затемняют суть дела. Я называла теперь всё это мероприятие греко-латинской академией и хотела перевести беседу на нормальный русский язык. Но оказалось, что тогда по большей части терялся смысл самой беседы. Мои оппоненты считали, что тонкие нюансы смысла проваливаются в щель между значениями русских, латинских и греческих слов. Я же не видела никаких оснований полагать, что слово «образ» чем-то хуже, чем слово «имидж», и считала, что все важные вещи можно объяснить простыми словами. Методолог Пинский, который первым из нас стал кандидатом наук, рассказал мне однажды историю про Альбрехта Великого, знаменитого алхимика.
Альберт Великий гулял как-то по саду со своим учеником и вел научную беседу. На тему, если ли у крота глаза. Садовник, который работал в саду, по истечении нескольких часов был этими многомудрыми рассуждениями сыт по горло. Вытащив крота из норы, он принёс его учёным мужам и сказал: «Господа почтенные, что это Вы тут так долго обсуждаете, когда достаточно просто взглянуть на этого крота?» «Эта грязь нас не интересует – мы обсуждаем крота вообще, с глазами вообще», – услышал он в ответ.
