Czytaj książkę: «Некоронованные короли Востока: Афганистан, Иран, Пакистан. От племенного устройства до автократий XXI века»

Микеле

Серия «Экономические миры»

© Асатрян Г.Э., текст, 2025

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2025

Часть I

Глава 1
Вместо введения. Американцы и Восток

В ноябре 2023-го не стало Генри Киссинджера. В октябре того же года он дал свое последнее интервью¹, в котором заявил, что «не видит мирного исхода, если в конфликт вовлечен ХАМАС». «Формальный мир не гарантирует прочного мира. Трудность решения проблемы создания двух государств показывает опыт ХАМАС. Газа была объявлена квазинезависимой, чтобы проверить возможность решения проблемы двух государств», – добавил он. Из его ответа можно сделать вывод, что сектора Газа в скором времени не будет. Израиль уничтожит эту территорию как самоуправляемую. То же самое можно сказать про ХАМАС. Я не утверждаю, что это случится, и тем более не даю оценок подобной стратегии. Я говорю о том, что Израиль при определенной поддержке Соединенных Штатов будет вести такую политику. Что из этого выйдет – предугадать сложно. Однако одно можно утверждать с уверенностью: Генри Киссинджер был одним из ключевых архитекторов ближневосточной политики Америки и Израиля. Стоит сказать несколько слов о нем.

Страны и общества Востока встретили известие о смерти дипломата и стратега скорее с радостью. Для арабов он всегда был врагом, а в Израиле к нему относились с почтением, несмотря на то, что не сильно ему доверяли. Им всегда казалось, что он может дать им больше. Иранцы ненавидели Киссинджера за его поддержку шаха. Турки относились к нему серьезно, хотя и с некоторым недоверием. Пакистанцы ценили его, но опять-таки ждали большего. Афганцы его не любили. В целом на Востоке образ Киссинджера преимущественно негативный. Впрочем, как и почти во всех незападных странах, где он проводил свою дипломатию. Его видение будущей структуры международных отношений на Востоке было достаточно простым, но очень близким к реальности. Американскую политику в регионе он критиковал – она ему не нравилась. Он видел будущее в противостоянии Турции, Израиля и Ирана. Американцам удалось выкинуть из большой политики Саудовскую Аравию и интегрировать ее стратегию в свою. Арабы в целом исчезли из большой игры. Восток ждет новый Вестфаль, то есть противостояние трех национальных государств. Это нерв региональной динамики.

Генри Киссинджер был патриархом мировой политики. Ушла эпоха и символ конвергенции науки о международных отношениях с практикой. О нем написано столь много, что я пропущу известные факты биографии и остановлюсь лишь на его дипломатии. Молодой Хайнц эмигрировал в США, спасаясь от расправ нацистов. После войны он попал в Гарвард по программе для ветеранов. Служил в разведке, где его шеф, немец бисмарковского темперамента по имени Фриц, имел обыкновение продвигать своих протеже, ломая любые преграды. Киссинджер скажет позже, что ценности Гарварда сопровождали его всю жизнь, что, разумеется, далеко от истины. Спутниками его жизни всегда были ЦРУ, коллективный «Фриц», клан Рокфеллеров. В общем, всю жизнь за Киссинджером стояли, как их назвал Валентин Зорин, «некоронованные короли Америки».

Человеком он был невероятно удачливым. Баварские корни и родной немецкий пришлись очень кстати: этнические немцы были одной из доминирующих элитарных групп. При этом социальные лифтов, подобных имеющимся в Соединенных Штатах, нет ни на Западе, ни у адептов многополярности. Молодой Хайнц был тщеславен и был высокого мнения о себе. Его магистерская работа называлась незамысловато, но амбициозно: «Смысл истории». Он сильно выделялся в Гарварде. Тевтонский реализм Киссинджера с самого начала выделял его на фоне коллег-демократов. Хайнц напоминал скорее воскресшего Шпенглера, перенесенного в Новую Англию, чем американского политического ученого. Германское было видно в нем.

В диссертации Киссинджера «Восстановленный мир» адепты реалистской школы все еще умудряются находить рецепты для мира современного. Здесь выкристаллизовывается наследие дипломата с его поклонением концепции баланса сил, актуальной для позапрошлого столетия. Киссинджер боготворит консервативного, смотрящего за европейским порядком Меттерниха. После Французской революции и Наполеоновских войн Священный союз силами России, Австрии и Пруссии заморозил Европу. Борясь с новым явлением, политической нацией, адепты монархии добились отсутствия крупных войн на континенте. Однако, подавляя национальные революции, они шли вразрез с историческим процессом. Александр Герцен скажет, что подавление восстаний отменило успехи Французской революции. Для Киссинджера же Венская система и баланс сил – эталон государственного мышления.

В 1970-х президент Ричард Никсон предложил неизвестному на тот момент профессору стать советником по национальной безопасности. Однако сам хозяин Белого дома глубоко не изучал эпистолярные успехи дипломата – здесь, по всей видимости, снова наблюдается невидимая рука коллективного «Фрица» и некоронованных королей. Москва заинтересовалась личностью нового советника, но советское посольство знало о восходящей звезде немного.

Перед Киссинджером встали, казалось бы, нерешаемые задачи. Нужно было найти приемлемый выход из Вьетнамской войны, ставшей катастрофой. Давно назрел вопрос стратегической стабильности. Нужно было решать ряд региональных конфликтов. При этом было важно, чтобы действия за рубежом не подорвали внутреннюю стабильность. Да и вообще нужно сказать, что 1970-е были крайне непростым временем для Америки. Холодную войну она точно не выигрывала, да и внутри происходили масштабные протесты, акции гражданского неповиновения, то и дело возникали различные «черные пантеры». Марксисты по всему миру стремились переосмыслить себя, реформировать свою теорию, придать ей новые формы сопряжения материального с идейным. Киссинджеру нужно было найти что-то, что в перспективе станет той самой последней соломинкой, которая переломит хребет верблюду. И он ее найдет по ту сторону Тихого океана. А в центре его поисков будет все та же реалистская концепция баланса сил.

Через несколько лет после переезда из Новой Англии Киссинджер уже стал звездой, его называли «незаменимый человек». В Америке тогда шутили: «только подумайте, что будет, если Киссинджер умрет». Киссинджер – это талант, мастер дипломатии, практической составляющей науки, именуемой международными отношениями. При этом его вклад в саму политическую науку (академию) если не кривая, стремящаяся к нулю, то колеблющаяся переменная. Киссинджер не придумал ничего нового, вся его наука – это старый добрый реализм позапрошлого века. Его сильные стороны – взгляд на проблему в отрыве от всего того, что называется моралью и ценностями, абсолютное игнорирование скупого права и идейного наследия ренессантистов. Киссинджер – сторонник примата полезности над ценностными аспектами дипломатии. Это то, что было нужно американцам на пике холодной войны. И это то, что эффективно сработало против советских марксистов. В западном либеральном политикуме Киссинджер – анахронизм. Он бы не только не достиг вершины карьерной лестницы, но даже не преодолел бы ее первой ступени. При этом его дипломатический и стратегический талант неоспорим.

Анатолий Добрынин, советский посол в Вашингтоне, отдавал должное «старине Генри». «Мы были одновременно и противниками, и партнерами», – писал он в «Сугубо доверительном». Киссинджер был великолепен в кулуарных переговорах. Когда обсуждался вопрос американской компартии, он саркастически говорил Добрынину, что их на самом деле вдвое меньше, так как половина из них – агенты ФБР². И, что удивительно, это не было пижонством – говорил он искренне. Но советские политики все равно продолжали эту игру, полагая, видимо, что операцию «Трест» изучали только они. Отношения двух дипломатов были неформальными, а встречи – частыми. Добрынин часто заходил к Киссинджеру в Белый Дом, пользуясь служебным входом.

Ретроспективный взгляд показывает, что китайская карта стала значимой в дипломатии Киссинджера. Здесь опять мы видим следование принципу баланса сил и школе реализма. «Открытие» Киссинджером Китая воспринималось как сенсация. Это отчетливо показывают архивные материалы и периодика того времени. Стратегия Киссинджера сработала: союз Америки с китайскими коммунистами шел вразрез со стереотипами эпохи. Киссинджер ломал шаблоны и правила, подобно тому, как французский кардинал Ришелье из сердца католического мира вступал в союз с протестантами Габсбургами. Это был праздник реалиста. Он действовал так же, как делали его кумиры, о которых он писал в «Восстановленном мире»: создавал альянсы, несмотря на религию, идеологию и прочие «ненужные» и сентиментальные детали.

Сам Киссинджер, по всей видимости, предпочитал относить себя к прагматикам. Вот что он писал в мемуарах «Годы в Белом Доме»: «В Америке существует идеалистическая традиция, которая рассматривает внешнюю политику как соревнование между добром и злом. Существует прагматичная традиция, которая стремится решать проблемы по мере их возникновения»³. Тезис о балансе сил стал краеугольным камнем его дипломатии (но не теории – у него ее не было). Если история чему-то и учит, писал Киссинджер, так это тому, что не может быть мира без равновесия и отсутствия справедливости без ограничений. Другой важной составляющей его концепции стал примат легитимности. Любой порядок может называться прочным, если его признают другие. Это отделяет Киссинджера от реалистов старой школы, которые отрицают важность легальности действий (необязательно юридической) и стремятся свести политику к грубой мощи. Цель дипломатии – преследование национальных интересов. Чтобы этот процесс состоялся, нужно обеспечить признание твоих действий со стороны других акторов. Пожалуй, это то, чего иногда не хватает реалистам. Не только сила рождает право, но и признание права на силу рождает право.

В 2020 году издательский дом Кембриджского университета выпустил книгу «Воображая Афганистан»⁴. Я получил ее из Канады одним из первых: мне повезло ее рецензировать для замечательного журнала Pacific Affairs, одного из первых журналов по международным отношениям, выпускаемого в наши дни Университетом Британской Колумбии. Книга была хорошо встречена учеными англосферы и удостоена множества престижных наград. Важно о ней поговорить, чтобы понять, что творится в головах американских и британских джентльменов, занимающихся Востоком. Ибо Восток сегодня – регион англосферы. Она правит Востоком. Она определяет вектор его развития. Она управляет глобальными политическими и экономическими процессами на Востоке. За редким исключением Восток сегодня – регион эксклюзивных и привилегированных интересов и геополитических экспериментов американцев и их товарищей из Англии и по-прежнему, как и 100, и 200 лет назад, Шотландии.

Первое появление Афганистана в западной литературе произошло при Маунтстюарте Эльфинстоне, шотландце на службе Британской империи⁵. Афганистан крайне редко изображался на политических картах мира. В основном на них был отмечен Кабул и Кандагар, а единого афганского государства не было. Затем, на протяжении всего XIX века, Афганистан рассматривался через призму военной политики и противостояния двух империй – Великобритании и России – в так называемой большой игре. Советское вторжение вернуло Афганистан на карту, прежде чем он исчез после окончания холодной войны. Автор взял на себя трудную задачу: историко-социологический анализ интерпретаций и представлений Афганистана в англосфере. Главный тезис монографии – производство и культивирование знаний о незападном мире посредством интеллектуального труда западного мира.

Автор идет по пути адепта конструктивистской теории, отмечая, что все знания об Афганистане были сконструированы колониальными и имперскими элементами. Перефразируя основателя конструктивизма в международных отношениях Александра Вендта, Афганистан – это то, что из него сделали великие державы. При прочтении книги у меня порой складывалось впечатление, что все проблемы Афганистана созданы Лондоном и Вашингтоном. Иногда кажется, что книгу можно было бы назвать «Стереотипы в трудах ученых, изучающих Афганистан и его общество» или «Как все неправильно исследовали Афганистан». Тем не менее этот теоретический труд не лишен научной ценности. Эксперты по Афганистану родились в одночасье, пытаясь заполнить вакуум знаний, возникший в результате пренебрежения этой страной до событий 11 сентября. Стоит отметить, что все империи прошлого и настоящего львиную долю своих знаний о Востоке черпали у тех, кого я называю «местный информатор-носитель», или native informant.

Эта публикация Кембриджа напомнила мне бессмертную классику – книгу Эдварда Саида «Ориентализм», изданную в 1978 году. Рожденный в Иерусалиме, этот палестинский христианин перебрался в Соединенные Штаты и стал профессором Колумбийского университета и членом влиятельного Американского философского общества, созданного Бенджамином Франклином. Появление этой книги стало возможным благодаря культурной революции на Западе в 1960-х годах и болезненной рефлексии американского общества из-за трагической войны во Вьетнаме. Саид утверждал, что Восток не столько существует как объективная географическая или культурная данность, сколько создается в западном воображении и представлен через призму силы и подчинения. Запад, прежде всего Великобритания, Франция, а позже Соединенные Штаты, создавал «Восток» для того, чтобы усилить идентичность самих себя. Запад намеренно создал дуализм Восток – Запад. Дискурс Запада о Востоке (в понимании этого термина у Мишеля Фуко) имеет необъективный и имперский характер.

В понимании Саида Запад присвоил монопольную гегемонию формирования знаний о Востоке. Восток якобы неспособен к рациональной науке, в отличие от Запада. «Восток (Orient) – это почти всецело европейское изобретение… он был вместилищем романтики, экзотических существ, мучительных и чарующих воспоминаний и ландшафтов, поразительных переживаний. Теперь он исчезал на наших глазах, в определенном смысле даже уже исчез – время его прошло. Казалось совершенно неуместным, что у восточных людей в ходе этого процесса могут быть какие-то собственные интересы…» – писал Саид⁶. Ориентализм – это западный стиль доминирования, реструктурирования и осуществления власти над Востоком. Тезисы Саида были восприняты неоднозначно, однако они оказали существенное влияние на западную модель восприятия Востока и всего восточного. Они, разумеется, ничего не поменяли, не исправили проблему – но громко заявили о ней. Проблема была вынесена на всеобщее обозрение.

Вовлеченность Соединенных Штатов в восточную политику представляет собой экспоненциальную кривую. Суть ее заключается в росте вовлеченности, которая пропорционально зависит от роста самой величины значения объекта. Одним словом, Америка увеличивает или уменьшает свое присутствие в регионе в зависимости от значения процессов, происходящих в стране. Стратегия эта сугубо рациональная и укладывается в реалистскую конструкцию видения мира и международных процессов. Генезис американской политики на Ближнем и Среднем Востоке определить достаточно сложно. Сегодня это один из наиболее изучаемых и актуальных объектов во всей дисциплине. По разным подсчетам, в Соединенных Штатах существует несколько сотен исследовательских институтов, занимающихся восточным регионом⁷. Но так было не всегда – у вовлеченности Америки в восточную политику долгая история становления. От игнорирования до легких и спорадических контактов до постепенного вхождения в регион в качестве основной нерегиональной глобальной силы, гегемона и спонсора различных процессов и явлений.

Еще в начале XX века военный теоретик Свечин описал некоторые конфликты современности. Он называл современные методы ведения боевых действий «мятежными войнами». Речь идет о локальных конфликтах, в которых нет четко видимой линии фронта, когда противник как бы растворен в пространстве, имеет высокую изощренность и «способен конкурировать с целыми государствами». Подобные столкновения сопровождаются активным применением военных и невоенных методов, при этом состав и спектр участников расширяется. Все больший вес при достижении целей приобретают методы скрытой борьбы, такие как использование ополчения и собственной «клиентуры», которая разделяет с актором общие интересы⁸.

Особый рост интереса и вовлеченности Соединенных Штатов в дела Востока начался после Второй мировой войны. Американцы мало интересовались дальними странами, народами и культурами. У этих сугубо рациональных людей романтика дальних экзотических путешествий и открытий практически всегда отсутствовала. Скажем, «открытие и завоевание» островов Японии было связано с нуждой экспортировать товары и технологии, захватывать новые рынки сбыта. Ближний Восток стал важнейшей составляющей американской геополитики ввиду наличия нефтяных залежей и создания там государства Израиль. Развитие технологий, появление двигателя внутреннего сгорания, победа над нескончаемыми километрами и милями – все это привело к превращению нефти в ключевой источник развития и богатства. Так Восток стал важнейшей составной частью американской внешней политики, ключевым регионом в ней на долгие десятилетия.

Глава 2
Пруссак Востока: Иран и его сопротивление

Макиавелли писал, что королевства управляются двумя методами: монархом и его слугами в виде министров, губернаторов и визирей, которые назначаются по обширным территориям государства. Они абсолютно зависимы от воли монарха, назначаются им, а их судьба и благосостояние полностью в его руках. Подобное бывало достаточно редко – но все же бывало. Долгий период феодализма в Европе привел к появлению локальной богатой аристократии, землевладельцев. Следовательно, монарху в столице приходилось иметь в виду ресурсы и влияние местного нобилитета. Второй метод связан именно с этим. В такой структуре нобилитет, министры и губернаторы занимают свое привилегированное положение в государственной системе не только и не столько из-за воли монарха. В нашем сознании Иран ассоциируется с первым метод управления. Существуют многочисленные устойчивые выражения о могуществе и всевластии иранского шаха. Даже само это слово – шах – окружает некий ореол господства и самодержавия.

На самом деле, иранское государство управлялось всегда очень сложно. Ввиду громадных размеров, этнической и языковой многогранности и географического разнообразия в иранских провинциях, отдаленных городах и регионах всегда возникали местные шахи. Засушливый климат и сложная неоднородная география приводили к тому, что иранцы заселяли те или иные регионы на непостоянные и недолгие периоды. Страна долгое время оставалась фрагментированной. Разумеется, в период династий Каджаров и Пехлеви, даже в более ранние этапы государственности, которые историки так или иначе ассоциируют с Ираном, в периоды Сасанидов, Ахеменидов и Парфян, власть на бумаге или в традиции обладала практически необъятными полномочиями. Однако на деле все было куда сложнее. Иран никогда не стоит рассматривать с однозначной позиции. Точно так же, как не стоит систематизировать процессы, которые неподвластны западной модели систематизации. Европейцы и американцы очень часто ошибались насчет Ирана. Они слушали шаха и верили ему. Он называл Иран своим частным поместьем, своей собственностью. Здесь шах был не одинок: так делали многие монархи. Удалось ему ввести в заблуждение и лорда Джорджа Керзона, одного из самых вдумчивых людей своей эпохи. Британский аристократ, обладающий множеством титулов и полномочий, бывал в Иране и даже написал в 1892 году монументальную работу «Персия и персидский вопрос»⁹.

Это делали многие агенты империи, особенно после поездок в экзотические восточные страны. Стоит вспомнить Эльфинстоуна с его ценными записями после поездок в окрестности Кабула¹⁰. После него над защитой интересов Британской империи в Афганистане и Персии работал Мортимер Дюранд, который также оставил поражающие свой вдумчивостью заметки¹¹. Керзон писал, что шах является «стержнем всего механизма общественной жизни» и что он объединил «законодательные, исполнительные и судебные функции правительства»¹². Все верно, за одним большим исключением: так было в столице империи тюркской династии Каджаров после захвата власти в 1795 году. Каджары правили более века. Ярким примером их лимитов является внешняя политика, которая была долгие годы подвержена влиянию, а зачастую и вовсе просто управлялась более могущественными империями: Российской и Британской. Централизованной армии у Каджаров никогда не было¹³. Вместо нее были доверенные вооруженные формирования, способные защитить правление династии в столице, за пределами которой царил другой мир.

Жителям России сложно себе представить, что из себя представляет восточная фракционность и фрагментация общества. Удивительным образом огромная современная Россия фактически лишена подобного недуга. По крайней мере, относительно других, соседних и не очень обществ, это ощущается именно так. Но не лишены этого восточные общества, где этническая, религиозная, клановая, племенная и локальная идентичности определяют не только культурный быт, но и политические практики. Читая про подобные процессы, их сложно представить и тем более почувствовать. Нужно видеть, слушать и говорить. Находиться на Востоке. Тогда есть шанс почувствовать нерв, интригу и глубину. На Востоке, в частности в Иране и на территориях, которые когда-то были в составе иранских государств, жили многие народы. Все они считают себя древними и великими. Дискуссия о национальной принадлежности, например, Заратустры, не закончится никогда – равно как и спор о блюдах восточной кухни.

Где бы я ни побывал, всегда слышал, что то или иное блюдо (а они на Востоке все очень похожи) – арабское, иранское, афганское, курдское или турецкое – принадлежит тому или иному народу. Мнения всегда были разными. А что будет с территориями и городами? Если за кухню идет горячий спор, то за землю вполне можно ожидать ожесточенных и даже кровавых стычек. Таким образом, учитывая реалии географии, этнической, племенной, клановой и религиозной мозаики, сложно представить жестко централизованные государства на Востоке. Они, конечно, были, но практически никогда не существовали долго и почти всегда они управлялись методами «крестного отца» Саддама Хуссейна.

В Иране, безусловно, выработана единая идентичность. Несмотря на многообразие, великая культура и история всегда приводит к некоему единообразию – или, по крайней мере, к движению в ее сторону. Иранцы идентифицируют себя как с шиитским исламом, так и со своей доисламской историей. Они ее, разумеется, уважают и ценят. В их мировоззрении одно не противоречит другому. Имена для своих детей иранские семьи выбирают как исламские, так и те, что были распространены в доисламскую эпоху. Али, Мехди, Хусейн, Хасан и Искандер, Ростам, Сохраб и т. д. Власти в тот или иной период пытались как-то влиять на присвоение имен. В период светского Ирана были попытки расширить применение, скажем так, исторических имен. После Исламской революции были попытки распространить исламские имена, которые играют важную роль в шиизме. Однако общество продолжает жить своей жизнью. Никакие попытки властей направить его в то или иное русло не увенчались серьезным успехом. Точнее говоря, они давали лишь краткосрочный эффект. Историзм в иранской истории выдавать никому не получалось. Общество каким-то невероятным образом сумело совместить религиозные каноны и исторически иранские элементы.

В отличие от многих других народов, которые формировались как политическая нация в эпоху после Наполеоновских войн, в иранской истории подобные процессы можно наблюдать еще в древности. В «Книге царей» «Шахнаме», написанной Фирдоуси, слово «Иран» упоминается много раз. При этом Иран и иранец – это наименование политической нации. В Иране живут персы, азербайджанцы (тюрки), курды, талыши, гилянцы, туркмены, белуджи, арабы, армяне, ассирийцы и даже евреи. Но все они иранцы. Национальная идентичность там выработана достаточно глубоко. Сегодня все население говорит на одном языке – фарси (персидском). Однако так было не всегда. Да и вообще сегодняшний Иран далек от того, каким он был в начале прошлого века. За 100 лет эта страна и общество, несмотря на глубокие потрясения, войны, конфликты и трагедии, прошли колоссальный путь модернизации. Все это приводило не только к экономической и технологической модернизации и не только делало урбанизацию важным элементом государственного строительства. Модернизация привела к укреплению факторов иранской идентичности. В XX веке численность населения в Иране составляла чуть более 10 миллионов человек. В Тегеране проживало менее 250 тысяч, а в селах страны – около 70% населения. Страна была сугубо аграрной. Сегодня в Иране проживает около 90 миллионов человек, и большинство из них, более 75%, живут в городах. В Тегеране живет около 15 миллионов человек. В Иране более 40 миллионов автомобилей, а продолжительность жизни превышает 75 лет. Сто лет назад около половины населения не говорили на фарси и даже не понимали его.

Важным этапом в формировании государственности в Иране стали события первой половины XX века. Мир пережил Первую мировую войну. На карте исчезали империи и появлялись новые национальные государства. Великие державы имели свои планы на Иран, но в то же время они были заняты и собственными проблемами. Они прошли крупнейшую войну в истории. Революция победила в Российской империи и продвигалась на юг, взяв власть на Кавказе. В небольшой провинции на севере Ирана, в Гиляне, была объявлена Социалистическая республика, просуществовавшая, правда, недолго. Власть каджаров была ослаблена. Иранцы боялись вторжения большевиков – этими событиями воспользовалась амбициозная иранская военная элита. Возвышение династии Пехлеви стало важным событием на пути модернизации, бюрократизации и централизации страны. Сегодня в Исламской Республике вспоминают шахский Иран с презрением. На первый план выносятся негативные черты шахского режима, которые, безусловно, присутствовали в избытке. В феврале 1921 года генерал Реза Пехлеви, командующий казачьим гарнизоном, созданным по образцу русских боевых формирований, с тремя тысячами солдат взял под контроль Тегеран. Это был классический военный переворот, а не революция. Широкие слои населения не были осведомлены об этих событиях. Они молча наблюдали за происходящим в столице.

В этих событиях просматривается британский след. Наиболее известный случай, описанный в литературе, – роль британского генерала и барона Эдмунда Айронсайда, принимавшего участие в интервенции сил Антанты на российский север. Россия была ослаблена, Лондон же был на подъеме. Лорд Керзон, выступая в Палате лордов в мае 1924 года, сказал: «Этот солдат – государственный деятель скромного происхождения… добился положения, не виданного в Персии за последние 40 или 50 лет. Он добился значительных успехов в установлении военной дисциплины, наведении порядка и введении порядка среди мятежных племен на юге. На протяжении всего этого времени его политика хотя и была чисто национальной, вдохновленной патриотической заботой об интересах своей страны, однако не проявляла, насколько мне известно, никакой враждебности по отношению к нам». Реза Пехлеви объявил военное положение. Свою власть он устанавливал постепенно, железной рукой и военными методами. После Исламской Революции переворот Пехлеви будет назван «британским заговором». Пехлеви выдвинул на первый план англофила Зияэддина Табатабаи. А в октябре 1925 года иранский парламент, меджлис, объявил о низложении Ахмад-шаха Каджара. В декабре 1925 года Реза-хан был провозглашен новым шахиншахом Ирана – теперь его звали Реза-шах. Семья Пехлеви взошла на иранский престол, возвысилась новая династия.

Эпоха Пехлеви продлилась недолго, с 1925 до 1979 года. Династия дала Ирану всего двух шахов: Реза-шаха и его сына Мохаммеда Реза-шаха. Страна пережила бурный подъем, модернизацию, урбанизацию и централизацию. В Иране появился обширный бюрократический аппарат. У современных иранцев Реза-шах вызывает две ассоциации: британский агент и железный кулак. Девиз, он же идеологическая база режима Пехлеви, как одного, так и второго, был очень простым: «Бог, шах и механ»¹⁴. Ирано-американский историк Ерванд Абраамян писал, что некоторые шутили, что по мере того, как власть династии укреплялась, среднее слово становилось более значимым, затмевая другие. Период Пехлеви – это классический пример монархической автократии, попытка построить самодержавную власть, где все ключевые процессы как в экономике и политике, так и в социально-культурной среде замыкались на шахе. Парламент превратился в бутафорию, выражающую волю шаха. Централизация требовала своеобразных методов управления. Аналогичные процессы проходили во многих странах Востока и Азии.

Хотя современные иранцы относятся к Пехлеви негативно, а многие и с презрением, в его методах была определенная логика: прежде страна находилась под серьезным внешним влиянием. При Пехлеви влияние России (Советов) ослабло, ключевым игроком стала Британия. После Второй мировой войны и старта процессов деколонизации, которые разрушили Британскую империю, роль Соединенных Штатов стала возрастать. Лондон плавно и незаметно «передал» эстафету своими заокеанским кузенам. Иранское общество испытывало серьезный пиетет к американцам. Вашингтон воспринимался как потенциальный новый могущественный актор, способный избавить Иран от влияния русских и британцев. Более того, все мои научные экспедиции и поездки в Иран убедили меня во мнении, что простые иранцы ненавидят Британию, не доверяют России и боятся ее – и боготворят Америку.

Началась нефтяная эпоха. Американские и британские нефтяные гиганты начали проникать в иранскую экономику. Шах и его соратники занимались всеми вопросами страны, государственное строительство шло полным ходом. Увеличилось количество школ, детских садов, иранцы начали получать образование. Были введены новые правила в отношении внешнего вида. Новые стандарты можно назвать европейскими: под запретом оказались племенная и традиционная одежда и феска, головной убор, который казался Пехлеви неиранским и был популярен в период тюркской династии Каджаров. Население, за исключением клеркалов, обязали носить брюки западного образца, а также шапку Пехлеви.