Czytaj książkę: «До горний выси», strona 2

ДО ГОРНИЙ ВЫСИ

Когда одиночество комом подкатит под горло,

И сдавленный стон еле слышно в обрыв упадет,

Крик этот о помощи эхо подхватит проворно,

Усилит и бережно в руки своих принесет.

Владимир Высоцкий

Эту историю я услышал еще в юности. Рассказал ее мой дядя – Александр Сергеевич Белошапкин. Работал он тогда в прокуратуре города Абакана. Имея большой жизненный опыт, высшее юридическое образование, острый ум и хорошую память, дядя Саша, бывая у нас в Майне, своими увлекательными рассказами, всегда собирал возле себя благодарных слушателей. Очередное его повествование мне хорошо запомнилось тем, что действие происходило в наших местах.

Петр Ильич Никитин родился в Москве. Закончил Горный институт с отличием и, как перспективный горный инженер, был распределен в партию по поиску урановых руд. Сначала работал в полевых экспедициях на юге Сибири, затем обзавелся семьей и осел в Томске. Преподавал в Политехническом институте. Стал кандидатом наук.

И вдруг, в 1949году вышло постановление Совета Министров №1409—506 под грифом «совершенно секретно» о том, что группа геологов злонамеренно скрывала от Советского государства ценные месторождения в Красноярском крае, умышленно направляла по ложному пути, в результате чего не сдавались в эксплуатацию Маинский и Сорский рудники. Поиски полезных ископаемых велись формально, и направлялись враждебными элементами в ущерб государству. В приложении к постановлению предлагалось: для освоения месторождений организовать необходимое количество исправительно-трудовых лагерей и спецпоселков.

Начались репрессии. Никитина, как и многих геологов арестовали. Ему дали 10 лет за вредительство в области геологии. Отправили в лагерь на лесоповал под хребет Борус, что на юге Хакасии. Ближайшим населенным пунктом был поселок Майна и Маинский рудник, оценку запасов и перспективу развития которого в свое время давал геолог Петр Ильич Никитин.

Заключенные жили в бараках, заготавливали лес, который свозили на лошадях к Енисею, вязали плоты и сплавляли их в поселок Майна на лесозавод. Суровый климат, тяжелый труд, плохое питание делали свое дело: заключенные болели, умирали, гибли на лесоповале. Трупы складывали в штабеля, как бревна, потом свозили к реке, где спускали в проруби на корм рыбам. «Концы в воду» – это выражение точно отражало окончание жизненного пути, лишенных каких либо прав, бывших свободных граждан самой свободной страны Советов, где так вольно дышит человек.

Во второй половине зимы из-за сильных морозов снабжение таежной командировки ухудшилось настолько, что ЗК уже не знали: проснуться ли они завтра и смогут ли выйти на работу, а значит получить и до того скудную лагерную пайку. Начальству был нужен план любой ценой и «вохра» (вооруженная охрана) зверствовала по любому поводу.

Обессиленные, голодные люди объедали хвою, собирали горный шиповник, промороженные ягоды черники и брусники. Иногда удавалось найти не объеденную до конца кедровую шишку. Однажды в ущелье, по которому протекал ручей, заключенные обнаружили в корнях векового кедра берлогу медведя. Бригадир трезво оценил находку, риски связанные с ее сокрытием и решил это дело «замутить»: если удастся добыть зверя, то они смогут продержаться до весны.

Он отобрал пятерых самых сильных и надежных медвежатников. Трое из них были из кержаков: таежные охотники, они смело ходили один на один на медведя и сразу согласились с предложением «бугра». Заключенные, взятые на подстраховку, также были не из робкого десятка и могли, не моргнув глазом, завалить любого – хоть медведя, хоть черта лысого. Особо среди них выделялся здоровый, двухметрового роста мужик по имени Жора. Заросший по глаза густой щетиной, он сам был похож на дикого зверя. Как говорят блатные, дерзкий на руку, больной на голову, он мог голыми руками задавить любого. А попал Жора в лагерь за то, что придя устраиваться проходчиком на Майнский рудник, получил первым делом аванс, сломал выданную накануне совковую лопату и сказал, чтобы ему выковали под его силу и рост «сурьезный струмент». Аванс он, как водится, пропил, работать не хотел и через неделю на разнарядке в забое кинул сработанную в местной кузне лопату, больше похожую на ковш экскаватора, в отвал и сказал: «Кто это сделал – пускай ей и работает!» Повернулся и ушел гужбанить дальше.

Номер ему этот даром не прошел. Время было военное и за работу на руднике выдавали «бронь» – освобождение от службы в армии. Его, по заявлению руководства шахты, арестовали, судили, приговорили к 5 годам исправительных работ за саботаж. Не захотел работать лопатой в штольне – пришлось махать топором в тайге, но уже бесплатно. Рубил он лес канадским топором с длинной ручкой, привезенным по ленд-лизу. Ствол дерева перерубал одним ударом, словно кавалерист лозу.

Утром с восходом солнца охрана, как всегда, отводила на делянку бригаду и весь день грелась у костра, без перерыва кипятила воду на чай, дремала в шалаше, а всю работу и ответственность за ЗК поручала бригадиру и звеньевым. Бежать из этого места было некуда. С юга стоял неприступной двух километровой стеной мрачный, пятиглавый хребет Борус, а по тайге пройти метровые снега и горные кручи было не под силу никому. День был ветреный, и к тому же за стуком топоров охрана вряд ли что могла услышать. Двое охотников вооружились насаженными на длинные жердины остро заточенными пешнями, которыми кололи лед на реке. У двух других были крепкие рогатины, а Жора, как самый сильный, вооружился своим боевым топором и встал у входа в медвежье жилище.

Хозяина тайги взяли, по выражению блатных, без шума и пыли. В берлоге, его еще спящего, прижали рогатинами, проткнули пиками, а Жора, не мешкая, завершил дело топором. Добычу оттащили в соседний распадок. Там тайком разделали на куски, а следы замели еловыми ветками. На их счастье, у конвоиров не было собак – самим еды не хватало.

Петр тоже был в этой бригаде, и добавка в виде куска медвежьего мяса сильно ему помогла выжить в эту голодную зиму. Медвежатину тайком варили вдали от охраны в утренние часы, когда дым и запах уходил вверх в горы, и «вохра» не могла его унюхать.

Следующая зима выдалась многоснежной. Подвоз продуктов был затруднен. Работать приходилось по пояс в снегу. Заключенные умирали десятками. Кормили ЗК один раз в день и по сути их обрекли на медленную смерть. У Петра опухли десны, ноги он приморозил, когда провалился в ручей и они начали чернеть. Тогда он решился на отчаянный шаг, который давал ему шанс выжить. Это был спуск по замерзшему руслу ручья на плоту из бревен. Зимний натечный лед сохранялся в горах до середины лета, что позволяло спускать по нему бревна до русла Енисея. Часто стволы деревьев разбивало о скалы, и руководство лагеря пообещало ЗК досрочное освобождение, если он съедет на плоту с горы и не разобьет его. Управлять им на поворотах, как веслом на воде он мог бревном, но при такой крутизне склона и скорости это мало помогало. Еще ни один сиделец, рискнувший управлять своей судьбой таким способом, до спасительного Енисея живым не добрался.

Для вохры и руководства лагеря не было нужды сажать заключенных на кучу бревен, чтобы ускорить выполнение производственного задания по лесозаготовке. Для них это было своеобразное смертельное шоу, как развлечение. Они даже делали ставки – доедет иной враг народа или нет, и искренне болели, кричали и переживали, как на скачках на ипподроме. Происходило это действие в воскресение – единственный выходной день рабочей недели у таежных невольников. Ночью Петр Ильич не спал, вспоминал свою прежнюю жизнь, семью, оставшуюся на воле, от которой он уже два года не получал вестей. А рано утром, еще по темну, к нему на нары подсел тихий, пожилой заключенный. На восковой коже его лица уже проступили бурые пятна пеллагры – болезни всех заключенных, вызванной нехваткой витаминов. Хотя какие в шаге от ада или рая витамины? Многое они отдали бы за черствую корку хлеба. И на смертельный риск Петр шел, зная, что не выживет он в этом земном аду.

А бледненький старичок оказался бывшим служителем Минусинской церкви. За что и попал сюда в лагерь. И хотя у отца Анисима была растоптана мирская жизнь и не было будущего, а лагерь давал только чистый горный воздух, скудный паек, баню раз в месяц, ломовую работу и стылый, темный барак, – у него еще оставалась безгрешная его душа, в которой жила вместе с ним его светлая вера. Вера в неизбежность победы добра над злом, такая же несокрушимая, как этот каменный хребет, пятиглавая вершина которого в вечернем свете заходящего солнца была похожа на позолоченный Спасский собор в его родном Минусинске. И именно к нему он каждый вечер возносил свою горестную молитву.

– Береженого Бог бережет, – сказал бывший служитель культа, а ныне ЗК, вручая Петру образок из дерева на веревочке от мешковины.

– И конвой стережет, – с грустью добавил Петр. – У меня другого пути нет. Чему быть – того не миновать. Но жить все равно хочется. Какая наша вина за то, что загнали нас сюда подыхать? Уж лучше сразу…

– Ну, с Богом, Петро! Только Он может нас судить и на него можно уповать. Когда взойдешь на эту Голгофу – читай молитву.

– Спасибо, Отец! А Вас я попрошу, если доведется быть в Томске, разыщите мою семью и расскажите им, как было.

– Ты Петр, главное верь, что будет сегодня для тебя воскресенье. Я до лета не доживу. А так, как ты, не смогу – все в руках Божьих.

И продолжил про себя: «Никому не уйти от Святого Рока, как не дойти до далекой звезды. Путь наш предначертан на небесах, и нельзя брать грех на душу и самому сокращать эту дорогу». Измученная совесть его была белее горного снега.