Czytaj książkę: «Частота забытых»

Часть первая. Пропажа

Глава 1. Пустая парта

Первым исчез Артём Лисицын.

Я поняла это на алгебре, когда Марина Олеговна в третий раз прошла мимо его пустой парты и ни разу не спросила, где он. Обычно отсутствие Лисицына замечали быстро. Когда Артём приходил в школу, урок начинал напоминать автобус, у которого на полном ходу отвалилось колесо, а водитель продолжал уверять пассажиров, что странный скрежет входит в стоимость поездки.

Вчера Лисицын принёс на алгебру живого сверчка и объявил, что проводит научный эксперимент по изучению реакции учителей на внешние раздражители. Эксперимент закончился после того, как сверчок прыгнул Марине Олеговне в волосы. Сегодня парта Артёма пустовала, однако учительница вела себя так, будто ничего необычного не произошло.

На столе не лежал его исцарапанный пенал, из-под крышки не торчала смятая тетрадь, а на спинке стула не висела чёрная толстовка с нарисованным белым глазом. Исчезла даже надпись «ЛИС ЖИВ», которую Артём месяц назад вывел корректором на краю столешницы. Я наклонилась вперёд и провела пальцем по дереву. Поверхность оказалась гладкой, почти новой, словно за этой партой никто никогда не сидел.

Марина Олеговна написала на доске систему уравнений. Мел пронзительно заскрипел, и несколько человек одновременно поморщились. В кабинете было душно: сентябрь только начался, но школьные батареи уже работали так, словно администрация собиралась выращивать в классах тропические растения. Окна оставались закрытыми, и двадцать семь человек медленно варились в запахе пыли, мела и дешёвого дезодоранта.

Двадцать семь.

Я пересчитала учеников ещё раз. В нашем классе должно было быть двадцать восемь человек.

Под партой я достала телефон и открыла общий чат «9-Б без цензуры». Название придумал Лисицын. До него группа называлась просто «9-Б класс», но Артём заявил, что так может называться только собрание людей, добровольно обсуждающих покупку линолеума.

Я пролистала вчерашние сообщения. Домашнее задание, фотография Полининого кота, опрос о школьной дискотеке, стикер с умирающим енотом. Фотографии Марины Олеговны со сверчком в волосах не было, хотя я отчётливо помнила, как Артём прислал её с подписью: «Природа возвращает себе территории».

Рядом со мной Тимур Каримов рисовал в тетради могилу с надписью «Здесь покоится моя мотивация». Я толкнула его локтем.

– Где Лисицын?

Тимур прикрыл рисунок ладонью.

– Это не то, что ты думаешь.

– Я спрашиваю про Артёма.

Он посмотрел на пустую парту у окна, затем снова перевёл взгляд на меня.

– Какого Артёма?

– Лисицына. Рыжего. Он сидит там.

– Там никто не сидит.

– Сегодня не сидит.

– Вообще не сидит, – уточнил Тимур. – Парта свободна с начала года.

Я ждала, что он улыбнётся, но его лицо оставалось серьёзным.

– Он учится с нами с пятого класса.

– Вера, я тоже учусь с тобой с пятого класса.

– Поэтому ты должен его помнить.

Тимур ещё раз посмотрел на пустое место.

– Ты решила завести воображаемого друга и дала ему фамилию Лисицын?

– У него есть имя, фотографии и страница в соцсети.

– Хотя бы симпатичный?

– У него лицо человека, который пытался зарядить телефон в микроволновке.

– Значит, симпатичный.

Я открыла список участников чата. Двадцать семь человек. Артёма не было ни в группе, ни в личных сообщениях, ни среди отметок на фотографиях. Вчера после уроков он написал мне: «Ты тоже это слышишь?» Я спросила, что именно, и получила голосовое, где сквозь шорох шагов проступал низкий гул. «Трубы не называют тебя по имени», – ответил Артём, когда я посоветовала ему перестать ходить по школьным подвалам.

Теперь переписки не существовало.

– Каримов, – сказала Марина Олеговна, не оборачиваясь от доски. – Ты сейчас станешь ещё более одиноким, потому что пересядешь на первую парту.

– Но там слишком близко к знаниям.

– Ещё одна реплика, и станет близко к директору.

Тимур собрал тетрадь и пенал. Проходя мимо, он наклонился ко мне и тихо сказал:

– Если твой Лисицын появится, передай, что я занял его место в группе.

Я смотрела на пустую парту до конца урока. Несколько раз мне казалось, что стул едва заметно двигается, будто кто-то невидимый сидит за столом и качает ногой.

После звонка я подошла к Полине. Она дружила с Артёмом, хотя при нём называла их отношения вынужденным соседством по биологическому виду. Полина стояла у зеркала в коридоре и пыталась убрать белую полоску тонального крема с воротника.

– Ты не знаешь, где Артём?

Она посмотрела на меня через отражение.

– Какой Артём?

– Лисицын.

– Это кто?

– Твой друг. Вчера ты кинула в него яблоком.

Полина нахмурилась.

– Я не ем яблоки.

Это было правдой. Она утверждала, что после них во рту остаётся «грустный вкус». Но вчера Полина принесла яблоко специально, чтобы запустить им в Артёма, и попала в плечо. Я сидела в двух метрах.

– Ты точно нормально себя чувствуешь? – спросила она.

– Отлично. Особенно приятно, когда все вокруг одновременно притворяются идиотами.

– Вера, мы не притворяемся.

Полина сказала это без злости. Так взрослые разговаривали с человеком, который внезапно начал объяснять, что холодильник читает его мысли. Она осторожно коснулась моего запястья.

– Может, сходишь к Елене Викторовне?

Елена Викторовна была школьным психологом. На двери её кабинета висел плакат «Твои чувства имеют значение». Под плакатом кто-то написал маркером: «Но оценки имеют большее». Администрация трижды стирала надпись, и трижды она появлялась снова. Авторство приписывали Лисицыну.

Я убрала руку.

– Не надо.

– Я просто предложила.

– А я просто отказалась.

В конце коридора висела общая фотография нашего класса, сделанная весной. Я подошла ближе. На снимке было двадцать семь учеников. В заднем ряду, между Тимуром и физруком, оставалось странное свободное место. Все стояли немного дальше друг от друга, чем я помнила.

На настоящей фотографии Артём показывал рожки над головой физрука. Я помнила щель между его передними зубами, веснушки и волосы, которые он однажды покрасил в зелёный, но краски хватило только на левую половину головы.

Изображение дрогнуло. В свободном месте на долю секунды появилась высокая тёмная фигура. Её лицо было повёрнуто ко мне, но лица я не увидела, только гладкое пятно, в котором отражался свет ламп.

Я моргнула. Фигура исчезла.

– Ты чего застыла? – спросил подошедший Тимур.

– На фотографии что-то было.

– Лица наших одноклассников? Я тоже стараюсь туда не смотреть.

– Между тобой и физруком.

Тимур приблизился к снимку.

– Пустота.

– Именно.

– Сильное название для школьного фотоальбома.

Я достала телефон и навела камеру на фотографию. Экран мигнул, приложение закрылось, а на чёрном фоне появилась белая надпись: «Недостаточно памяти». Свободного места у меня было больше пятидесяти гигабайт.

– Телефон сломался, – сказала я.

– Поздравляю. Теперь ты сможешь развить личность.

Экран снова загорелся. Поверх часов возникло уведомление без значка приложения: «НЕ ИЩИ ЕГО В ШКОЛЕ».

– Тимур.

– Нет.

– Я ещё ничего не сказала.

– По выражению лица вижу, что сейчас мне предложат либо нарушить закон, либо спуститься в подвал.

Я показала ему экран, но уведомление уже исчезло. Тимур проверил историю, пожал плечами и вернул телефон.

– Там ничего нет.

– Я видела.

– Я верю, что ты что-то видела.

Это прозвучало хуже, чем если бы он назвал меня сумасшедшей.

Прозвенел звонок. Коридор пришёл в движение: кто-то толкнул меня в плечо, кто-то наступил на ногу, девочка из восьмого класса пробежала мимо с огромной моделью молекулы. Через несколько секунд я заметила, что поток школьников разделяется за метр до меня. Люди обходили меня, не глядя и не прося посторониться, будто вокруг возникло невидимое препятствие.

Я подняла руку перед лицом проходящего мальчика.

– Эй.

Он не моргнул. Когда я схватила его за рукав, пальцы прошли сквозь ткань. Меня обдало холодом, от которого заболели кости, и я резко отдёрнула руку. Кожа на кончиках пальцев стала серой.

– Тимур!

Он продолжал идти и не оглянулся.

Лампы под потолком мигнули. После третьей вспышки коридор изменился. Стены потемнели, краска вспучилась, двери кабинетов исчезли. За окнами вместо школьного двора лежала чёрная пустота, по которой медленно плыли перевёрнутые дома.

Людей не осталось. Из-под пола поднимался низкий гул, тот самый, что был на записи Артёма. В конце коридора стояла высокая фигура с непропорционально длинными руками. Там, где должно было быть лицо, блестела гладкая тёмная поверхность.

Фигура заговорила моим голосом:

– Никто не заметит, если ты исчезнешь.

Она сделала шаг. Лампы начали гаснуть одна за другой, и темнота двигалась вместе с ней. Я побежала к лестнице, но коридор вытягивался, а выход отдалялся. Позади звучали неторопливые шаги.

Телефон завибрировал в кармане. На экране появилось сообщение: «ВЕРА, ПРОСНИСЬ».

Я остановилась. Фигура оказалась совсем рядом и наклонилась ко мне. Из гладкого лица донёсся голос отца:

– Мне сейчас не до тебя.

Потом голос Полины:

– Ты точно нормально себя чувствуешь?

И наконец мой собственный:

– Люди всё равно уходят.

Я ударила себя телефоном по ладони. Боль оказалась настоящей, и коридор исчез.

Я снова стояла у классной фотографии. Вокруг шумели ученики, лампы горели, а Тимур держал меня за плечи.

– Вера, ты меня слышишь?

Я кивнула.

– Ты выключилась секунд на десять.

– Я была не здесь.

– Я тоже иногда так делаю на алгебре, но обычно менее драматично.

На моей руке оставались серые пятна. Тимур заметил их и перестал улыбаться.

– Это откуда?

– Не знаю.

Телефон коротко треснул. Само собой открылось приложение для заметок, и на пустой странице начали появляться буквы.

«ТЫ НАЧАЛА ИСЧЕЗАТЬ».

Тимур прочитал сообщение вместе со мной. Появилась вторая строка: «НЕ ДАЙ ИМ ЗАБЫТЬ ТЕБЯ». Затем третья: «Я НЕ СМОГЛА».

Последнее сообщение было подписано именем, которого я не видела почти год.

«АСЯ».

Глава 2. Телефон Аси

Через пять минут после сообщения от мёртвого телефона мы с Тимуром заперлись в туалете для мальчиков. Это было не самое достойное место для встречи с потусторонним, зато там не дежурила уборщица тётя Валя, которая считала любое скопление школьников подготовкой к преступлению.

– Почему мы здесь? – спросил Тимур, проверяя кабинки.

– В женском Полина.

– Убедительный аргумент. Правда, теперь, если нас поймают, объяснение будет хуже преступления.

Я прислонилась к холодной плитке и снова открыла заметки. Текст исчез. На странице стоял курсор, под ним предлагалось «начать писать». Серые пятна на пальцах побледнели, но не прошли.

– Ася была моей сестрой, – сказала я.

Тимур прекратил проверять замки.

– Была?

– Старшей. Пропала в прошлом октябре.

– Я не знал, что у тебя есть сестра.

– Никто не знает.

Произнести это вслух оказалось сложнее, чем я ожидала. Я рассказывала про Асю только один раз, школьному психологу, через неделю после её исчезновения. Елена Викторовна выслушала меня, попросила нарисовать семью, потом вызвала отца. Он пришёл после смены, долго смотрел на рисунок и спросил, почему рядом с Верой нарисована ещё одна девочка. В тот вечер я впервые поняла, что он действительно не притворяется.

– Ты тоже её забыл, – сказала я. – Мы учились в одной школе. Она была в одиннадцатом, когда исчезла.

– Может, я её просто не знал.

– Ты однажды уронил на неё поднос в столовой.

Тимур задумался.

– Это не сужает круг. Я много на кого ронял еду.

– На подносе был борщ. Ася заставила тебя вытирать её кеды влажными салфетками.

– Звучит как человек, которого я заслуживал запомнить.

Я достала из рюкзака старый телефон. Он лежал там с весны, хотя отец несколько раз спрашивал, зачем я таскаю неработающую технику. Телефон принадлежал Асе: маленький, с треснувшим углом и прозрачным чехлом, под который она засунула билет из кино. После её исчезновения устройство не включалось, не заряжалось и не определялось компьютером. Сегодня утром я взяла его с собой, потому что ночью услышала вибрацию из ящика стола.

– Сообщение пришло сюда? – Тимур повертел аппарат в руках.

– В заметки на моём телефоне. Но до этого старый вибрировал.

– Заряд ноль.

– Он такой с прошлого года.

– Отлично. Значит, у нас либо призрак, либо очень целеустремлённый вирус.

Он нажал кнопку включения. Экран остался чёрным, но из динамика послышался тихий треск. Тимур поднёс телефон к уху.

– Там что-то есть.

Я тоже прислушалась. Сквозь помехи повторялся гул, а где-то на его фоне щёлкал метроном. Семь быстрых ударов, пауза, ещё семь. Потом звук оборвался.

– Морзянка? – предположил Тимур.

– Слишком просто.

– Ты сейчас пожаловалась, что сообщение с того света недостаточно сложное?

Дверь туалета распахнулась. Мы одновременно спрятали телефоны за спины. На пороге стоял семиклассник в спортивной форме. Он посмотрел на меня, на Тимура, снова на меня и медленно отступил.

– Я ничего не видел.

– Правильное начало взрослой жизни, – ответил Тимур.

Мы вышли через минуту и до конца уроков не возвращались к разговору. Я пыталась записывать объяснения учителей, но вместо формул и правил на полях появлялось одно и то же имя. Артём. Я писала его, чтобы проверить, не исчезнут ли буквы, когда перестану смотреть. Они оставались.

На последнем уроке Лика Морозова раздавала листы с результатами диагностической работы. Лика была старостой, отличницей и дочерью директора. По этой причине одни считали её шпионкой администрации, другие старались дружить с ней на случай, если когда-нибудь понадобится незаконно изменить оценку. Ни тем, ни другим она не помогала.

– Белова, у тебя восемнадцать из двадцати, – сказала Лика и положила лист на мою парту. – В седьмом задании потерян знак, в двенадцатом ответ без обоснования.

– Спасибо, что оставила мне причины жить дальше.

Она задержала взгляд на моей руке.

– Ты испачкалась?

– Видимо.

– Это не чернила.

Лика взяла меня за запястье прежде, чем я успела отдёрнуть руку. Серые пятна проступили ярче, будто от её прикосновения.

– Кожа холодная, – сказала она.

– У меня экономичный режим.

Лика отпустила меня, но не ушла.

– У тебя утром было двадцать восемь листов? – спросила я.

– Двадцать семь.

– Уверена?

– Я пересчитываю всё дважды.

– А если раньше в классе был ещё один ученик?

На лице Лики не появилось удивления, только раздражение человека, которому предложили задачу с неверными исходными данными.

– Тогда в электронном журнале осталась бы запись.

– Проверь фамилию Лисицын.

– Зачем?

– Просто проверь.

– «Просто» обычно означает, что объяснение есть, но ты не хочешь его давать.

Тимур с задней парты показал ей сложенные ладони, изображая просьбу. Лика вздохнула, достала планшет и открыла журнал. Она имела доступ к списку класса как староста. Поиск не нашёл ни одного Лисицына, зато в верхней части страницы несколько раз мигнул счётчик учеников: 27, 28, снова 27.

– Видела? – спросила я.

– Ошибка обновления.

– Ты никогда не говоришь «ошибка обновления», пока не знаешь, какая именно ошибка.

Лика закрыла планшет.

– После уроков зайдём к секретарю. У неё бумажные приказы о зачислении. Если человек учился здесь, запись должна быть в архиве.

– Мы? – переспросил Тимур.

– Я хочу доказать, что вы оба тратите моё время.

В приёмной директора пахло кофе, бумагой и лимонным средством для мебели. Секретарь Тамара Павловна ушла относить документы в бухгалтерию, и Лика уверенно открыла шкаф с приказами. Видимо, быть дочерью директора иногда всё же приносило преступные преимущества.

Мы нашли папку за пятый класс. Лика перелистывала листы, ведя пальцем по фамилиям. Напротив класса «5-Б» стояли двадцать восемь учеников. Между Ларионовым и Макаровой оставалась пустая строка. Не зачёркнутая и не замазанная. Просто свободное место, будто принтер решил сделать паузу.

– Здесь должен быть Лисицын, – сказала я.

– Алфавитно подходит, – признала Лика.

Тимур наклонился к бумаге.

– А количество не изменилось.

Внизу приказа было напечатано: «Зачислить 28 обучающихся». Мы пересчитали фамилии. Их оказалось двадцать семь.

– Это невозможно, – сказала Лика и пересчитала снова.

– Теперь ты официально в нашей группе, – обрадовался Тимур. – Взносы платим страхом и плохими решениями.

В коридоре послышались шаги Тамары Павловны. Мы вернули папку, закрыли шкаф и вышли через вторую дверь, ведущую в кабинет директора. К счастью, Виктора Андреевича там не было. На его столе лежала стопка документов, рядом стояла рамка с семейной фотографией. Лика, её мать и отец улыбались на фоне моря. Лика быстро поставила рамку лицом вниз.

– Зачем? – спросила я.

– Она стоит криво.

– Конечно.

Мы успели выйти до возвращения секретаря. На лестнице Лика остановилась и потребовала рассказать всё с начала. Я пересказала утро, сообщение и коридор без дверей. Про Асю говорить не хотелось, но старый телефон в руке Тимура затрещал, как только я попыталась её не упоминать.

Экран, мёртвый почти год, вспыхнул тусклым белым светом. На нём появилась карта школы. Большая часть кабинетов была обозначена серым, а под зданием пульсировала красная точка.

Рядом возникла строка: «17:40. ОДНИ».

– Это сегодня, – сказала Лика.

– Спасибо, календарь, – ответил Тимур.

– В семнадцать сорок школа почти пустая. В это время заканчивается секция волейбола и уходит охрана с первого поста на обход.

– Ты подозрительно хорошо знаешь график охраны.

– Я составляла расписание дежурств на День учителя.

Карта погасла. На чёрном экране проступило отражение трёх лиц, а между нами на мгновение появилось четвёртое. Рыжие волосы, светлые брови, щель между зубами.

Артём беззвучно произнёс одно слово.

«Ниже».

Глава 3. Комната без сестры

До назначенного времени оставалось два часа. Лика ушла домой под предлогом подготовки к олимпиаде, Тимур отправил матери сообщение, что задержится на факультативе, а я решила забрать из квартиры вещи Аси. Точнее, те вещи, которые мир ещё не успел превратить во что-то другое.

Тимур пошёл со мной. Он утверждал, что ему нужно убедиться в существовании сестры, но по дороге трижды проверил, не стала ли моя рука прозрачной. На улице моросил мелкий дождь. Серые пятиэтажки тянулись вдоль проспекта, в окнах зажигался свет, а мокрые автобусы шуршали по асфальту. Горск выглядел так, будто ничего невероятного здесь происходить не может. В нём даже голуби были слишком уставшими для мистики.

Мы жили на четвёртом этаже дома рядом с бывшим заводом телевизоров. Подъездный домофон не сработал на мой ключ, и дверь пришлось дёрнуть сильнее. На лестничной площадке соседка тётя Люба выгуливала мусорный пакет: она всегда выходила с ним заранее и ждала лифт, хотя мусоропровод находился в двух шагах.

– Верочка, ты чего дверь ломаешь? – спросила она. – Скоро отец вернётся, опять ругаться будет.

– Не будет.

– А это кто?

– Тимур. Одноклассник.

Тётя Люба просияла так, словно я объявила о помолвке.

– Наконец-то гости. А то ты всё одна да одна.

Раньше она говорила: «Вы с Асей опять всю лестницу заняли». Мы сидели на подоконнике между четвёртым и пятым этажами, ели семечки и придумывали биографии прохожим. После исчезновения Аси тётя Люба перестала помнить не только её, но и собственные жалобы.

В квартире было тихо. Отец работал до восьми. Я включила свет в прихожей и заметила, что у стены стоит только одна пара домашних тапок. Раньше их было две: мои серые и Асины жёлтые, с лисьими мордами. После её исчезновения жёлтые тапки стали запасными серыми. Через месяц пропали совсем.

– Где была её комната? – спросил Тимур.

Я указала на дверь напротив кухни.

– Там кладовка, – сказал он, заглянув внутрь.

– Сейчас да.

В тесной комнате стояли пылесос, гладильная доска и коробки с новогодними игрушками. На стене тянулась светлая полоса, оставшаяся от кровати. Её можно было принять за след от шкафа, если не знать, что здесь жил человек.

Я отодвинула коробку с надписью «ПРОВОДА» и сняла нижнюю панель встроенного шкафа. За ней лежал плоский металлический ящик. Мы с Асей нашли его в подвале ещё детьми и прятали там вещи, которые отец мог выбросить: старые записки, билеты, неработающие наушники, фотографии, конфеты с истёкшим сроком годности. После исчезновения я перенесла ящик сюда, потому что боялась, что однажды забуду открыть тайник.

Замок заело. Тимур вытащил из кармана тонкую отвёртку.

– Зачем ты носишь её в школу?

– Вдруг понадобится разобрать систему образования.

Крышка открылась. Внутри лежали два билета в кино, браслет из голубых ниток, пластиковая фигурка космонавта и фотография. На снимке я сидела на кухонном столе, Ася стояла рядом и держала над моей головой венчик с тестом. По крайней мере, так было раньше. Теперь венчик висел в воздухе, а рядом со мной оставался размытый светлый силуэт.

Тимур взял фотографию за края.

– Я вижу пятно.

– Здесь Ася.

– Похоже на засвеченный палец.

– У пальцев нет волос до плеч.

На обороте сохранилась надпись её почерком: «Вере 12, мне 15. Папа снова не умеет фотографировать». Буквы в слове «мне» дрожали, словно чернила ещё не высохли.

– Это уже доказательство, – сказал Тимур.

– Для кого?

– Для меня.

Он произнёс это без обычной улыбки. Я положила фотографию обратно и достала браслет. Ася сплела его в летнем лагере и заставила меня носить неделю, хотя нитки кололись. Теперь браслет был серым и холодным. Когда я надела его на запястье, старый телефон в кармане включился.

На экране появилось видео. Камера дрожала, показывая школьный подвал: трубы, бетонные стены, ржавую дверь. Ася стояла перед объективом в защитных наушниках и куртке с нашивкой школьной инженерной лаборатории. Её лицо рябило помехами, но я узнала привычку прикусывать нижнюю губу, когда она нервничала.

– Если ты это смотришь, значит, они начали стирать людей не только внутри контура, – сказала она. Голос прерывался, отдельные слова тонули в шуме. – Не верь сообщениям сразу. Система умеет использовать знакомый голос. И не входи одна. Слышишь, Вер? Ни за что не входи одна.

Изображение дёрнулось. За Асей на стене был нарисован белый круг, перечёркнутый вертикальной линией. Она обернулась на чей-то звук, и запись закончилась.

– Она сказала «система»? – спросил Тимур.

– И «контур».

– Возможно, контур здания. Или электрический.

– Возможно, она год назад снимала инструкцию для меня, потому что предвидела сбой проводки.

Я попыталась включить видео снова, но файл исчез. Экран показывал только карту школы и красную точку под кабинетом психолога.

В замке входной двери повернулся ключ. Отец вернулся на два часа раньше. Я успела спрятать телефон, но металлический ящик остался открытым на полу.

Сергей Белов вошёл в кладовку, снял мокрую куртку и несколько секунд смотрел на нас. Он был высоким, сутулым и всегда казался уставшим, даже после выходного. На форме аварийной службы темнели пятна дождя.

– Что происходит?

– Ищем гирлянду для школьного мероприятия, – сказала я.

– В сентябре?

– Очень ранний Новый год.

Тимур поднял фигурку космонавта.

– Тематический.

Отец посмотрел на тайник. Его лицо изменилось, будто он увидел знакомый предмет и не смог вспомнить, откуда знает. Он присел, коснулся крышки, затем резко убрал руку.

– Откуда это?

– Всегда здесь было.

– Нет.

– Было. Мы с Асей…

Я не договорила. Отец поднялся так быстро, что задел гладильную доску. Она упала с грохотом.

– Не начинай.

– Я ничего не начинаю. Ты просто не помнишь.

– Вера, мы это обсуждали.

– Нет, ты отправил меня к психологу. Это не обсуждение.

– У меня нет второй дочери.

Слова прозвучали привычно, но сегодня отец не смотрел на меня. Он смотрел на голубой браслет на моём запястье. Кожа вокруг ниток стала серой.

– Тогда почему ты его узнаёшь? – спросила я.

– Не узнаю.

– Ты побледнел.

– Я устал. Убери всё обратно и проводи друга.

– Мы вернёмся после семи.

– Куда?

– В школу.

Отец наконец посмотрел мне в лицо.

– Нет.

– Там факультатив.

– Ты только что сказала про Новый год.

– Тематический факультатив.

– Вера.

Когда он произносил моё имя таким голосом, разговор обычно заканчивался. Раньше я уходила в комнату и включала музыку, чтобы не слышать его шагов. Сегодня я осталась.

– Ася ходила в школьную инженерную лабораторию, – сказала я. – На видео она в подвале. Ты работал в институте, который был под школой или рядом с ней. Я видела твоё старое удостоверение.

Отец сжал край двери.

– Никакого института под школой не было.

– Я не сказала, что под школой.

В кладовке стало тихо. Тимур очень аккуратно положил космонавта в ящик.

– Вам лучше не ходить туда, – сказал отец.

– Почему?

– В подвалах старая проводка. После дождя может пробить.

– Ты помнишь этот подвал?

Он снова посмотрел на браслет. На секунду мне показалось, что он скажет правду, но отец закрыл металлический ящик и задвинул его в шкаф.

– Я помню, что отвечаю за тебя. Сегодня останешься дома.

Он вышел, прикрыв дверь. В коридоре щёлкнул замок. Отец запер квартиру снаружи.

Тимур присвистнул.

– У вас семейное общение уровня «дипломатические отношения прекращены».

Я подошла к окну. До земли было четыре этажа, пожарной лестницы не существовало. На стекле дождевые капли собирались в кривые дорожки.

– Балкон соседей на метр левее, – сказала я.

– Я ценю дружбу, но не настолько спортивный человек.

Старый телефон завибрировал. На карте красная точка ускорила пульсацию. Внизу появился обратный отсчёт: 01:17:36.

Тимур посмотрел на закрытую дверь, потом на окно.

– Хорошо. Но если мы погибнем при побеге, твоя сестра будет очень разочарована качеством исполнения её инструкции.

До назначенного времени оставалось чуть больше часа. Мы сидели на полу кладовки, чтобы отец не увидел свет под дверью, и перебирали вещи из тайника. Тимур не задавал вопросов несколько минут, что для него было необычно. Он рассматривал пластикового космонавта с отломанной рукой и билет в кино, на котором почти стёрлось название фильма.

– Она была на тебя похожа? – спросил он наконец.

– Нет. Ася разговаривала со всеми. Даже с людьми в очередях. Могла за пять минут узнать, где работает кассир, как зовут его собаку и почему он ненавидит начальника.

– Звучит утомительно.

– Очень. Она считала молчание неисправностью, которую надо устранить.

Я нашла сложенный вчетверо лист. На нём были правила нашего детского клуба: не выдавать тайник, не брать последнюю конфету без голосования, три раза стучать, если нужна помощь. Под правилами стояли две подписи. Моя осталась чёткой, Асина превратилась в тонкую серую линию.

– После её исчезновения отец снял со стены половину фотографий, – сказала я. – Не специально. Он просто решил, что на них плохое освещение или лишнее пустое место. Потом отдал её одежду, потому что думал, что она осталась от мамы. Я прятала то, что успевала.

– Почему ты не рассказывала нам?

– Я рассказывала. Сначала. Полине, учителям, психологу. Каждый раз человек слушал, а через день спрашивал, о чём я говорю. Через неделю я начала записывать разговоры. Записи исчезали. Тогда перестала.

Тимур перевернул билет. На обороте Ася написала: «Вера плакала на самом глупом месте».

– На каком?

– Робот потерял собаку.

– Это не глупое место. Собаки уязвимы перед драматургией.

Я улыбнулась и сразу разозлилась на себя. Вещи Аси лежали перед нами, отец отрицал её существование, под школой происходило что-то невозможное, а я улыбалась. Тимур заметил, но не стал шутить дальше.

– Мой отец не исчез, – сказал он. – Просто живёт в другом городе и иногда вспоминает, что у него есть сын. Обещает приехать на день рождения, на каникулы, на матч. Я каждый раз говорю маме, что не жду. Потом всё равно проверяю поезда.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Чтобы у тебя не было монополии на неудобные семейные истории.

Он положил билет обратно. Я могла ответить чем-нибудь колким и закрыть разговор, но вместо этого сказала:

– Когда Ася исчезла, я две недели оставляла ей место за столом. Отец переставлял тарелку в шкаф и думал, что я ошиблась.

– Это было не ошибкой.

В коридоре заскрипел стул. Мы замолчали. Отец прошёл мимо кладовки, остановился у двери и тихо постучал три раза. Наш старый сигнал. Затем будто испугался собственного движения и ушёл на кухню.

Тимур посмотрел на меня.

– Он что-то помнит.

– Недостаточно.

– Пока недостаточно.

Старый телефон показал сорок восемь минут до встречи. Я сложила лист с правилами и фотографию в карман. Если мир стирал Асю по одному предмету, я собиралась тащить с собой всё, что ещё сопротивлялось.

Глава 4. Двадцать восьмой крючок

Мы не полезли через окно. У отца была привычка прятать запасной ключ в коробке с автоматами, потому что «воры полезут за деньгами, а не к счётчику». Тимур отключил вводной рубильник, чтобы металлическая крышка не ударила током, нашёл ключ и заодно заметил на внутренней стороне панели выцветшую наклейку с тем же знаком, который был на стене за Асей: круг, перечёркнутый вертикальной линией.

– Твой отец коллекционирует подозрительные символы, – сказал он.

– Или работает электриком.

– Одно другому не мешает.

Мы оставили свет выключенным, открыли дверь и заперли её снова снаружи. Отец был на кухне и, вероятно, решил, что выбитые пробки стали наказанием за мой характер. В лифте Тимур написал матери, что факультатив продлится дольше. Я спросила, часто ли она верит в факультативы по вечерам.

– Она работает в приёмном отделении. После людей, которые глотают батарейки, школьная ложь кажется ей безопасной.

У школы нас ждала Лика. Она переоделась в тёмную куртку, собрала волосы и принесла рюкзак, из которого торчали фонарь, аптечка и бутылка воды.

– Ты собралась в экспедицию? – спросил Тимур.

– Я не знаю, куда мы идём. Поэтому взяла базовый набор.

– У меня есть отвёртка.

– Это не базовый набор, а симптом.

Лика провела нас через боковой вход. Электронный замок открылся её карточкой, но на экране вместо фамилии «Морозова» на секунду высветилось «НЕ ОПОЗДАЙТЕ». Она решила, что это сбой, и сразу записала время в блокнот.

В школе после занятий было непривычно просторно. Из спортзала доносились удары мяча, на первом этаже гудел пылесос, где-то хлопнула дверь. Мы поднялись к кабинету психолога и остановились у ряда вешалок. На стене было двадцать семь металлических крючков.

– Раньше здесь висела одежда всего класса, – сказала я. – Должно быть двадцать восемь.

Лика пересчитала.

– Двадцать семь.

– Посмотри на стену между шестым и седьмым.

Там оставались две дырки и светлое пятно от крепления. Крючок сняли недавно, но краска вокруг уже выглядела старой. Я провела пальцем по штукатурке и почувствовала слабую вибрацию.

– Телефон, – сказала Лика.

Старый аппарат включился в кармане. На карте красная точка находилась прямо под нами. Обратный отсчёт показывал девять минут.

Кабинет Елены Викторовны был закрыт. Тимур достал отвёртку, но Лика отодвинула его и приложила к замку карточку отцовского кабинета.

– Она универсальная для служебных помещений.

– И ты говоришь, моя отвёртка симптом.

Внутри пахло ромашковым чаем и новой мебелью. На полках стояли книги с названиями вроде «Как услышать подростка» и «Разговор без давления». На столе лежали анкеты, в углу стоял песочный стол с фигурками животных. Плакат на двери изнутри оказался чистым, без надписи про оценки.

– Что ищем? – спросила Лика.

– Вход вниз.

– В кабинете нет лестницы.

– Артём сказал «ниже».

– Артём ничего не сказал, – напомнила она. – Ты увидела его отражение.

– Хорошо. Ищем то, что могло показать отражение.

Тимур заглянул под диван, открыл шкаф и постучал по стенам. Лика изучала план эвакуации. Я подошла к столу психолога. В нижнем ящике лежали папки с анкетами учеников. На корешках были написаны классы, но папки «9-Б» не оказалось.

В компьютере Елены Викторовны мигал экран входа. Лика ввела дату рождения отца, затем название школы и пароль «school4». Система впустила её со второй попытки.

– Напомни никогда не доверять ваши данные администрации, – сказал Тимур.

На рабочем столе была программа «Карта эмоционального климата». В ней отображались классы, средний уровень тревожности, конфликты, пропуски. Напротив 9-Б стоял жёлтый значок. Лика открыла список учеников. Их было двадцать восемь, но последняя строка отображалась без имени.

– Вот он, – сказала я.

– Или она, – возразила Лика. – Поле пустое.

В столбце «статус» было написано: «слабая фиксация». У меня значилось «нестабильна», у Тимура «компенсирован», у Лики «жёсткая фиксация». Рядом с именем Миши Зорина из 7-А стояло то же слово, что у меня.

– Почему школьная программа вообще оценивает фиксацию? – спросил Тимур.

Лика нажала на справку. Открылось окно с логотипом перечёркнутого круга и названием «МНЕМОС. Модуль наблюдения 3.6». Внизу мелким шрифтом был указан разработчик: НИИ прикладной когнитивистики, Горск.

– Институт закрыли семь лет назад, – сказала Лика. – В здании теперь технопарк.

– Моя сестра была в их лаборатории год назад.

– Значит, не всё закрыли.

На экране всплыло уведомление: «СЕАНС СТАБИЛИЗАЦИИ ЧЕРЕЗ 00:03:12». Следом появились четыре строки с нашими фамилиями. Напротив моей и Тимура горел жёлтый индикатор, напротив Лики зелёный. Четвёртым был Миша Зорин.

– Кто такой Миша? – спросил Тимур.

Из шкафа в углу донёсся стук.

Мы замерли. Стук повторился, затем дверь распахнулась, и наружу вывалился худой мальчик в огромной толстовке. За ним посыпались коробки с тестами и пачка бумаги.

– Не кричите, – сказал он, поднимаясь. – Я не подслушивал. Я записывал.

– Это совершенно другое преступление, – заметил Тимур.

Миша оказался семиклассником, которого я несколько раз видела с паяльником на школьных выставках. На шее у него висели наушники, в руке был самодельный приёмник с антенной. Он посмотрел на старый телефон у меня в ладони и сразу перестал оправдываться.

– У вас тоже идёт частота семь и семь?

– Что это значит? – спросила Лика.

– Семь импульсов, пауза, семь импульсов. Сначала думал, радиомаяк. Потом услышал фамилии.

– Какие?

Миша достал сложенный лист. На нём были записаны имена учеников из разных классов. Артём Лисицын стоял первым. Ниже шли ещё шестеро, которых я не знала. Последней была Вера Белова.

– Откуда моя фамилия?

– Сегодня появилась. Вместе с координатами школы. Я пришёл проверить, но Елена Викторовна вернулась, пришлось спрятаться.

– Почему ты не вышел, когда она ушла?

– Потому что она разговаривала с пустым стулом.

Обратный отсчёт дошёл до нуля. Свет в кабинете погас. Компьютер продолжал работать от бесперебойника, и на экране появилась надпись: «НАЧАТЬ СИНХРОНИЗАЦИЮ».

Из-под линолеума раздался глухой удар. Песок в терапевтическом столе задрожал, пластиковые фигурки попадали набок. В полу под ковром проступил белый круг с вертикальной линией.

– Все к двери, – приказала Лика.

Ручка не повернулась. Карточка не сработала, телефон не ловил сеть. За стенами школы исчезли обычные звуки, словно здание накрыли толстым стеклом.

Миша опустился на колени возле знака и приложил приёмник к полу.

– Там кто-то передаёт.

Сквозь динамик прорвался голос Артёма:

– Не открывайте…

Белый круг вспыхнул. Линолеум вздулся, как поверхность воды, и из него появилась рука. Длинные серые пальцы нащупали край ковра.

Тимур схватил стоявший у стены стул.

– Мне кажется, сообщение слегка опоздало.

Глава 5. Ночная частота

Серая рука вытянулась до локтя. Пальцы двигались медленно, будто существо на другой стороне ощупывало незнакомую поверхность. Тимур поднял стул, но Лика перехватила его за спинку.

– Ты собираешься ударить пол?

– Пока план именно такой.

– Оно может схватить стул.

– Тогда у нас появится научное знание.

Рука резко метнулась к Мише. Я успела дёрнуть его за капюшон, и пальцы сомкнулись в воздухе. От движения линолеум пошёл кругами. Под ним на мгновение открылся коридор, похожий на школьный, только потолок находился внизу, а лампы росли из пола.

Миша упал на спину. Его приёмник выскользнул из руки и ударился о белый знак. Динамик взвизгнул, потом выдал последовательность коротких импульсов. Рука застыла.

– Не выключай! – крикнул Миша.

– Я ничего не включал, – ответил Тимур.

Приёмник продолжал трещать. Семь сигналов, пауза, семь сигналов. Серая кожа на пальцах стала прозрачной, и сквозь неё проступили тёмные линии, похожие на провода. Существо медленно втянулось обратно. Линолеум выровнялся, белый круг погас, а дверь кабинета открылась сама.

Мы выскочили в коридор. За окнами уже темнело, из спортзала по-прежнему доносились удары мяча. Обычные школьные звуки вернулись так внезапно, что я сначала не поверила им. Лика закрыла дверь кабинета и прислонилась к ней спиной.

– Никто не возвращается внутрь, пока мы не поймём, что произошло.

– Мы уже поняли, – сказал Тимур. – Пол пытался съесть Мишу.

– Это описание, а не понимание.

Миша поднял приёмник. Корпус треснул, одна из кнопок выпала, но экран продолжал показывать частоту 7,077 мегагерца.

– Она изменилась, – сказал он. – Раньше было 14,154. Ровно в два раза больше.

– Что это значит? – спросила я.

– Может быть, гармоника. Или передатчик ушёл ниже по диапазону. Или сам диапазон теперь другой.

– Последний вариант ничего не объясняет.

– Я поэтому его и поставил последним.

С лестницы послышались голоса волейболистов. Нам пришлось спуститься в раздевалку и переждать, пока они выйдут. На стене висели крючки, в воздухе пахло резиной и влажными кроссовками. Тимур открыл окно, но стало только холоднее.

Лика забрала у Миши список фамилий и сфотографировала каждую страницу. Кроме Артёма и меня там были Данила Чернов из восьмого класса, Соня Брагина из соседней школы, двое выпускников и женщина по имени Ольга Селиванова. Возле некоторых фамилий стояли даты. Самая ранняя относилась к 2019 году.

– Ты проверял этих людей? – спросила Лика.

– Пытался. В сети ничего нет. У Сони Брагиной нашёл старый диплом с олимпиады, но на сайте школы её фамилия пропала после обновления страницы. Я сохранил скриншот, и он стал пустым.

– Почему ты не рассказал взрослым?

– Рассказал папе. Он сказал, что в коротковолновом диапазоне бывает много странного и мне надо меньше сидеть ночью. Классная сказала, что я придумываю друзей, потому что плохо общаюсь со сверстниками.

Тимур посмотрел на него внимательнее.

– А ты плохо общаешься?

– Нормально. Они просто разговаривают о вещах, которые мне неинтересны, и не любят, когда я объясняю, почему они неправы.

– Да, звучит нормально.

Лика вернула список.

– Частота повторяется по расписанию?

– Раньше включалась в 02:17 и длилась сорок три секунды. Сегодня сигнал появился в школе днём, потом снова в кабинете. Думаю, он реагирует на Верин телефон.

Я достала старый аппарат. Экран оставался чёрным, но корпус потеплел. Голубой браслет Аси на моём запястье тоже нагрелся.

– Нужно поймать ночную передачу, – сказала я.

– Нет, – ответила Лика.

– Ты сама только что спросила про расписание.

– Чтобы собрать данные, а не разрешить вам ночью искать говорящий пол. Мы выйдем, позвоним взрослым и передадим информацию.

– Каким взрослым? – спросил Миша. – Тем, которые установили программу в кабинете психолога?

– Моему отцу.

– Он директор школы, – сказала я. – Он должен был разрешить установку.

Лика сжала губы.

– Он мог не знать, что делает модуль.

– Мой отец тоже «не знает», но почему-то запер меня дома, как только услышал про подвал.

– Это не доказательство заговора.

– А рука из пола?

– Именно поэтому нужны взрослые. Мы не знаем, опасно ли оставаться рядом с тобой.

Последняя фраза прозвучала спокойно, но я всё равно отступила. Лика заметила это и попыталась исправиться:

– Я имею в виду телефон и пятна. Не тебя лично.

– Очень помогает.

Тимур встал между нами.

– Предлагаю сохранить конфликт для места, где нет запаха трёх десятков носков. Сначала выйдем из школы.

На улице мы обнаружили, что школьная камера над входом повёрнута вслед за нами. Когда мы отошли, объектив продолжил движение, хотя его угол давно закончился. Корпус затрещал и остановился, направленный прямо на меня.

Лика позвонила отцу. Виктор Андреевич ответил сразу, но после первых слов связь оборвалась. Она набрала снова. Телефон сообщил, что такого номера не существует.

– Попробуй контакт матери, – предложил Тимур.

Лика открыла список. Контакта «Папа» там не было. В переписке с ним остались только её сообщения, отправленные в пустой чат.

– Это телефон сломался, – сказала она.

– У тебя тоже пятьдесят гигабайт свободно? – спросила я.

Лика не ответила. Через минуту номер вернулся, а вместе с ним фотография отца. Она позвонила ещё раз и услышала обычное «абонент временно недоступен».

Мы договорились встретиться у Миши дома в половине второго ночи. Его родители уехали к бабушке в соседний посёлок и должны были вернуться только утром. Лика протестовала ещё десять минут, затем составила правила: зарядить телефоны, сообщить близким правдоподобные места ночёвки, не разделяться, не трогать неизвестные устройства, немедленно уходить при первых признаках изменения пространства.

– Последнее правило надо было сообщить полу, – заметил Тимур.

Перед тем как разойтись, Миша включил приёмник. В динамике стоял шум. Потом сквозь него пробился тихий голос, похожий на шёпот из соседней комнаты:

– Вера Белова. Фиксация двадцать один процент.

Я вырвала батарейки. Голос продолжал говорить.

– Следующая синхронизация в два семнадцать. Подготовить замещение.

На экране появилась новая фамилия.

«Каримов Тимур Ринатович».

Глава 6. Елена Викторовна

Домой я вернулась через двадцать минут после отца. Свет уже работал. Он сидел на кухне перед нетронутой тарелкой макарон и смотрел в стену. Я ожидала крика, запрета на телефон или лекции про доверие, но отец только спросил, где я была.

– В школе.

– Я запретил.

– Ты запер меня снаружи. Если бы начался пожар, запрет выглядел бы особенно убедительно.

Он потёр ладонью лицо.

– Прости. Не подумал.

Отец почти никогда не извинялся, и это остановило меня сильнее наказания. Я села напротив. На столе лежала его связка ключей, среди обычных металлических был один пластиковый, с выцветшей надписью «МНЕМОС».

– Откуда он?

Отец накрыл связку ладонью.

– Старый служебный.

– От института?

– Технопарк использует часть прежней системы доступа.

– Ты сказал, что не имеешь отношения к институту.

– Я сказал, что его не было под школой.

– Это удобный способ отвечать на вопрос, которого я не задавала.

Он отодвинул тарелку. За окном тёмные окна завода отражали редкие фонари. В детстве Ася уверяла, что в пустых цехах собирают роботов, которые ночью меняются местами с людьми. Отец смеялся и добавлял к её историям технические подробности. Теперь он не помнил ни одного такого вечера.

– Вера, ты иногда замечаешь вещи, которых другие не видят, – сказал он. – После прошлой осени это стало чаще.

– Потому что прошлой осенью исчезла Ася.

– У тебя не было сестры.

– Тогда почему ты боишься её имени?

Он хотел возразить, но не смог. Его пальцы сжали пластиковый ключ так сильно, что побелели костяшки.

– Есть места, где память ведёт себя ненадёжно, – произнёс отец наконец. – Старое оборудование, электромагнитные поля, сенсорная депривация. Мозг достраивает недостающее.

– Ты сейчас пересказываешь инструкцию?

– Я объясняю, почему нельзя ходить в подвалы.

– А я объясняю, почему всё равно пойду. Там был Артём Лисицын. Теперь его нет, и никто не помнит. В школьной программе есть мой статус и его пустая строка. Сегодня из пола вылезла рука.

На последней фразе отец поднял глаза.

– Какая рука?

Я рассказала про кабинет, знак и голос. Он слушал молча, задавая только короткие вопросы: сколько длилось изменение, работал ли свет, была ли боль, кто ещё видел. Вопросы звучали слишком профессионально для человека, который считал всё галлюцинацией.

– Что такое замещение? – спросила я.

Отец встал и подошёл к окну.

– Не знаю.

– Ты врёшь.

– Я не помню.

В его голосе впервые была не злость, а растерянность. Он провёл пальцем по краю подоконника, словно искал там надпись.

– Иногда мне снится, что в квартире две детские комнаты, – сказал он. – Я просыпаюсь и не могу понять, куда делась дверь. В магазине беру две пачки твоих хлопьев. На работе записываю букву «А» рядом с заявками. Потом смотрю и не знаю зачем.

Я не двигалась. Отец говорил медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из плотного материала.

– Почему ты никогда мне не сказал?

– Потому что взрослый человек, который не помнит собственную жизнь, не лучший собеседник для дочери.

– Можно было хотя бы поверить мне.

– Можно было.

Он обернулся. Мне хотелось услышать извинение ещё раз, но отец снова спрятался за деловым голосом:

– Телефон оставишь здесь. Завтра я сам поеду в технопарк и выясню, кто активировал старый модуль.

– Ночью будет передача.

– Именно поэтому ты никуда не пойдёшь.

– Артём там.

– Ты его не спасёшь, если исчезнешь следом.

– А ты спасёшь?

Отец не ответил. Я ушла в комнату и закрыла дверь. Через стену было слышно, как он звонит кому-то и говорит: «Контур снова активен». Потом понижает голос. Потом повторяет: «Нет, она помнит обеих».

Я включила запись на своём телефоне и поднесла его к стене. Разговор оборвался. Через минуту отец постучал.

– Завтра останешься дома. Я договорюсь со школой.

– Хорошо.

Он не поверил, но спорить не стал. Я дождалась, пока в квартире стихнут шаги, и написала Тимуру: «Отец знает про контур. Кому-то позвонил». Сообщение отправлялось почти минуту, затем исчезло из чата. Пришлось записать его от руки на листе и сфотографировать камерой старого планшета. Фотография сохранилась.

В половине одиннадцатого раздался звонок в дверь. Отец открыл. На пороге стояла Елена Викторовна. Я узнала её голос из прихожей.

– Простите за поздний визит. Вера сегодня оставила в кабинете браслет.

Браслет был у меня на руке.

Я выключила свет и приоткрыла дверь. Психолог вошла в кухню. На ней было серое пальто, волосы намокли от дождя. Она поставила на стол маленькую белую коробку с перечёркнутым кругом.

– У неё появились признаки? – спросила Елена Викторовна.

– Пятна на руке. Краткое выпадение. Она видела проход.

– Значит, наследственная устойчивость не сработала.

– Не называйте это наследственностью.

– Сергей, сейчас не время спорить о терминах. Девочку нужно вывести из зоны до двух часов.

– Куда?

– В центр наблюдения.

– Тот центр закрыт.

Елена Викторовна посмотрела на него с усталостью.

– Вы оба знаете, что нет.

Она открыла коробку. Внутри лежал тонкий металлический обруч с датчиками. Отец отступил.

– Я не отдам её системе.

– А что вы предлагаете? Дождаться замещения? После вашей старшей дочери остался разрыв, и Вера удерживает его памятью. Чем дольше она сопротивляется, тем сильнее нагрузка.

– Ася жива? – спросила я из дверей.

Они повернулись одновременно.

Елена Викторовна первой пришла в себя.

– Вера, тебе нужно лечь и отдохнуть.

– После ответа.

– Ты подслушала разговор и неправильно поняла.

– Вы назвали имя моей сестры.

Отец закрыл коробку.

– Не подходи к ней, – сказал он психологу.

Елена Викторовна сняла пальто и аккуратно повесила его на спинку стула. На её запястье я увидела белый браслет с таким же знаком, как на устройстве.

– Вера, Ася не жива в обычном смысле, – произнесла она. – Но её след сохраняется. Ты поддерживаешь его, потому что продолжаешь помнить. Система пытается исправить несогласованность.

– Стирая меня?

– Перераспределяя нагрузку.

– Удивительно, насколько хуже звучит нормальное слово, если его произносит психолог.

Она не отреагировала.

– Я могу провести стабилизацию. Ты заснёшь, а утром тревога и навязчивые воспоминания ослабнут.

– Я забуду Асю.

– Тебе станет легче.

Отец встал между нами.

– Уходите.

– Сергей, без процедуры она перейдёт до утра.

– Я сказал, уходите.

Елена Викторовна взяла пальто. У двери она остановилась и посмотрела на меня без привычной мягкой улыбки.

– Если услышишь сестру, не отвечай на личные вопросы. Ася знает слишком много о тебе, но это не доказывает, что говорит именно она.

После её ухода отец запер дверь на оба замка и забрал мой телефон. Я подождала, пока он уйдёт в ванную, достала из тайника Аси старый аппарат и увидела новое сообщение.