Czytaj książkę: «Детройтская история. Становление неформальных отношений собственности в депрессивном городе»

Czcionka:

УДК 338.012.3(737.423.8)

ББК 65.049(7Сое-4Мич-2Детройт)

Х39

Редакторы серии: Ната Волкова, Марат Невлютов Научный редактор: Ната Волкова Перевод с английского Н. Проценко

Клэр У. Херберт

Детройтская история: Становление неформальных отношений собственности в депрессивном городе / Клэр У. Херберт. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия STUDIA URBANICA).

Случай Детройта – процветающего индустриального центра, превратившегося в «город-призрак» – иллюстрирует общемировую тенденцию перехода от «государства всеобщего благосостояния» к новой экономической ситуации. В этом новом мире, где отсутствуют социальные гарантии и стабильность, на первый план выходят неформальные связи. Им и посвящена книга антрополога Клэр Херберт, переехавшей с семьей в Детройт в момент, когда город находился в самом глубоком кризисе. Общаясь с местными жителями и анализируя их практики как включенный наблюдатель, автор открывает целый мир неформальных отношений с собственностью, не вписывающихся в традиционный образ «американской мечты». В надежде обрести крышу над головой детройтцы вынуждены действовать в обход законодательства и присваивать заброшенные дома, основываясь на этосе заботы – стремлении сделать жизнь в городе приемлемой без помощи городских властей. Стремясь увидеть ситуацию «упадка» или «депрессии» глазами самих горожан, Херберт обнаруживает приемы и стратегии, благодаря которым жизнь продолжается даже в ситуации, когда кажется, что основания социального порядка распались. Клэр Херберт – ассоциированный профессор социологии в Орегонском университете.

На обложке: © Photo by Pawel Gaul on iStock

ISBN 978-5-4448-2919-6

Published by arrangement with University of California Press (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Посвящается моей семье и отдельно моему МБ

Почти художественная самодеятельность на руинах государства всеобщего благосостояния. Предисловие переводчика

Центральная тема «Детройтской истории»¹ американского социолога Клэр Херберт – неформальность собственности – вне всякого сомнения, имеет все шансы стать одной из важнейших для социальных и гуманитарных наук XXI века. Поле неформальности как сложного комплекса отношений, пронизывающих современную общественную, экономическую и политическую реальность в обход – или вместо – правил и норм, устанавливаемых государством и его институтами, неизбежно расширяется по мере того, как все дальше в прошлое уходит такой феномен ХХ столетия, как государство всеобщего благосостояния (welfare state). Неформальность, если использовать меткую формулировку философа Василия Розанова, возникает в ситуациях, «когда начальство ушло», оставив людей один на один с их самыми насущными, экзистенциальными задачами – выживанием и самоопределением. Решение их неформальными способами, как показывает Клэр Херберт на примере разнообразных практик присвоения собственности, брошенной ее владельцами на произвол судьбы, может быть вполне творческим и даже раскрывающим для человека его подлинное «я». Благо Детройт – один из самых известных в мире «городов-призраков», павший жертвой деиндустриализации, которая сопровождала гибель государства всеобщего благосостояния, – дает для изучения этих процессов превосходный материал, к которому еще долго будут обращаться социологи, урбанисты, экономисты, правоведы и другие исследователи и в США, и далеко за их пределами. Несмотря на всю во многом уникальную специфику зависимости от пройденного пути, Детройт может рассматриваться как некая точка отсчета для изучения неформальности в других контекстах – включая постсоветский. В этом, безусловно, состоит главное достоинство книги Клэр Херберт для читателей, которые никогда не были (и, возможно, не побывают) в Детройте, но наверняка опознают в его реалиях нечто знакомое – собственный опыт встреч с неформальностью, а может быть, даже участия в ней.

Для начала, как полагается, несколько слов об авторе. Клэр Херберт выросла и получила образование социолога в штате Орегон на западном побережье США – в совершенно иной реальности в сравнении с Детройтом. Достаточно упомянуть лишь о том, что Портленд, крупнейший город Орегона, где Клэр училась в университете на рубеже 2000‑х и 2010‑х годов, в те времена считался одним из самых благоустроенных, безопасных, зеленых и прогрессивных американских городов, полностью соответствующим тому содержанию, которое мы вкладываем в расхожую формулировку «город для жизни». С этой точки зрения решение исследовательницы написать докторскую диссертацию на материале Детройта, перебравшись туда на несколько лет, выглядело как минимум смелой авантюрой, тем более что в тот момент Детройт переживал, вероятно, худшие времена в своей истории: в 2013 году город был объявлен банкротом, накопив долги порядка 20 млрд долларов. Плюс, несомненно, разительные климатические отличия. После Орегона с его средиземноморской атмосферой переезд в Детройт, славящийся суровыми зимами, для исследовательницы и ее семьи наверняка был большим испытанием, а заодно и знакомством с экстремальным опытом других людей: в книге Херберт можно найти немало зарисовок о том, как детройтцам, вынужденным жить на птичьих правах в чужих домах, приходится переживать холода. Однако в результате выбор места для исследования по городской социологии, основанного на включенном наблюдении, оказался беспроигрышным: детройтский материал как будто ждал такого вдумчивого и академичного, но в то же время эмоционального и обладающего прекрасным чувством юмора ученого, как Клэр Херберт.

Один из отправных тезисов «Детройтской истории» заключается в том, что феномен неформальности в современном мире больше невозможно ограничивать странами, которые объединяются условным понятием «Глобальный Юг», где причины широкого распространения неформальных отношений собственности и, шире, неформальной экономики лежат на поверхности: слабость государственных институтов, бедность основной массы населения, низкий уровень правосознания и т. д. Действительно, нет ничего удивительного в том, что исследования неформальности начинались именно в этой части планеты – в качестве хорошо известного российской академической аудитории примера можно привести работы перуанского экономиста Эрнандо де Сото. В то же время, констатирует Херберт, ученые нередко не обращали внимания на неформальность в странах Глобального Севера во главе с США, исходя из того, что здесь давно обеспечено верховенство закона, сложилась совершенно иная правовая культура, успешно функционируют регулируемые рынки, прежде всего недвижимости, и многих других схожих доводов.

Между тем, если взглянуть на проблему именно сквозь призму краха государства всеобщего благосостояния, окажется, что и в том и в другом случае распространение неформальности стало прямым следствием этого процесса. С той лишь разницей, что в странах Глобального Севера этот тип государства во второй половине ХX века был вполне ощущаемой большинством граждан реальностью, тогда как для Глобального Юга он выступал либо декларируемой властями идеологией, либо потерпевшей провал стратегией догоняющей модернизации. Последняя принимала разные формы – от советского «развитого социализма» с его специфической «социалистической законностью» до многочисленных «диктатур развития», – однако в части развития городов большинство подобных режимов ориентировалось на доктрины высокого модернизма в духе Ле Корбюзье, неразрывно связанные с идеологией социального государства. Впрочем, итог оказался примерно одним и тем же: после того как государство в эпоху торжества неолиберализма, начавшуюся в конце 1970‑х годов, стало сворачивать свои социальные обязательства и гарантии, граждане и Глобального Севера, и Глобального Юга оказались в ситуации, когда им приходилось обустраивать свою жизнь самостоятельно, не рассчитывая на чью-либо помощь. Там, где «налет» социального государства был тонким, неформальность быстро возобладала в совершенно зримых формах, тогда как в странах, где многие институты welfare state сохранялись и пытались выживать, этот процесс был не столь наглядным, но так или иначе нарастал, особенно ярко проявляясь в таких «зонах концентрированного неблагополучия», как Детройт².

Для понимания теоретического анализа неформальных отношений собственности, который предпринимает Клэр Херберт, необходимо вспомнить кое-какие постулаты классической политэкономии, а именно понятие рикардианской ренты, или ренты редкости. Как убедительно продемонстрировали английские экономисты XIX века во главе с Давидом Рикардо, цена товаров, прежде всего земли, определяется таким ключевым фактором, как их редкость, – как говорил по этому поводу, кажется, Марк Твен: вкладывайте в землю, ее больше не производят. В быстрорастущих процветающих городах земля и недвижимость действительно являются самым ценным активом, поскольку желающих жить в таких городах больше, чем они способны в себя вместить. В результате высокая и постоянно увеличивающаяся стоимость недвижимого имущества выступает естественным ограничителем роста и критерием, задающим стоимость «входного билета».

Но как быть, если перед нами депрессивный город, из которого уезжает население (численность жителей Детройта с 1950 по 2020 год сократилась втрое – с 1,85 млн до 640 тысяч человек), а экономический потенциал оказывается гораздо меньше, чем его территория? В таких городах появляются большие площади неиспользуемых земель и брошенные здания – в конечном итоге принцип редкости перестает работать, и «нормальный» рынок недвижимости терпит крах: желающих что-то купить гораздо меньше, чем потенциальный объем предложения. Стремительное обесценивание недвижимости в городах, которые еще несколько десятилетий назад считались символами американской экономической мощи, безусловно, выступает одним из характерных симптомов того, что крупнейший современный городской социолог Дэвид Харви назвал «гибким накоплением» капитала, пришедшим на смену фордизму, важнейшим символом которого был Детройт, и ознаменовавшим переход к «состоянию постмодерна»³.

В американских реалиях, возникших после того, как крупные корпорации – в случае Детройта автопромышленные концерны – стали выносить свои производства в азиатские страны, столкнувшись с резким ростом стоимости энергоносителей после нефтяного кризиса 1973 года, все это привело к появлению печально известного Ржавого пояса – депрессивных городов Среднего Запада, столкнувшихся с резким падением численности населения, хроническим кризисом в экономике, ростом преступности и т. д. Одно из наиболее очевидных решений проблемы, предложенных урбанистами, заключалось в том, чтобы привести размеры таких городов к «естественному» размеру, то есть сделать город более компактным, переселив жителей из наиболее запущенных районов поближе к центрам экономической активности, а расселенные территории отключить от муниципальных услуг и превратить в зеленые зоны. Но, как показывает Херберт, этот рецепт не просто не сработал – он еще и постоянно порождал конфликты, поскольку далеко не все горожане были в восторге от этих «благих намерений государства», используя формулировку Джеймса Скотта, еще одного выдающегося исследователя неформальности.

Между тем депрессивный городской ландшафт, нередко напоминавший картины постапокалипсиса, сам собой активно порождал новые отношения в имущественной сфере, которые либо вообще никак не регулировались государством, либо различные правовые нормы и режимы применялись весьма избирательно. Правда, в американских реалиях, в отличие от России, где избирательное правоприменение, как правило, имеет политическую и/или коррупционную природу, это было по большей части связано с бюджетными ограничениями. Бывшие промышленные центры, столкнувшись с постоянно сужающейся налогооблагаемой базой, попросту не могли позволить себе такую «роскошь», как исполнение законов и следование регуляторной политике в полном объеме. Вот прекрасный отрывок из книги Херберт, демонстрирующий практические механизмы такого правоприменения. Один из респондентов исследовательницы, детройтский пожарный, рассказывает о том, какой будет реакция полиции, если его коллеги станут действовать в строгом соответствии с законом и позвонят в полицию, увидев, что в давно заброшенный дом забрались какие-то люди и выносят оттуда никому не нужные вещи:

– Алло, это департамент полиции? Пятая бригада пожарных на линии… У нас тут один сборщик металлолома. Он выгребает все из дома и складывает в чертову тележку из супермаркета… Не могли бы вы прислать патрульного?
– Пятая бригада, все патрульные в настоящий момент заняты… Есть ли опасность для граждан в этом районе?
– Эээ, ну, граждане тут сидят рядом, курят и пьют пиво вместе с [человеком, собирающим металлолом]… Опасности нет.
– Пятая бригада, будьте добры, не беспокойте нас на хрен по рации без нормального повода.

Из других эпизодов, описанных в книге, мы узнаем, что у детройтской полиции, оказывается, не всегда было горючее для заправки патрульных машин, что городские власти из‑за отсутствия средств пользовались допотопными методами учета недвижимости по типу перфокарт, что некоторые чиновники чуть ли не поощряли самозахваты домов и земли, лишь бы они не стояли без дела, что легально купить многие объекты у города было практически невозможно и т. д. Именно в этой ситуации институциональных руин, возникших на вполне материальных руинах американского Автограда (MotorCity), начинал работать принцип «свято место пусто не бывает». Жители, которые по тем или иным причинам не собирались уезжать из Детройта, предъявляли на брошенную недвижимость собственные права: самовольно вселялись в дома, использовали пустующие участки под огороды, разбирали на металлолом каркасы промышленных зданий, а кое-кто даже устраивал в «заброшках» художественные перформансы. Для многих такое обращение с бесхозной недвижимостью было просто вопросом выживания, поскольку найти легальный заработок в городе становилось все сложнее – эту группу Клэр Херберт относит к категории «присвоение из необходимости», – другие же включались в процесс постепенно, без намеренной стратегии – в данном случае Херберт говорит о «рутинном присвоении». Наконец, со временем появились люди – в основном молодежь, не нашедшая своего места в корпоративной Америке и не видевшая привлекательности в стандартной консюмеристской «американской мечте», – которые приезжали в Детройт, восприняв его разруху и пустующую бесплатную недвижимость как возможность построить свою жизнь с нуля. Это «присвоение как образ жизни», безусловно, один из самых интересных феноменов, описанных в книге, к которому мы вернемся чуть ниже.

Важнейший концептуальный момент, который Херберт обнаруживает в различных типах присвоения чужой собственности, лежит в плоскости правоведения – дисциплины, к которой социологи обращаются не так уж часто. Он заключается в превращении формально незаконного (нелегального) деяния в нечто легитимное, поскольку акторы неформального присвоения реализуют, так сказать, явочным порядком свои неотъемлемые права, в первую очередь на жилье. В Детройте, отмечает Херберт, многие разновидности такого присвоения обрели легитимность «в значительной степени благодаря тому положительному воздействию, которое они оказывают на отдельных жителей, динамику местных сообществ и застройку неблагополучных районов».

Для наглядности представим типичную для Детройта ситуацию. В каком-нибудь некогда полностью заселенном квартале осталось всего несколько семей, основная масса домов брошена и постепенно разваливается. Денег на снос ветхих построек у города нет, одни из них превращаются в наркопритоны, другие представляют опасность для жителей (дети, забирающиеся поиграть в «заброшку», могут легко получить травмы), третьи постепенно демонтируются сборщиками металлолома или просто поджигаются. В этих условиях появление самовольных жильцов, у которых, скорее всего, попросту нет других возможностей решения «квартирного вопроса», выглядит как минимум наименьшим злом, и вряд ли кто-то предъявит таким людям обвинение в незаконном завладевании чужим имуществом, хозяева которого сами его бросили и покинули город. С большой вероятностью эти самовольные жильцы приведут дом в порядок, вряд ли станут заниматься там чем-то совсем уж криминальным, а затем, возможно, еще и выкупят объект в собственность на городском аукционе. Именно так неформальность наделяет легитимностью формально незаконные практики – в том, что человек имеет право на крышу над головой и может реализовать его даже такими неправовыми способами, едва ли усомнится, наверное, даже самый закоренелый неолиберал⁴.

В случае США это естественное право убедительно подкрепляется историческими особенностями страны, которую создавали колонисты-поселенцы. Как показано в книге Клэр Херберт, многие жители Детройта, осознанно занимающиеся присвоением недвижимости – прежде всего те, для кого это стало образом жизни, – по-прежнему уверенно апеллируют к такому важнейшему документу американского права, как Гомстед-акт (Homestead Act) 1862 года. Этот закон, принятый в разгар Гражданской войны по инициативе президента Авраама Линкольна, признавал права собственности на земли, де-факто самозахваченные поселенцами, при условии, что на них будет вестись хозяйство и появится жилье (наиболее близкое по смыслу к американскому термину homestead русское слово – это «усадьба»). B XVIII веке британская администрация североамериканских колоний препятствовала освоению территорий к западу от Аппалачских гор, но после того, как США обрели независимость, этот процесс резко ускорился, и перед колонистами открылась бескрайняя terra nullius – «ничья земля» (права на нее коренного населения во внимание, разумеется, не принимались). Именно так со временем стала восприниматься и территория Детройта после того, как в городе из‑за деиндустриализации и оттока населения появилось огромное количество неиспользуемых зданий и земли. Многие из тех, кто приехал в Детройт и обосновался в пустующих домах, считали себя новыми пионерами, городскими первопроходцами – весьма примечательный сюжет о том, как сегодня работает историческая память в эталонной стране переселенческого капитализма.

Разумеется, Херберт не обходит стороной вопрос о том, как эти практики новых жителей Детройта, для которых присвоение собственности выступает чем-то вроде творческой самореализации, этаким многоуровневым квестом, воспринимаются городскими старожилами, занимавшимися захватом чужой недвижимости преимущественно не от хорошей жизни. Без критического отношения к «понаехавшим» хипстерам предсказуемо не обошлось, однако все три ключевые группы «апроприаторов» – людей, занимающихся присвоением собственности, – объединяет, по мнению автора, общий «этос заботы», то есть такая установка по отношению к чужому имуществу, которая демонстрирует уважительное отношение к окружающим и стремление сделать городскую среду хоть немного лучше. Херберт уточняет, что она намеренно оставила за рамками исследования неприкрыто криминальные практики, но в целом для детройтцев, участвующих в неформальном использовании собственности, характерно именно понимание того, что они несут ответственность за свой город, в каком бы ужасном состоянии он ни находился, раз уж власти неспособны выполнять свои обязательства перед жителями хотя бы на минимальном уровне. Ведь иначе, как выразилась одна из собеседниц автора, «кому приятно смотреть на всю эту хрень?».

Сама исследовательница заняла для погружения в этот непростой материал, вероятно, идеальную позицию, которая сама собой совпала с «этосом заботы»: на несколько лет полевой работы Херберт вместе с ее партнером купили в Детройте дом, и это сразу же резко повысило социальный капитал гостьи из солнечного Орегона в глазах старожилов. Собеседники из коренных детройтцев, отмечает Херберт,

часто говорили, как их достало, что их изучают понаехавшие белые исследователи… Полагаю, что ряд жителей воспринимали меня иначе, чем других наезжавших сюда белых исследователей, с которыми они общались… благодаря ребенку за спиной… и наличию собственного жилья в этом городе. Тот факт, что у меня был здесь свой дом, сигнализировал о наличии интересов, укорененности и внимания к городу.

Наконец, еще один немаловажный момент: Херберт не то чтобы развенчивает, но ставит под сомнение хорошо известное представление о Детройте как о насквозь криминализованном месте (для соответствующей картинки посмотрите фильм «Девятая миля» о детстве рэпера Эминема). По ее утверждению, за несколько лет жизни в этом городе она действительно была свидетельницей криминальных сцен, но ни разу не становилась жертвой преступников. Более того, почти во всех описаниях героев ее интервью – а порой это, на первый взгляд, малоприятные, а то и сомнительные личности – ощущается глубокая симпатия к людям, которые либо не по доброй воле выбрали свой жизненный путь, либо сознательно пошли навстречу трудностям. Предприняв научную экспедицию почти через всю страну, Херберт в самом деле «открыла Америку»: встреча с жителями Среднего Запада оставила у нее особое впечатление от этих людей, которым исследовательница приносит главные благодарности в своей книге⁵. В этом смысле работа Херберт стоит в одном ряду с исследованиями других социологов и антропологов, которые провели значительную часть собственной жизни в окружении сообществ, в принципе далеких от уютного академического мира⁶.

Оценку эффективности рекомендаций по обращению с неформальностью, которые Херберт дает властям в конце книги, наверное, стоит оставить тем, кто непосредственно знаком с детройтскими реалиями, поэтому остановлюсь на одном более общем наблюдении автора, появляющемся на заключительных страницах. Вернувшись после завершения исследования в свой родной Орегон, Херберт обнаружила, что за время ее отсутствия неформальность расцвела пышным цветом и здесь: «Совершив двухчасовую поездку из Юджина на север, в Портленд, я была поражена все большим количеством небольших палаточных лагерей (на две-три палатки), разбросанных по всему городу. Как и многие другие города тихоокеанского побережья США, Портленд испытывает нарастающие проблемы с доступностью жилья». Вывод, который делает исследовательница, напоминает о том определении, которое дал прекариату запустивший этот термин в активный оборот социолог Гай Стэндинг – «новый опасный класс»⁷:

Неформальность, движимая жизненной необходимостью, связана с нарастанием экономического неравенства и прекарности в Соединенных Штатах и других странах Глобального Севера, и это же обстоятельство позволяет предположить, что к неформальным практикам могут обратиться и представители среднего класса, испытывающие все большие экономические затруднения. В отличие от своих родителей поколение миллениалов располагает меньшими экономическими возможностями, несет высокие расходы на образование и жилье и, как правило, сталкивается с не столь радужными условиями жизни, чем те, в которых прошло их детство. Как следствие, все больше разочарованных молодых людей, вероятно, будут отказываться от традиционных идеальных представлений о жизни, присущих среднему классу, и в поисках собственного пути сделают ставку на неформальность.

Херберт скептически относится к звучащей у некоторых ее коллег мысли о том, что неформальность является формой социального протеста, однако рассматривать этот феномен в контексте антиэлитных настроений, охвативших США (как, впрочем, и многие другие части Глобального Севера и Глобального Юга), вполне уместно. Одна из ключевых тем в собранных Херберт высказываниях детройтцев, которая то прорывается явно, то звучит в подтексте, – принципиальное отчуждение от государства, которое только мешает людям жить так, как они хотят. В этом смысле Детройт – по крайней мере на тот момент, когда проводилось исследование Херберт, – был неожиданно открывшимся фронтиром в мире, где все актуальнее звучит вопрос, поставленный в одной из последних работ Бруно Латура и обращенный ко всем жителям планеты: где приземлиться?⁸ В реалиях США он тем более настоятелен в свете последних трендов американской жизни – от миграционного кризиса до получившего массовый характер движения NIMBY (Not in my backyard, «Только не на моем заднем дворе»), фактически блокирующего строительство доступного жилья во многих городах. Репертуар будущих исследований, заданный «Детройтской историей», чрезвычайно широк и явно не ограничивается американской проблематикой, так что книга наверняка будет с интересом прочитана всеми, кто интересуется тем, куда движутся современные города и как изменяется их облик под воздействием нарастающего социального неравенства.

*******

Несколько слов о стратегии перевода.

Выдержки из интервью с респондентами автора, преимущественно чернокожими (доля этой группы в населении Детройта превышает три четверти), насыщены специфическим сленгом, который приходилось переводить близкими по смыслу выражениями и идиомами «уличной» версии русского языка. В этом неоценимую помощь переводчику оказали воспоминания студенческих лет, проведенных на окраинах Ростова-на-Дону неподалеку от легендарного завода «Ростсельмаш».

Однако основная сложность при переводе книги заключалась в большом количестве терминов, описывающих разные практики неформального использования недвижимости, наподобие squatting (самовольное поселение), scrapping (сбор различного утиля, прежде всего металлолома, на продажу), salvaging (вынос имущества из брошенных домов для последующего использования), homesteading (в контексте «Детройтской истории»: использование чужой недвижимости для постоянного проживания) и т. д. В английском тексте такие термины воспринимаются вполне органично, но при сохранении в первозданном виде в русской версии они практически наверняка создали бы впечатление «макаронической речи». Перенаселять и без того сложный академический текст сквоттерами, скрэпперами, салваджерами и гомстеддерами категорически не хотелось, поэтому было принято решение переводить подобные термины описательно с подробными комментариями при необходимости.

К тому же в русском языке некоторые из этих терминов уже давно живут своей жизнью. Например, уже упоминавшийся Homestead Act 1862 года в русской транслитерации в соответствии с существовавшими тогда, в середине XIX века, правилами до сих пор именуется Гомстед-актом⁹. Чуть позже, в начале ХX века, в русский язык проникли и «скваттеры» (squatters), которых «Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка» А. Н. Чудинова (1910) определял как «колонистов, поселяющихся на свободных участках земли в Западной Америке». Между тем в современном русском языке людей, самовольно захватывающих чужую недвижимость, именуют несколько иначе – сквоттерами, а их места обитания – сквотами. Правда, чаще всего эти слова используются применительно к богеме глобальных городов типа Нью-Йорка или Берлина, для которой сквоттинг – это действительно стиль жизни, – а не к субпролетариям американского Ржавого пояса. Одним словом, во избежание этих коннотаций было решено максимально избегать автоматического переноса английских терминов – надеюсь, каждый читатель сможет оценить, насколько успешным оказался этот подход.

1.Название книги отсылает к названию мюзикла 1957 года «Вестсайдская история», который является экранизацией «Ромео и Джульетты» Уильяма Шекспира и в котором сталкиваются две уличные банды на Манхэттене. – Примеч. ред.

2.В качестве любопытной параллели между практиками неформальных отношений собственности Глобального Севера и Глобального Юга можно привести упоминаемые Клэр Херберт методы решения «квартирного вопроса» в густонаселенном Лос-Анджелесе, где, например, частные дома делятся на отдельные квартиры, а также активно сооружаются несанкционированные пристройки. Подобная практика удешевления стоимости жилья не так давно массово использовалась в городах на юге России, где застройщики возводили на участках, предназначенных под индивидуальное строительство, многоквартирные дома, после чего квартиры в них выделялись покупателям в качестве долевой собственности, которая нередко узаконивалась через суд – со всеми сопутствующими рисками. Кроме того, Херберт упоминает так называемые колонии – специфическую разновидность дешевого жилья в Техасе с минимальным обеспечением инженерной инфраструктурой. Подобные «вороньи слободки» также весьма характерны для южных регионов России (характерный пример – печально известный поселок «Музыкальный» в Краснодаре), где самострой давно превратился в эндемичную особенность городской среды, подпитываемую стремлением местного начальства отчитываться перед вышестоящими властями об успехах в обеспечении населения «доступным жильем».

3.См.: Харви Д. Состояние постмодерна. Исследование истоков культурных изменений. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2021. Любопытно, что Херберт не цитирует в своей книге ни одной работы этого автора, хотя «Детройтская история», несомненно, продолжает многие темы критической урбанистики в духе Харви.

4.Впрочем, такая самодеятельная реализация неотъемлемых прав человека и гражданина может принимать и совершенно гротескные формы – здесь можно еще раз обратиться к практикам избирательного правоприменения. Автор этого предисловия слышал о такой истории, случившейся в одном российском курортном городе с дефицитом земли под застройку. Один очень уважаемый местный житель решил стать девелопером и выбрал для своего проекта участок земли, строить на котором что-либо было категорически запрещено – кажется, детскую площадку. После того как через некоторое время на участке появился многоэтажный дом, возмущенная администрация города обратилась в местный суд и без особых усилий добилась решения в свою пользу – признать постройку самовольной и снести за счет того, кто ее построил (ст. 222 Гражданского кодекса РФ). Однако лицо не растерялось и обратилось в вышестоящий суд, заявив, что только так могло реализовать свои конституционные права на жилье, – как утверждал рассказчик этого анекдота, довод был принят, решение первой инстанции отменено.

5.Автор этого предисловия получил схожие впечатления благодаря регулярным визитам в качестве журналиста в столицу Дагестана Махачкалу, где точно так же процветают различные практики неформального использования собственности, хотя и в большей степени характерные для Глобального Юга. Одним из ключевых моментов в сломе стереотипов о Дагестане было осознание того, что в Махачкале практически отсутствовала уличная преступность (по состоянию на 2012–2019 годы), несмотря на то что значительная часть населения города принадлежит к субпролетариату, или прекариату, – социальной группе, предположительно, являющейся хорошей питательной средой для криминала.

6.В контексте исследований неформальности, помимо хорошо известных работ Джеймса Скотта о крестьянах Юго-Восточной Азии, можно упомянуть турецко-американского социолога Джихана Тугала (ныне профессор Калифорнийского университета в Беркли), который в начале своей карьеры работал школьным учителем в «вороньей слободке» на окраине Стамбула и описал этот опыт в ряде исследований. См., например: Tuğal C. «Serbest meslek sahibi»: Neoliberal subjectivity among İstanbul’s popular sectors // New Perspectives on Turkey. 2012. № 46. P. 65–93.

7.См. Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М.: Ad Marginem, 2014.

8.См.: Латур Б. Где приземлиться? Опыт политической ориентации. СПб.: ЕУСПб, 2019.

9.Из той же серии – совершенно гротескная по нынешним стандартам, но по-прежнему употребляемая транслитерация термина homerule, то есть самоуправление, за которое боролись ирландские республиканцы, как «гомруль».