Czytaj książkę: «День после смерти»

Глава 1

Талагия не любила пышных заведений. Не из скромности – из отвращения. Там, где благородство притворялось добродетелью, а женщины пахли розовой водой и страхом, ей становилось дурно. Империя Церетта, будто гниющая рана, источала смрад патриархата: женщин здесь терпели в спальне, на кухне или в детской – но только если они не смели дышать громче, чем положено.

Если женщина носила штаны вместо платья – в ней видели либо шлюху, либо ведьму. А уж если к поясу пристегнут клинок… Выбор для обывателя становился того проще!

За спиной баронессы шептались, опуская глаза, будто боялись, что она услышит. В прежние времена, когда власть Магистерия была больше – Талагию сожгли бы на костре. Сегодня – лишь косились, будто она уже горела, только пепел еще не осыпался.

Лю Ленх пила в «Ржавой подкове» – кабаке в ремесленном квартале Матогры, где запах баранины, пота и глины с гончарных мастерских был честнее любого двора. Здесь никто не требовал от нее быть «дамой». Здесь ее, в пыльном плаще, с подтеками засохшей грязи на сапогах и синяком, цветущим на скуле, принимали за ту, кем она была на самом деле: странницей, уставшей от дороги и зубастых тварей.

– Эля! – хлопнула легат по стойке, и мышцы в плече и спине отозвались тупой болью. Речной тролль на мосту достался недешево: три ребра, пара глубоких царапин от когтей и усталость, въевшаяся в кости, как ржавчина в сталь.

Трактирщик – типичный, как и все его собратья: чуть полноват, с глазами, привыкшими ко всему, в застиранном фартуке – обернулся. Глаза – вежливые, но настороженные. Узнал.

– Свежее? – спросила посланница Триумвиров, хотя уже знала ответ.

– Как всегда, госпожа, – пробормотал хозяин, наливая кружку.

Пены – как обычно – выше половины. Лю Ленх могла бы возмутиться. Но не стала. Не сегодня. Сегодня ей хотелось не справедливости, а покоя. Пусть даже поддельного, купленного тремя кружками кислого эля.

Талагия села у стойки, откинувшись на стуле, будто ее плечи держали не кости, а обломки брони.

Первая кружка ушла медленно. Легат пила, уставившись в мутную пену, словно пытаясь разглядеть в ее узорах ответы на вопросы, которые боялась задать самой себе. Вторая – быстрее, одним долгим глотком, смывая с языка привкус дорожной пыли и болотной тины. Третья – почти залпом, с каким-то отчаянным вызовом.

Пиво было традиционно поганым, отдавало тряпкой, которой только что вытерли пол, но не настолько поганым, чтобы его вылить. Тараканы, впрочем, с потолка не сыпались – мелочь, за которую можно благодарить Темнейшего.

С дальнего конца зала, из угла, где коптился потолок от чадящих лучин, выползал звук волынки – гномьего инструмента, чей вопль мог разбудить мертвеца и насмерть напугать живого. К нему подвывали скрипка, похожая на крик раненой птицы, и флейта с простуженным горлом.

Не мелодия – пытка. Тонкая, пронзительная, будто кто-то точил нож прямо у виска.

Но после третьей кружки тягучий вой волынки перестал резать слух. Он стал похож на далекий стон ветра в горном ущелье – тоскливый, но свой. Или это просто эль начинал свою коварную работу, обволакивая сознание ватной пеленой.

В таверне прибавилось народа. Синий табачный дым, густой и едкий, опустился до уровня глаз, касаясь ее черных локонов. Где-то за спиной слышался дробный стук игральных костей.

– А вот у нас, в горах! – прорычал чей-то хриплый голос.

Талагия медленно обернулась.

Степной карлик. И не просто гном – настоящая гора мяса и костей, на голову выше иных горцев, с носом, перекрученным, как корень старого дуба, и бородой, в которой застряли куски глины с медным блеском. Определенно – гончар. И судя по тому, как он хлопал огромной, покрытой мозолями ладонью по столу, заставляя подпрыгивать кружки, – дошел до той стадии опьянения, где исчезает страх и просыпается отвага.

– У нас в горах! – вновь произнес бородач, так стукнув кружкой по столу, что пена плеснула на соседа.

Талагия усмехнулась. Какие там у них, в равнинах, горы? Холмики, слегка подсохшие от жары и обиды.

Степные и горные карлики издревле не то чтобы враждовали – скорее, терпели друг друга, как две болезни в одном теле. Не братья, но и не чужаки. Просто – разные. Горные, выкованные в недрах Ротаргарда, считали себя истинными сыновьями Всеотца: кузнецы, ювелиры, механики, чьи руки знали цену стали и золота. Они были крупнее, богаче и, что важнее всего, – упрямы в своей правоте.

Степные же, выросшие под бескрайним небом, где ветер точил душу, а не камень, – славились лишь гончарным делом. Их глина пела, их кувшины хранили прохладу даже в самую лютую жару… но миром правила не глина, а железо и золото. Так было. Так есть. Так будет.

– У нас в горах! – повторил гончар, уже с вызовом, будто пытался вбить в чужие уши гвоздь, которого у него самого не было.

Что там у них в горах – он, поди, и сам не знал. Да и не хотел знать. Ему нужно было лишь одно: чтобы эти проклятые пещерные выскочки перестали смотреть свысока. Чтобы хоть раз услышали: в степях тоже есть горы! И эти горы – настоящие, скалистые, суровые, пусть их никто, кроме него самого, никогда не видел! Услышали – и не рассмеялись в ответ.

Гномы за соседними столами переглянулись. Обычного степного карлика они бы задушили взглядом, а если бы заговорил – вырвали бороду по волоску, начиная с самых светлых. Но этот… этот был выше многих горных. Широкий, как винная бочка, с лапищами, способными расколоть череп одним хлопком. Навалятся все – да, сомнут. Но первые двое-трое точно останутся без зубов, а может, и без жизни. А потому никто не спешил быть первым. В конце концов, Всеотец сотворил всех карликов в одной кузне, хоть и из разной руды – и даже пьяный забияка все еще брат.

А тот, между тем, нарочно нарывался. Есть такие, для которых хмель – лишь горючее для драки. Для них отдых начинается только тогда, когда кровь уже льется, а выбитые зубы хрустят под сапогами.

Талагии драка была не нужна. Сегодня она свое уже получила – три ребра, царапины от когтей, усталость, въевшаяся в кости, как ржавчина в сталь. Гномы, что степные, что горные, свято чтя древний устав, носили килты. И когда все начнется – килты взлетят, и в воздухе замелькают волосатые промежности, от которых даже у Темнейшего мурашки побегут.

Благородной даме такое зрелище ни к чему. Приснится потом – и не отвяжешься.

– Вот в наших-то горах… – протянул балагур, уже с сомнением и обидой в голосе.

Он начал понимать: никто не клюнет. Ни горные, ни люди. Даже волынщик притих, будто почуял, что шутка зашла слишком далеко.

Талагия облегченно выдохнула. Потасовка отменяется.

Трактирщик, до этого яростно терший кружку, словно пытался стереть ее в прах, тоже чуть расслабил плечи. Меньше драк – больше целой посуды. А целая посуда – это меньше убытков. А меньше убытков – та же прибыль.

Но тут…

– Ой, в ваших горах? – раздался насмешливый голос из дальнего угла. – Какие там у вас горы?!

Воцарилась гробовая тишина. Даже волынка, эта вечная спутница гномьих печалей, захлебнулась на полузвуке, будто подавившись. Все как один уставились на безумца, обрекшего себя на страдания.

Из тени поднялся гном – не просто гном, а барон. Борода заплетена в три косы, каждая перевита серебряной нитью. Килт – сине-зеленый, в клетку, с вышитыми золотыми нитками: в каждой зеленой клетке – скрещенные кирка и молот, опоясанные баронской цепью. На пальцах – тяжелые перстни с камнями, на ногах – сапоги с серебряными пряжками, отполированными до блеска.

Этот был не просто пьян. Он был пьян, знатен и оскорблен до глубины своей каменной души. Этот не отступит. Это – честь. А честь для горного гнома дороже жизни. Побоища не миновать.

Люди потихоньку попятились к выходу. Им здесь не место. Это не их ссора. Пусть бородатые сами разбираются, кто чьи горы выше, а кулаки – тяжелее.

Забияка растерялся.

– У нас горы… – пробормотал он, и голос его дрогнул, как пламя на сквозняке.

Если он и собирался сказать что-то про Великие Горы не менее Великих Равнин, то теперь благополучно забыл. А может, слов не было вовсе – дальше пустого трепа планы степного горлопана никогда не заходили.

– Да у нас такие горы! Всем горам горы! – выпалил бородач на одном дыхании, будто выплюнув кусок глины, застрявший в горле.

Тишина, и без того гробовая, обернулась мертвецкой. Замерла даже капля на подтекающем кранике пивной бочки – повисла, словно боясь вызвать лавину. Пламя свечей вытянулось в тонкие струны, прекратив свой танец. Воздух сгустился, стал вязким, как студень из орочей похлебки. Напряжение в зале повисло столь плотно, что его можно было нарезать ножом.

Горный гном хмыкнул. Медленно, нарочито громко глотнул остатки пива и поставил кружку на стол с таким стуком, будто положил на весы чью-то жизнь. Он давал дебоширу время – не на раскаяние, нет. На принятие неизбежного.

– Госпожа! – прошептал трактирщик, перегнувшись через стойку так, что его лицо оказалось в ладони от Талагии. – Госпожа, сделайте что-нибудь! Эти бородатые псы все мне тут разнесут!

Лю Ленх самой происходящее нравилось все меньше. Она знала, как это пойдет: за барона вступятся его сородичи, за гончара – степняки, и понеслась… Ремесленный квартал окунется в хаос мордобоя и крови на несколько дней, а трупы в сточных канавах будут смердеть еще неделю.

И все – из-за двух ослов, остатки мозгов которых утонули в эле.

У легата руки были в кровушке не по локти, а по самые плечи. Но она сражалась с нечистью – с тем, кто не просит пощады и не знает страха. С тем, кого можно убить с честью. А много ли чести в том, чтобы погибнуть от кулака пьяного глупца, который даже не вспомнит утром, за что дрался? Ни капли.

И такой смерти баронесса не желала никому. Даже этим упрямым, каменным головам.

Значит, ее интересы и интересы трактирщика совпадали. Но какая девушка упустит случай дать себя поуговаривать? Даже если уже все решила? Дама поджала губы, изображая крайнюю степень задумчивости.

– Умоляю! – простонал хозяин, и в его голосе была не просьба, а мольба.

– Ладно, – сжалилась баронесса, притворно вздохнув, и тут же, не давая передумать, воскликнула на весь зал: – Элю всем! За мой счет!

– И мне элю за ее счет! – прорычал дебошир, уже забыв, за что собирался драться.

– И мне!

– И мне тоже!

Через секунду таверна загудела, как улей, в который тыкнули палкой. Ничто не примиряет лучше, чем дармовая выпивка и общий враг в лице скупости мира. Широкий жест был встречен громоподобным ревом одобрения, от которого задребезжали стекла в крохотных окнах. За столы вернулись не только беглецы – в дверь полезли новые любопытные, почуяв запах дармовщины. Народу прибавилось. Музыканты вновь затянули песню, теперь уже победную, а пестрая толпа подхватила напев, передавая друг другу кружки, расплескивая пену, стекающие в липкие лужи на полу.

Выходка гончара, если и не была забыта, то больше не казалась дерзостью —удачной шуткой, давшей повод для праздника. У горного народа был нерушимый закон: праздник продолжается до последней капли в бочках. Они пили до тех пор, пока не падали, и даже тогда продолжали – во сне, сквозь храп и сны о Ротаргардских горах.

Талагия же надеялась выспаться. А писк волынки, вопль скрипки и хриплый хор пьяных голосов – худшая из колыбельных для странницы с трехдневной усталостью в костях и болью в ребрах. Печально, но придется искать другое место для ночлега.

Лю Ленх допила эль до дна, перевернула глиняную кружку вверх дном с сухим стуком – жест недвусмысленный и окончательный – и поднялась со стула.

– Госпожа… вы ничего не забыли? – трактирщик насторожился, его пальцы вцепились в край стойки, побелев в суставах.

– Ой, не стоит благодарности, – отмахнулась баронесса, уже поворачиваясь к двери.

– Я имел в виду… деньги…

– Деньги? – переспросила она, будто впервые слышала это слово. – Какие деньги?

– Как это – какие деньги?! – хозяин распахнул глаза, будто только что получил удар по почкам. – За ваш эль… и за… за все это! – он махнул рукой в сторону ревущей толпы, где уже звенели осколки первого кувшина.

– За это? – нахмурилась странница. – Так ты же сам просил сделать что-нибудь, пока тебе мебель не попортили!

– Но я же не это имел в виду! – возмутился мужчина, у него на лбу выступил пот. – Не за мой же счет! Так я и сам бы смог, коли на то пошло!

– Ну почему же за твой счет… – усмехнулась Талагия и, не спеша, вынула из-за пояса медный жетон – тусклый, но узнаваемый даже в полутьме. – Счет отправишь в Церетт. Триумвирату. В приказ особых поручений.

Мужчина замер. Губы его шевелились, но звука не было – будто все слова утонули в страхе перед бумажной волокитой, которая растянется на год-два. Если не на пять.

– Да хранит Темнейший Империю, – произнесла лю Ленх на прощание.

– Покуда светят Солнце и Луна… – рассеянно ответил трактирщик, смахивая слезу со щеки.

Подхватив с пола грубый холщовый мешок, из которого сочилась на доски темная, почти черная кровь, баронесса направилась к двери. Мешок отдавал сладковатым запахом разложения – голова речного тролля не желала мириться со своей участью даже после смерти. За ней на полу остался кровавый подтек, медленно впитывающийся в щели между досками.

Вышла в ночь. Теплая, липкая, летняя ночь. Та, что не дает уснуть, а лишь накрывает одеялом из пота и воспоминаний.

Нет, будь она завсегдатаем «Ржавой подковы» – заплатила бы. Деньги у легата водились. За себя – всегда платила. И Триумвират не был глух к стенаниям подданных. Просто… бюрократия – это тоже вид войны. Медленной, без крови, но не менее изнурительной. Счет проверят, сверят, утвердят… и выплатят. Через год. Через два. Через пять – если повезет. Но заплатят. Скорее всего…

Посланница особых поручений не могла не заметить, что следом за ней из кабака, приглушив ладонью звон колокольца на двери, вышел еще один человек. Небрежным движением – будто поправляя плащ – она откинула полу, обнажая рукоять меча. Затем занялась веревкой, медленно, почти лениво приторачивая мешок к седлу.

Но внутри – все напряглось, как тетива перед выстрелом. Чувства обострились до боли. Она слышала, как мотылек бьется в стекло – не шелестом, а громовым ударом крыльев. Видела, как мышь грызет объедки под фундаментом – хруст резал слух, как нож по кости. Чувствовала, как кот крадется сквозь тень – каждый царапающий шаг по утрамбованной земле отзывался скрежетом в зубах.

И, конечно, легат ощутила его. Одинокую тень, приближающуюся сзади. Сапоги скрипели кожей. Поношенные, но добротные. Не крестьянские – те рвутся раньше, чем стопчутся. Ремесленник на выход надел бы что-то новое. Солдат? Походка не та. Колдун? Тот не стал бы подкрадываться – шарахнул бы заклинанием в спину, пока она возится с поклажей.

Кто же ты? Странница терялась в догадках. Пальцы ее, закончив затягивать узел, сами собой легли на шершавую обмотку эфеса. Она не обернулась. Ждала.

Подпустив человека поближе, посланница резко врезала локтем туда, где у нормального человека должен быть нос, и тут же добавила кулаком под ребра – коротко, точно, без лишнего размаха.

Многие недооценивали Талагию, глядя на ее стройную фигуру. Эта хрупкость обманчива, как обещания вербовщика легиона. Силы у нее хватало, а там, где силы не хватало, выручали скорость, точность и опыт.

Преследователь со сдавленным стоном осел на колени, выдавливая из легких последний воздух. А когда наконец смог вдохнуть – острие меча уже покачивалось у его горла, холодное и безжалостное, как взгляд Темнейшего.

– Не убивайте, госпожа, прошу вас! – прохрипел мужчина, не смея пошевелиться.

– А зачем подкрадываться, словно вор? – спросила странница, и в ее голосе не было ни злобы, ни жалости – только усталая раздраженность.

Кончиком клинка она раздвинула плащ незнакомца. Под ним оказался бело-голубой камзол – цвета дома лю Матогра.

– Ты, вообще, кто такой? – искренне удивилась лю Ленх, но убирать меч не торопилась.

– Я – Гук, госпожа. Сенешаль вдовствующей баронессы Ульрации лю Матогра! Не убивайте! Клянусь, я не хотел вас напугать!

– Подкрадывался, чтобы не напугать? – переспросила она и не удержалась – расхохоталась. Так громко, так бессовестно, что даже сова в вышине замерла в полете. Слуга покосился на странницу с осуждением. Не подобает благородной даме так смеяться, словно крестьянской бабе на ярмарке.

– Ну ты и шутник! – простонала Талагия, вытирая слезы. – Видать, у вас в Матогре юмор завелся – подкрадываться к легату сзади и просить пощады!

– Госпожа, прошу прощения… Я не знаю вашего имени, но в трактире заметил ваш жетон…

– И что с того? – буркнула баронесса, уже предвкушая: сборщики налогов жизни не дают, Магистерий забрал последнего сына в ученики. Замолвите словечко при дворе, спасите, помогите.

Гук понизил голос до шепота – такого, что услышала бы только сова… или оборотень:

– Моей госпоже нужна ваша помощь.

Как и ожидалось. Все они одинаковы.

– А мне нужно где-то переночевать, – сухо возразила лю Ленх. – Но я не пристаю к прохожим. Сама справляюсь.

– О, госпожа! – воскликнул сенешаль. – Если выслушаете баронессу Ульрацию – она разместит вас в лучших покоях замка!

– Так уж и в лучших? – недоверчиво прищурилась Талагия.

– Клянусь! Больше ничего не прошу – только выслушать. А если соблаговолите оказать услугу… это будет оценено отдельно.

– Я служу только Триумвирату, – процедила сквозь зубы легат.

Она подняла взгляд к небу. Растущая луна окрасилась в кровавый оттенок, будто рана на черном полотне. Густые, тяжелые облака ползли по звездам, заглатывая их одну за другой. Воздух стоял неподвижный, густой и теплый, пахнущий пылью и дальним громом. Ни ветерка. Ни шороха листьев. Полный штиль – а это, как известно, предвестник бури. В такую ночь даже тени боятся выходить наружу.

Сколько еще искать трактир с целыми стенами и сухой постелью – неизвестно. А потому предложение Гука, каким бы подозрительным оно ни было, выглядело донельзя заманчиво.

– Лучшие покои, говоришь… – задумчиво повторила баронесса. Меч наконец скрылся в ножнах с тихим шелестом. – Ладно. Показывай этот свой замок…

– Это не мой замок, – уточнил слуга. – Родовой замок лю Матогра.

– Да, да, да-а-а… – зевнула лю Ленх, уже вспоминая, как в последний раз «лучшие покои» оказались сырым чуланом с крысами в углу. – Веди давай.

Она бросила последний взгляд на дверь «Ржавой подковы», из-за которой лился пьяный гул, и, взяв коня под узды, шагнула за Гуком в непроглядную, душную темень ночных улиц Матогры, где в окнах уже не светилось ни одного огонька.