Czytaj książkę: «Еловые лапы»

Czcionka:

* * *

«Праздничные герои» детских книг Ивана Шмелёва

В этой книге собраны рассказы Ивана Шмелёва, которые будут интересны для юного читателя.

Замечательный русский прозаик, классик нашей литературы, Иван Сергеевич Шмелёв (1873–1950) начинал свой творческий путь с рассказов и повестей для детей. И позднее юные персонажи часто становились героями его произведений. Писатель никогда не забывал свое детство, с ним были связаны самые светлые воспоминания.

Много соблазнов терзали душу русского человека в начале века XX, проникали они в литературу, но Шмелёв уже тогда противопоставил им простые истины – доброту, справедливость, скромность. И любовь. Конечно, писатель отчетливо видел грустные и мрачные стороны жизни, но всегда стремился вывести своих маленьких героев и своих молодых читателей из тьмы к свету. Суровой жизни, в которой есть жестокость, ложь, несправедливость, Шмелёв противопоставлял лучшие человеческие качества – дружбу, сострадание, милосердие, веру, доброту, чистоту. Первый сборник начинающего писателя так и назывался – «К светлой цели».

«И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал», – сказал Пушкин. Шмелёв следует завету классика: его книги пробуждают добрые чувства. Его художественные образы рождают в душе подростка серьезные мысли и глубокие переживания. Прочитав рассказы Шмелёва, Корней Чуковский признался: «Всю ночь просидишь над ними, намучаешься и настрадаешься, и покажется, что тебя кто-то за что-то простил, приласкал или ты кого-то простил. Вот какой у этого Шмелёва талант! Это талант любви».

Открывает нашу книгу сказка Шмелёва «К солнцу». Это одно из первых произведений писателя, и оно стало как бы эпиграфом ко всему его творчеству. Долгие десятилетия она оставалась забытой, ее не найти ни в собраниях сочинений, ни в сборниках Ивана Сергеевича. А ведь она вполне достойна войти в число лучших литературных сказок мировой литературы, где героями выступают птицы и звери. Писатель создал трогательный образ молодого журавлика, который был ранен, потерял родителей, томился в чужом доме и наконец нашел в себе силы бежать, взлететь к родной стае и вместе с ней устремиться в светлый полет – туда, где сияет на небе солнце.

Несколько рассказов также посвящены животным и птицам. Сколь поучителен «Мой Марс» – так звали собачку на теплоходе, которую все не любили, ругали, даже мечтали от нее избавиться, но бросились дружно спасать, когда она оказалась за бортом. Это маленький шедевр Шмелёва, в котором серьезная тема – сострадание к живому существу – воплощена легко, с добрым юмором. Остро психологичен рассказ «Последний выстрел», герой которого, органически неспособный на убийство, в отместку за унесенного любимого королька начал стрелять в ястребов, но дошел до полного отвращения к тому, что он наделал, и всеми силами пытается спасти раненного им птенца.

Глубочайшего уважения к писательскому труду и к книге исполнен рассказ «Полочка». С литературой связаны и воспоминания «Как я стал писателем», показывающие пробуждение и взращивание творческого дара в ребенке, и три рассказа о встречах с Чеховым. Но в центре их не классик, которого случайно увидели в детстве, а сами мальчишки – автобиографический герой и его замечательный товарищ Женька. Они увлечены игрой в индейцев, приключенческими романами, рыбалкой. Это мальчики-друзья – живые, бойкие и сердечные натуры.

Образ школьного учителя, всю свою жизнь положившего на просвещение детей, его трудная работа воспеты в «Письме без марки и штемпеля». Этот рассказ полон непосредственной прелести по красоте сюжета и поэтичности содержания. И на юные, и на взрослые души благотворно подействуют трогательные строки ученика, давно покинувшего родной край и вдруг вспомнившего старого одинокого учителя: «Наши маленькие руки, которые ты учил держать перья, теперь окрепли! Наши темные головы теперь светлы, наши слабые сердца – сильны и бьются горячо… Мы, когда-то болтливые и шаловливые, теперь всматриваемся и думаем. И это сделал ты. И все, что видишь ты вокруг хорошее, все это твое».

Дети – любимые герои Шмелёва, и он прекрасно умеет отобразить душевную жизнь маленьких героев, наделяя их всеми привлекательными чертами детского характера: непосредственностью, живостью впечатлений, простодушием, отзывчивым сердечком. В «Праздничных героях» эта доброта, сострадание к убогим, неказистым, обделенным жизнью людям показана как национальная черта, она прочно входит в жизненный уклад. Любовное единение людей происходит в религиозный праздник, перед читателем живо встает русская старинная действительность, чувствуется атмосфера простых отношений, сближение разных людей – ведь оно так дорого автору.

Забавные сценки из детства, из школьной поры, овеянные светлой дымкой памяти, согретые душевным теплом автора, окрашенные добрым юмором, читатель найдет в рассказах «Весенний ветер», «Как я покорил немца», «Миша», «Русская песня».

В годы лихолетья Шмелёв написал самую мрачную, самую страшную книгу о русской катастрофе – «Солнце мертвых». И сам тогда чуть не погиб от безысходности, от тоски по расстрелянному сыну. Ведь если так и не увидеть солнца живых – Солнца Правды, остается только умереть. И Шмелёв нашел источник света – в своем православном детстве. Если сохранилось в душе человека одно-два вынесенных из детства прекрасных воспоминания, то «спасен человек на всю жизнь», – говорил Достоевский. Сколько раз на нашей памяти сбывались эти мудрые слова! Трогательные исповедальные страницы Шмелёва повествуют о том, как происходило его личное спасение от ужаса, от тьмы, страха и тревоги. В чуткой памяти художника всплывают пасхальные дни детства, вспоминается пасхальное яичко: «Вот оно, святое, у киота. И мне не страшно. Свет от него, и Ангел ласково глядит мне в сердце». Эта пережитая в детстве встреча, эти «счастливые слезы» оставались со Шмелёвым до конца дней.

В книгу вошли рассказы, где нашла отражение православная вера Шмелёва. Самые ранние детские впечатления навсегда заронили в его душу и мартовскую капель, и вербную неделю, и «стояние» в церкви, и путешествие через старую Москву. Громко звучит здесь мотив радости, которую дает человеку приобщение к православной вере. Благостная детская русская душа воссоздана в рассказе «Еловые лапы», чудесная помощь святых засвидетельствована в новелле «Угодники Соловецкие».

Самую лучшую, самую известную книгу «Лето Господне» Шмелёв создал, рассказывая в далеком Париже своему маленькому племяннику Иву про старинную русскую жизнь, про Рождество в Москве. Несколько рассказов о праздниках включены и в наше издание. Шмелёв обращается к годам далекого детства и смотрит на себя самого, когда-то по-детски доверчиво принявшего истину. Праздник Церкви становится праздником детской души, когда все вокруг воспринимается обостренно-радостно, когда рождается особенный, полный чудес, волшебный мир. К этим рассказам вполне применимы евангельские слова: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Папа, мама или бабушка много внесут доброго в душу своего маленького чада, если будут читать ему странички из этой книги.

Для чистой детской души бытие открывается прежде всего своей светлой, радостной стороной. Как писал друг Шмелёва, русский философ Иван Ильин, «это воображение, насыщенное трепетом сердца. Здесь каждый миг взят любовно, нежным, упоенным и упоительным проникновением; здесь все лучится от сдержанных, не проливаемых слез умиленной и благодарной памяти. И такова сила этих непролитых художником слез, что у читателя они то и дело накипают в сердце. Шмелёв показывает нам Россию и православный строй ее души – силою ясновидящей любви»… Ребенок ощущает мир святости, принимает в свое сердце Бога. Ильин отмечал, что изображенное писателем – не то, что было и прошло, а то, что «есть и пребудет. Это сама духовная ткань верующей России. Это дух нашего народа». И действительно: если в прочих рассказах описывается жизнь, уже ушедшая в прошлое, упоминаются предметы и профессии, ныне уже утраченные, то церковный быт, богослужение остаются неизменными из века в век. И сегодня, придя в храм на Рождество или на Троицу, ребенок увидит точно те же обряды и таинства, что наблюдал когда-то маленький Ваня Шмелёв. Трогательное и глубокое переживание первой исповеди и причастия помогут понять смысл таинств и современному подростку.

Завершает нашу книгу произведение редкого для Шмелёва драматургического жанра – пьеса-сказка «Догоним солнце». Это доброе светлое произведение рассчитано на маленьких читателей. Пьесу можно читать в лицах, а можно поставить дома или в садике.

Шмелёв – писатель, который дарит светлую радость. А таких литераторов немного. Посмотрите, как искрится, переливается, сверкает свет в его произведениях! Как воздух нам, русским людям, нужны сегодня свет, радость и милосердие. И взрослым, конечно, и особенно детям – чтобы запастись ими на всю жизнь. И тем, по слову Достоевского, спастись.

А. М. Любомудров

К солнцу

«Догоним солнце!»

Утреннички становились холоднее. Солнце всходило поздно и раньше садилось. Удлинялись ночи, гуще спускались туманы. Осенний багрянец заменял зеленое лето.

Когда раз на зорьке первогодок-журавль, перелетев, по обыкновению, мокрый лужок, ступил в воду, он поспешил подобрать под крыло ножку и съежился от холода.

«Странно, – думал он, – какая холодная вода! Нельзя и пополоскаться… за ноги стала кусать…»

Покачав в раздумье головой, он клюнул высунувшегося из воды лягушонка, промахнулся и выпрыгнул на кочку.

– И какой туман!.. – сказал он, задумчиво осматриваясь по сторонам. – Неужели будет все холоднее? Что же сделалось с солнцем?

Журавлик вспомнил, что за последние дни вода стала холодной, меньше попадалось лягушат и водяных жуков; жестче стали болотные травы.

Особенно взгрустнулось ему, когда он вспомнил, что частенько в последнее время приходилось засыпать голодным. А как хорошо было летом, когда ночка была короткая-короткая!.. Сколько потехи было, когда вокруг прыгали лягушата, трещали кузнецы, и зоб был так туго набит, что трудно было ходить! А теперь!

Лягушонок опять выставил голову около самой кочки, втянул воздух и квакнул. Журавлик опять быстро ударил клювом и… вытащил болотную грязь, а лягушонок уже был далеко и опять выставлял голову с глупыми глазами.

– Кончилась ваша власть, кончилась!.. – заквакал он. – Много вы нашего брата погубили… Теперь, друг, не так-то легко по болотам ходить да разбойничать: зима, брат, близко!

– Зима? – спросил рассерженный и голодный журавлик. – Это что же такое?

– Не знаешь, брат… Скверная вещь! Я уже одну перетерпел. Холода пойдут, повалит снег белый-белый… а вода пропадет…

– Как пропадет? – спросил изумленный журавлик.

– Так и пропадет, – твердая будет. Стукнешь ты в нее носом, а она не пустит его, – как в дерево ударишь… вот что! Нас-то, брат, тогда не достанешь: мы в такие места запрячемся, что и днем с огнем не найдешь… да-а! В грязь залезем и будем себе спать, – всю зиму-то и проспим.

– А мы-то как же?..

– Ну, уж это ваше дело! Я так полагаю, что всем вам крышка будет.

– Крышка? Какая крышка?

– А! И этого не понимаешь?.. Ну, прощай! Холодно мне с тобой, глупцом, разговаривать.

И лягушонок нырнул.

Раздумье охватило журавлика.

«Зима! Не врет ли этот скверный лягушонок?»

В это время возле опустилась стайка журавлей.

– Ага! Вот где ты! – сказала журавлиха. – А мы-то тебя искали!

– Смотри, брат, не надорвись! – строго сказал журавль-отец. – Вот скоро вам тяжелое дело предстоит… Как-то вы в дороге окажетесь…

– В какой дороге? – спросил журавлик.

– Скоро увидишь… – сказал старый журавль и стал шарить клювом в воде.

– Плохо дело… плохо… – жаловалась журавлиха, не находя пищи, – одна глина да песок. Ты-то нашел ли что? – спросила она журавлика.

– Был тут лягушонок – все увертывался, да и холодно в воду лезть. Но зато я узнал многое.

– Что такое?

– Лягушонок говорил мне про зиму, говорил, что всем нам будет какая-то «крышка», придет зима, и вода пропадет. Правда это?

– Правда.

– И всем нам будет «крышка?»

– Врал тебе лягушонок. Видит, что глуп ты.

– Азима-то!..

– Ну что ж, что зима!.. Ничего не значит. Это ему зима страшна, а мы – сильные птицы: нам зима не страшна.

– А солнце-то как же? Ведь оно уходит от нас… ночи длиннее стали… – печально сказал журавлик.

– Догоним солнце! – сказал старый журавль.

– Догоним, догоним! – звонко закричали все журавли и захлопали сильными крыльями.

И у журавлика весело стало на сердце, когда услыхал он эти бодрые крики.

«Лягушонок, такая мелкота, зимы не боится… а я… ведь я могу лететь к солнцу, – и будет тепло…» – подумал он.

– Догоним солнце!.. – весело крикнул журавлик и сильными взмахами потянулся за стаей.

Стая летела к знакомому лугу; туман расползался, солнце начинало греть, и воздух вздрагивал от веселого журавлиного крика.

– Курлы-курлы-курлы!.. догоним солнце! к солнцу!.. – гремела песнь журавлей.

Сборы в дорогу

В непроходимом, кочковатом болоте собралась журавлиная стая. Журавли что-то беспокоились, прыгали, кружились, точно плясали вокруг своих гнезд, на кочках, и часто хлопали сильными крыльями.

– Какое веселье у нас сегодня! – сказал журавлик матери. – Почему это?

– Сегодня мы ждем товарищей по пути… Скорее и в дорогу тронемся. Наступают холода. Пора в путь – к теплым водам. Там солнце греет, там высокие травы. Пора за море!

– А что такое море? – спросил журавлик.

И мать стала говорить ему про далекие страны, про теплые моря, громадные реки, поросшие высоким папирусом, раскинувшим над водою разрезные зеленые зонтики, про тучные луга и болота, где много разных птиц собирается и находит себе пищу и кров.

– И ты была там? – с восхищением спрашивает журавлик. – И ты все видела своими глазами?

– Да, – говорила журавлиха, – все видела: и море, и высокие горы, и поля, засеянные вкусным рисом. Там солнце яркое-яркое… и вода теплая… хорошо там!

– Зачем же вы улетели оттуда?

– Привыкли мы так. Весной здесь мы строим гнезда, выводим детей и ждем не дождемся, когда опять наступит пора лететь за море. Теперь время наступило. Смотри-ка! Вон и товарищи наши!..

В воздухе гремели веселые крики: «Курлы-курлы…» Над болотом появилась большая стая журавлей, летевших углом, и медленно опустилась.

Шум увеличивался. Должно быть, журавли сообщали новости, совещались, строили планы, готовились к дальней, опасной дороге.

Да, опасной! Не все долетят до теплого моря: кто заболеет в дороге, кого захватит дождь, смочит крылья, а потом вдруг грянет мороз, – и тогда пропадай; кто попадет под выстрел, кто ослабеет от долгой дороги и отстанет. Но ничто не смущает их. Им нужно солнце, и они летят сквозь тучи, под дождем и ветром, мощно рассекая крыльями воздух, звонко испуская ободряющие крики: «Курлы-курлы». Они солнце догонят!

Весело было журавлику: он не один полетит.

– Как много нас! Как много нас! – шептал он, расправляя крепкие крылья.

– Журочка! – сказал он подруге, – ты никогда не видала моря?

– Никогда. А ты?

– Нет, и я не видал… Вот что, Журочка… давай полетим рядом, будем помогать друг другу. Я буду тебя охранять. Что ты такая грустная?

– Мне жалко нашего гнезда. Оно останется здесь. И болотца мне жалко. Милое, милое болотце!..

Журавлик посмотрел вокруг, и его сердце сжалось: ему вдруг стало жаль и болотца, и гнезда, и тех минувших теплых дней, когда он весело прыгал по кочкам, гонялся за стрекозами и ловил лягушат. Он вспомнил, что здесь он учился летать, падал в воду, без толку хлопая крыльями.

К вечеру прилетела стая. Ночью подлетали еще. Шум и гомон стояли над болотом.

– Как много нас! Как много нас! – шептал, засыпая, журавлик. – Мы, наверное, догоним солнце!

В дорогу

Журавлик проснулся рано. Солнце еще не поднималось из-за дальней каймы лесов. Легкий туман клубился над болотом. Сотни журавлей там и сям стояли на кочках, поджав одну ногу и ощипываясь.

За ночь подлетело много новых стай. Журавлик весело повертывал длинной шейкой и удивлялся.

– Как много нас! – гордо говорил он, чувствуя, что затевается что-то особенное.

Тревожный крик раскатился по болоту. Ему ответили такие же крики. Это кричали старые журавли.

– В дорогу!.. В дорогу!..

Задрожало сердце журавлика.

На самой высокой кочке стоял старый журавль, и его-то пронзительный крик повторили все журавли.

Захлопали крылья, и с одной стороны болота поднялась в воздух журавлиная стая.

Журавлик следил. Стая взвилась высоко-высоко, как будто остановилась в воздухе, вытянулась углом и потянулась ровно и плавно на юг.

«Курлы-курлы-курлы…» – звенело с неба, и оставшиеся на болоте отвечали смелым путешественникам.

– А мы-то когда?

Журавлик вертел головой, переступал с ноги на ногу. Он ждал отца и мать.

– Ну, сейчас и мы в дорогу! – сказал подошедший журавль-отец. – Пора!.. Полетим все, кто жил на этом болоте. Посмотри кругом хорошенько, журавлик… Случится на лето лететь сюда с моря, – меня не будет, – так запомни место. А когда полетим, примечай дорогу, смотри, как реки текут; замечай, где леса, города стоят, где солнце опускается. Помни одно: теперь полетим к солнцу. Ты полетишь за мной, Журочка рядом. Делай то, что и я!..

Снова пронзительно крикнул с высокой кочки старый журавль.

– Теперь наша стая. Раз… два… три!..

Стрелой взвился журавлик, рассекая воздух крепкими крыльями. Радостный крик вырвался из его груди: «Курлы-курлы!..»

Прощай, болото!.. Прощайте, старые гнезда!..

Снова стало жалко ему покинутых мест: жалко стало гнезда, родных кочек, даже лягушонок сделался ему точно родным. Вспомнил журавлик, что этот хитрый лягушонок сидит теперь в темноте, в грязи, в холодной воде. Придет зима, замерзнет вода, – завалится лягушонок в грязь и замрет. А он, журавлик, будет тогда там, на море, в новой стране.

Болотина пропала… Внизу – леса, река вьется в кустах. Вон, в стороне, деревня. Яркая полоса сверкнула в воздухе. Из-за края земли поднималось огромное багровое солнце, и радостным криком встретила его журавлиная стая.

В лесу

Журавлик третий день был в пути. Все шло хорошо. Погода ясная, ветра не было. К ночи стая опускалась в глухих болотах – покормиться и отдохнуть.

Вожак стаи, самый старый журавль, становился с опасного края болота и с высокой кочки зорко смотрел кругом, всегда готовый пронзительным криком предупредить об опасности.

– Теперь, я думаю, скоро прилетим… – сказал журавлик, когда стая опустилась отдыхать в глухом торфяном болоте. – Замечаешь, Журочка, как солнце сильно грело сегодня?

– Да. А как сегодня весело было лететь!.. Внизу я видела большие белые камни, что-то сверкало там, как солнце, и слышался звон.

– Это был большой город. Там живут люди. А мне страшно было что-то. И отец говорил мне, что лететь над городом страшно.

Ночь выдалась холодная, темная. Усталые журавли спали, – кто подвернув голову под крыло и стоя на одной ноге, кто опустившись на кочку. Старый дозорщик-журавль неподвижно стоял с краю, зорко глядел в темноту сентябрьской ночи и слушал.

В воздухе послышался свист. Журавлик насторожился.

– Что это? – спросила, проснувшись, Журочка.

– Это утки пролетели… они тоже летят за солнцем… Спи, Журочка, спи!..

И они заснули.

Туман висел над болотом – густой, холодный. За болотом в лесу слышались плаксивые крики совы. Рассвет приближался.

– В дорогу!.. В дорогу!.. – прокатился тревожный призыв журавля-дозорщика.

Стая проснулась, взвилась, а следом за ней грохнул выстрел.

– Курлы… курлы… курлы!.. – гремели в воздухе тревожные крики.

Что-то ударило журавлика в ногу.

«Что такое? У меня темнеет в глазах», – пробежало в его голове.

Острая, жгучая боль пронизала его; и вдруг он почувствовал, что крылья начинают слабеть.

– Журочка!.. – крикнул он слабым голосом, – Журочка!.. я устал… я не могу лететь!..

А крылья все более и более слабели.

– Журочка!.. – едва слышно крикнул он и стал спускаться к земле.

Тревожный крик загремел в воздухе, стая остановилась и начала опускаться.

А журавлик уже лежал на земле, на лесной поляне, возле болотца. Из раненой ноги его текла кровь, глаза заволакивались перепонкой, грудь трепетала.

Громко кричали журавли, кружились в воздухе, поднимались вверх и снова падали, точно призывали товарища. Но все было тщетно: журавлик не двигался.

Подымалось солнце. Золотом загорелись вершины. Далеко в стороне грянул выстрел.

– В дорогу!.. Скорей! Все в дорогу!.. – тревожно крикнул вожак, и стая потянула на юг.

Прощай море, Журочка, большая река!.. Прощай, горячее солнце!

Наступал вечер. Тени ползли по лесному болотцу. Солнце пропадало за стволами берез.

Журавлик открыл глаза… Никого не было…

– Где же все? Где отец, мать, Журочка?.. – спрашивал он себя. Жгучая боль напомнила все.

Его охватил ужас.

«Смерть… смерть…» – подумал журавлик.

Он вспомнил лето, там… на родных гнездах, родные кочки, отца, мать. Журочку. Он вспомнил горячее солнце.

– А море? А теплые воды?.. Неужели я никогда не увижу их? Неужели смерть?..

Становилось холодно.

– Солнце, солнце!.. – стонал озябший журавлик.

Но солнце уже зашло, начинал надвигаться туман.

– Я не хочу умирать… не хочу… – шептал журавлик. – Я хочу видеть солнце, я хочу видеть море, большую реку с зелеными травами… я хочу видеть Журочку, мать, отца!.. Я догоню их!..

Собрав последние силы, он вспрыгнул на кочку, расправил крылья и поднялся в воздух. Взмах, другой. Вот и край болота. Еще бы один взмах, – и пропала бы лесная поляна, внизу лес, впереди родная стая. Ее можно нагнать на ночлеге. Но мешают лесные вершины.

Силы пропали, журавлик крикнул и опустился.

Смерть… смерть…

Жалобно плакала сова в лесной чаще.

Журавлик не видал, как на поляну вышел лесник с мальчиком.

– Ишь ты… журавель… – сказал лесник. – Смотри-ка, Гришутка! Уморился, знать, с дороги… отстал, горемыка.

– Тятька, да его никак подшибли! Глянь-ка, как нога-то вывернулась.

– Подшибли и то… Экой народ! Диво бы дичь, а то, накося вот, на што позарились.

– Тятька, возьми-ка его, потрожь за голову-то! Может, он не дохлый.

Лесник взял журавлика за клюв и приподнял.

Журавлик открыл глаза, встрепенулся, зашипел от страха и клюнул лесника за палец.

– Ах, ты, гадина, гадина!.. Подыхать собрался, а тоже… клюешься.

– Тятька! Может, она отойдет… а?.. Возьмем в избу ее. Тятька! Возьми… а, тятька!..

– Ладно! Не канючь! Да куда я его на зиму-то уберу? Он зимы пуще смерти боится.

Лесник подумал.

– Разве вот на усадьбу снести!.. Ну, ладно, Гришка, возьмем.

Он захватил журавлика одной рукой за клюв, другой под живот и понес в лесную сторожку.

В лесной сторожке

Когда журавлик открыл глаза, он почувствовал приятную теплоту. Он лежал на печке, в большой корзине с сеном. Нога сильно ныла. С удивлением увидал он на ноге повязку из тряпки, рванул клювом раз, другой; нога еще сильнее заныла. На печке сидел Гришутка и наблюдал.

– Ага, отогрелся… Не сдерешь, брат, не сдерешь! Ишь, старается… во-во… ну-ну, долбани еще… так… так… не любишь!.. устал. Хошь есть-то, а? Только, брат, не клюйся! Или воды хошь?.. Будет тебе и вода.

Гришутка втащил на печь шайку.

– На, лакай! Суй нос-то.

Журавлик почуял воду, но при Гришутке пить не хотел.

– Боишься все, долгоносая шельма. Дай-ка нос-то, я его окуну.

Гришутка ухватил Журавлика за клюв и тотчас отдернул руку.

– Ишь ты… – смутился Гришутка и отодвинулся. – Змеей шипишь. Не будь нас с тятькой, пропадать тебе в лесу… а ты вот шипишь. Пей воду-то! Ну, уйду я.

Гришутка слез с печи и спрятался.

Журавлик осмотрелся, прислушался и стал пить.

– Уж и хитрый ты!.. Опять шипишь! – сказал обрадованный Гришутка, появляясь на печке. – Сейчас хлеба тебе притащу, ситного хлеба. И заживешь ты, братец мой, – вот как хорошо заживешь! Харч тебе готовый… не то что на болоте. Да не шипи ты, шипелка ты этакая.

Теплота разморила журавлика: он закрыл глаза и заснул. Ему снилось родное болото, стаи журавлей, синее небо. Снилось ему, что летит он с родной стаей, режет крыльями воздух; рядом с ним серая Журочка звонко кричит: «Курлы-курлы»… а впереди солнце горячее и желанные теплые воды.

Новый мир

На другой день лесник отнес журавлика в соседнюю усадьбу. Пленник был встречен с восторгом. Сын владельца усадьбы, десятилетний Сережа, получил журавлика в полное обладание, леснику дали на чай целковый, и для журавлика началась новая жизнь.

Тотчас же приступили к лечению. Был вызван повар Архип, связал журавлику крылья и опрокинул его на стол. Журавлик замер от страха.

– Вот она, смерть… – пронеслось в его голове.

Сильные руки Архипа, как тиски, держали его; но он не хотел умирать: он раздвигал клюв и шипел.

Повязка была снята.

– Кость цела… – сказал повар, – а рана порядочная.

Рану промыли, присыпали йодоформом и забинтовали. Журавлик перестал шипеть.

– Вот, Сережа, у тебя теперь больной на попечении. Наблюдай за ним хорошенько! – сказал отец.

Журавлика поместили на дворе, в прачечной.

Оставшись один, журавлик, хромая, прошелся по новой квартире, с непривычки ударился клювом в стену, повернулся и чуть не упал на гладком полу. Мрачным, неуютным показалось ему его жилище: не хватало воздуха, травы, неба, знакомых кочек.

Тянулись скучные дни. Нога поджила, и повязка была снята.

– Ну, журавлик, теперь нам можно и погулять! – сказал раз Сережа. – Только не улети, смотри.

С этими словами Сережа надел журавлику на ногу ремешок, затянул петельку и вывел во двор.

Был ясный, прохладный октябрьский день. По усыпанному песком двору грустно ходил журавлик. Он было попробовал взлететь, расправил крылья, взмахнул, но ремень дернул ногу, и журавлик упал.

– Все равно нельзя улететь… – сказал Сережа, – да куда бы ты полетел? Теперь осень, все журавли далеко-далеко. Все равно ты погиб бы. Лучше живи со мной, будем друзьями!..

Журавлик проводил на дворе весь день. На ночь его отводили в прачечную.

Но на дворе журавлик был не один.

По двору на солнышке гуляли куры, валялся Шарик, важно прохаживался индейский петух, уважаемый всеми обитателями за строгость и важность. Голуби копошились у колодца, воробьи возились около курятника и таскали корм. На крылечке дремал старый кот Мурзик.

Когда журавлик впервые появился во дворе, все были поражены, даже испуганы, Мурзик скатился с крылечка, зашипел, изогнул спину, фыркнул и успокоился. Журавлик не обратил на это никакого внимания. Шарик лениво полаял, больше для очищения совести: «Знайте, мол, что я все вижу, а если что случится, – я ни при чем». Куры покудахтали с испуга; петух разлетелся было, предположив опасность, остановился в трех шагах от журавлика и попытался нагнать страху криком, но журавлик и на петуха не обратил внимания. Но особенно взволновался индюк. Он распустил веером пышный хвост, надулся и рявкнул:

– Вот так чучело!.. Урода привели!..

– Зачем вы меня обижаете? – сказал журавлик. – Я здесь не по своей воле. Я хочу улететь далеко… на море!..

– Рассказывай! знаем мы вас! Суетесь в чужое место с длинным носом. Да я и говорить-то с вами не хочу… дурак носастый!..

С этими словами индюк гордо отошел в сторону, долбанув по дороге растерявшуюся курицу.

– Какой злой!.. – подумал журавлик.

– Скажите, пожалуйста, – обратился он к стоявшему невдалеке петуху, – с чего это он такой сердитый?

Петух был польщен вниманием.

– Он, вообще, глуп, – сказал он. – Он считает себя здесь первым и по своей глупости не замечает, что он такой же, как и все мы. Придет время, – зарежет его Архип… Я это очень хорошо знаю… Вот на днях такого же зарезали. И меня зарежут, и всех.

Журавлик встрепенулся.

– Да вы не бойтесь!.. вам что!.. ведь журавлей не едят! Я это тоже очень хорошо понимаю. Я старый петух, шестой год мне идет.

– Вы уверены?..

– Положительно. Была у нас тут цапля, тоже вот на цепи ходила, а потом состарилась и померла. Так вот повар наш Архип все, бывало, говорил: «Вот, – говорит, – хоть и велика Федора, да дура, – есть все равно нельзя». Вот меня зарежут, это верно, – скоро зарежут, а вас нет.

Журавлик был поражен, что петух так спокойно рассуждал о смерти.

– И… и вы не боитесь?!.

– Что же делать?.. судьба!.. – сказал петух. – Вы потолкуйте-ка вот с Мурзиком, – он у нас ух какой умный! – он вам так все объяснит, что и думать не придется. Он мне все растолковал: «Чего, говорит, тебе без толку на старости-то лет по двору ковылять? По крайности, от тебя какая ни на есть польза будет: зарежет тебя Архип, а потом съедят, да и мне кой-что перепадет». Вот как ловко объяснил! Он мудрый…

– А, скажите, цапля-то?.. не пробовала улететь?

– Цапля-то?.. Улетала. Только ее опять изловили на поле, а потом ей Архип крылья и обрезал! – сказал петух. – Я вам советую и не думать об этом; вы своих потеряли!..

Журавлик уныло опустил голову и задумался.

– Ну, простите, мне некогда.

Петух шаркнул ножкой и отошел.

– Петух, кажется, очень хороший малый, – подумал журавлик. – Но как скучно, как скучно.

Так шли дни.

«Разве это жизнь?» – думал журавлик, стоя в тоске у кола.

«Надо подчиняться обстоятельствам»

Дни становились холоднее. Раз даже повалил снег, и Журавлик вспомнил лягушонка.

– Это, должно быть, зима. Как холодно! Ой, как холодно!

Журавлика убрали в прачечную и уже более не выпускали на воздух.

– Где-то Журочка? – вспоминал он, сидя за печкой на сене. – Там теперь солнце, там зеленая травка, весело носятся журавли, играют… А меня забыли… И Журочка меня забыла.

Ему становилось скучно и душно в теплой прачечной, за печкой. Тогда он, обыкновенно ночью, подымался с сена, подходил к окошку и начинал клювом соскабливать снежок со стекла.

За окном видел он белый, сверкавший при лунном свете снег, видел на небе звезды, и ему вспоминались тихие звездные ночи на родном болоте, кваканье лягушек и тревожные крики старого журавля-дозорщика.

В такие тяжелые минуты он вспоминал даже лягушонка.

«Спит он теперь где-нибудь в норе под кочкой; хоть и холодно, а зато на воле. Придет весна, оттают болота, и опять оживет. А я буду все тут же… в неволе…»

Как-то раз выдался особенно тоскливый день. С самого утра валил густой снег, а к ночи поднялась метель, жалобно выл в трубе ветер, громко хлопали ставни господского дома. Кот Мурзик забрался в прачечную и завалился на печь, а журавлик забился в сено и тосковал по родной стае, по солнцу, по Журочке. Тосковал и заснул.

И приснилось ему роковое лесное болото.

Ему снилось, что он падает на ослабевших крыльях, а над ним носится родная стая.

Вот отец хочет снизу поддержать его крылом, мать издает жалобные крики, Журочка трепещет и плачет, и вдруг громкий тревожный крик вожака: «В дорогу! скорей!»…