Мои друзья

Я ждала эту книгу с осени, когда Фантом начал ее анонсировать. Если вам, как мне до недавнего времени, ни о чем не говорит имя Хишама Матара, то он лауреат Пулитцера и номинант Букера, дошедший до шорт-листа, что красноречивее тысячи слов подтверждает: нонейм для меня (и, возможно, вас) лишь потому, что мир велик и всех достойных в нем знать невозможно.

1983, Халед, стипендиат Эдинбургского университета, живет в Шотландии, дружит с земляком Мустафой, парни едут в Лондон на демонстрацию протеста против режима Каддафи перед ливийским посольством. Ту, что печально прославится расстрелом протестующих, чего они, разумеется, не могут предполагать, хотя балаклавами заранее запаслись. Они вообще хотели только отдать свободе родины гражданский долг и быстренько смотаться тусить по столице. Когда в окне посольства возник пулемет, решимость оказаться подальше в Халеде окрепла, но тут друг приложил руку к его спине, и он почувствовал, что не должен поддаваться трусости, и начал скандировать: "Ли-ви-я, Ли-ви-я", и все эти парни в балаклавах за ним, а потом началась стрельба. Следующие 11 дней, когда с пробитым легким болтался между жизнью и смертью, выпали из его памяти.

"Мои друзья" история о многом. О том, как один незначащий поступок меняет всю дальнейшую жизнь (и чаще всего это не перемена к лучшему). О потерянном рае родины и горьком хлебе изгнания. Об одиночестве, стыде за то, что подвел родных и страхе за последствия для них твоего поступка. О том, как дружба поневоле, казавшаяся незыблемой, рассыпается в одночасье. Но и о том, как люди, чьи принципы и убеждения были тверже гранита, меняются, не перестав быть твоими друзьями. О том, что тирания зло, но свержение тирана оборачивается злом, куда худшим, а свобода, которую встречают объятиями и танцами на площадях, следующим шагом лишает тебя всего.

О том, что хорошо. когда твой отец прикупил по случаю дом в Калифорнии и тебе есть, куда перебраться, когда все свернет не туда. А если ты не из тех, кому так свезло, то "Почти всегда лучше оставить, как есть". Большинство проблем имеют свойство разрешаться сами собой."

Случайно узнала об этом романе и очень довольна, что прочла его. Редко встречаются художественные книги о Ливии, о событиях, связанных с политической обстановкой в этой части северной Африки, об арабской весне и убийстве Муаммара Каддафи. Здесь эти события как важны, так и являются фоном одновременно. Тут уже на что читатель будет обращаться свое пристальное внимание. Мне же гораздо интереснее было читать о жизни главного героя в Лондоне и его друзьях. Зная немного о ливийцах, я была крайне удивлена, что книга получилась такой не арабской, не мусульманской, не берберской, а именно близкой мне по духу, какой-то узнаваемой, слишком европейской. Здесь о мужской дружбе в эмиграции, о стрессе ливийцев на островной Англии и жизни в этой стране, учебе, работе, выживании. Здесь о любви к книгам, литературе, английской, арабской, о восприятии Лондона, о сравнении двух стран и образа жизни в них . Не мало места уделено родителям Халеда, а его отношения к ним, к отцу, и отношения с ними вызывают трепет, в который я иногда боялась поверить. Неужели такие отношения существуют между ливийцами ...или же это идеализированное желание,чтобы такое было между отцом и сыном...любовь, взаимопонимание, уважение...? Политическим эмигрантом Халед почувствовал себя позже, после участия в митинге в 1980-хх гг против ливийского лидера. Изначально он прилетел в Эдинбург учиться. Так странно...меня это очень удивляет. Простой Ливией, с их традиционным укладом жизни и вот так вот один, в Эдинбург, в университет, изучать английскую литературу...увы, мне трудно даже вообразить именно этот факт, что-то на грани фантастики, возможно, мне не хватает знаний о Ливии под Каддафи, но "не верю". Однако это выдуманный факт не мешает наблюдать за одной из моих любимых тем: принятие себя в чуждом обществе, ассимиляция с местными жителями, углубление. Если бы это была просто учеба, роман получился бы гораздо скучнее. Но тут учеба в университете продлилась дольше обычной, и временная эмиграция по учебе превратилась в политическое убежище. Мне было очень интересно читать об этом. Наверно, потому как тема весьма актуальная сегодня.

ты обращал внимание, что мы, ливийцы, никогда не расстаемся с домом? Мы можем уехать куда-нибудь надолго, жить там десятилетиями, но остаемся привязаны к старой стране.

Дружба между тремя ливийцами также заслуживает внимания. Также как и тема с родителями, у Хишама Матара она получилась крайне идеализированной. Но иногда и об этом приятно почитать, ведь так мало идеального в нашем мире. Мужчины ничего не должны друг другу , они просто дружили. До половины романа я была убеждена, что писатель пишет о себе, есть в романе большая доза ностальгии по утраченной родине, однако, обративший не биографии Хишема Матара, я поняла, что это не так, и эмоционально утонченный роман не имеет к его жизни никакого отношения. Тем не менее, он глубоко чувствует тоску по родине своих родителей.

есть в этом какое-то извращение, когда два араба из Средиземноморья устраивают жизнь в Англии. Мы подыскивали, где можно снять жилье, прикидывали, на какую работу могли бы рассчитывать. А тем временем песок в часах иссякал. И с каждым днем мы становились все меньше арабами и чуть больше англичанами, подобно стене, постепенно выцветающей под действием погоды

Кто победит в душе ливийца: средиземноморский дух родины или дух чужбины Великобритании? Почему-то именно этот факт меня немного смутил, и продолжив читать, я пыталась понять, почему автор поднял эту тему, будучи даже не рождённым в Ливии.

– Быть выходцем из таких стран, как наши, – сказала Рана, – означает постоянно чувствовать себя обязанным оправдываться

Интересно, каково это?! Об этом - в замечательном романе "Мои друзья"

Воздействие этой книги похоже на лондонский туман — незаметно обволакивает, проникает в каждую щель и остаётся с тобой задолго после последней страницы. Это не та история, что хватает за горло с первых строк. Она медленно раскрывается, как старая карта, на которой каждая складка хранит память о потерянном доме и тех, кто стал домом взамен.

Представьте: восемнадцатилетний Халед приезжает из Бенгази в Эдинбург учить литературу. Мечта. Свобода. А потом — один день у ливийского посольства в Лондоне, выстрелы из окон, ранение в лёгкое и внезапно: ты больше не студент, а изгнанник. Ты не можешь вернуться домой, не можешь даже честно сказать родителям, почему не приезжаешь на свадьбу сестры. Тридцать два года жизни в одной лондонской квартире в Шепердс-Буш — не выбор, а хрупкое равновесие, которое нужно удерживать «обеими руками». И в этом мире — только двое друзей, переживших тот же расстрел, ту же боль, те же невысказанные вопросы.

Но Матар не делает из этого трагедию. Он превращает её в медитацию. Его проза — мягкая, но не сентиментальная, точная, но не холодная. Через воспоминания Халеда мы проживаем целую эпоху — от расстрела 1984 года до Арабской весны 2011-го. Но политика здесь никогда не громче личного: как держать в руках чашку чая, зная, что твой друг сейчас рискует жизнью в Бенгази? Как читать Конрада или Найпола, когда каждая страница напоминает: ты — тот, кто уцелел, а не тот, кто боролся?

Особенно трогает то, как Матар показывает дружбу без пафоса. Никаких клятв у костра, никаких «я за тебя жизнь отдам». Просто два звонка в неделю. Просто знание, что этот человек видел тебя сломленным — и не отвернулся. Просто молчание, в котором можно не объяснять, почему ты не вернулся, когда режим пал. Дружба здесь — не опора, а тихое присутствие, которое не спрашивает «почему», а просто существует рядом. И в этом её невероятная сила.

А ещё — литература как спасение. Халед находит убежище не в новых друзьях или любви, а в книгах. Он читает, чтобы построить «хрупкую родину» из слов — ту, которую нельзя отнять пулей или указом. И в этом есть горькая истина: иногда единственное, что остаётся изгнаннику — это способность превращать боль в язык.

Книга требует тишины от читателя. Она не прощает суеты — её нужно читать медленно, с паузами, давая словам осесть. Кому-то покажется слишком меланхоличной. Но тем, кто готов — она подарит не историю, а состояние: ощущение, что и твоя собственная ностальгия по чему-то утраченному вдруг обрела слова.