Czytaj książkę: «Fuckтор лидера. От поражений к победам», strona 3

Глава 6. Интернат вместо детства

Меня к моей цели подталкивала сама жизнь – упрямая, серая, жесткая. Школа жизни у меня началась довольно рано.

Мама, которая до этого перебивалась случайными подработками, рано или поздно должна была пойти на настоящую работу. Но куда? Две дочки на руках, одна из них вечно с температурой и больничными, опыта толком нет. Два года мама продержалась на коротких подработках, но все это было как латать пробитый таз: сколько не чини, все равно протекает. Денег катастрофически не хватало.

По профессии мама была поваром, и в итоге решила идти ва-банк – уехать на работу вахтовым методом. Это означало одно: мы с сестрой остаемся жить у бабушки и дедушки. Для нас это трагедией не стало, потому что мы и так половину времени торчали у них. Они были людьми добрыми, щедрыми, но возраст брал свое: две девчонки на шее, болезни, заботы… Думаю, им было страшно. Страшно не потянуть, страшно не справиться.

И вот однажды нам объявили новость: в деревне проводят “экскурсию” в школу-интернат временного содержания, в поселке Межевой Саткинского района. Рассказывали это красиво, как умели – по всем правилам маркетинга. Мол, детям там будет лучше, безопаснее, полезнее. Тем более в деревне тогда вспыхнул случай туберкулеза в одной семье, и было решено, что, раз все дети ходили в один садик, будет лучше часть из них на время изолировать. Звучало убедительно, даже благородно. Идею продали многим родителям, и мои тоже согласились: вроде бы для нашего ж блага.

Но по факту мы оказались в интернате. Там действительно жили дети, но в основном из неблагополучных семей. А я нас с сестрой таковыми не считала. Для меня это ощущалось как плевок судьбы прямо в лицо: будто нас приравняли к каким-то отбросам.

Мы с сестрой провели там два года. Два года, которые мой мозг до сих пор хранит обрывками и обгрызанными кусками воспоминаний, как битая кассета. Я не помню, как выглядели комнаты, не помню детей, с которыми делила дни, ночи раковины и унитазы. Только смутные лица воспитателей, несколько имен и самое главное чувство – мы никому не нужны. Это чувство наточенным острием впивалось прямо в кости на протяжении всего того времени.

Чтобы восстановить хоть какие-то картинки и ситуации, я даже поспрашивала о них у сестры. Янка помнит больше. Например, как нас с ней определили в разные корпуса. Учителя там, в целом, были нормальные, педагоги детей жалели. Никто не бил, не унижал, скорее относились как к несчастным.

Иногда нас забирали домой на выходные, иногда – оставляли. Когда оставляли, воспитатели пытались занять нас хоть чем-то: фильмы показывали, досуг организовывали. Один из таких фильмов сестра помнит до сих пор – и, полагаю, забудет только в могиле. Это был жуткий ужастик: муж натравил на свою жену змею, и та прыгала по всей квартире, шипела, металась, пыталась ее укусить. Змея, в смысле, не жена. Атмосфера чистого ада.

Сестра с тех пор уверена, что все змеи прыгают. Не ползают, не шуршат по траве, а именно прыгают от стены к стене. Эта киношка триггернула ее настолько глубоко, что до сих пор для нее змеи – сцучества…пардон, существа с пружинами в жопе (у них же есть жопа? Или нет? Я не зоолог, не в курсе. Ну вы поняли, в общем). И я до сих пор не понимаю, нафига детям такое показывали. Комната, набитая пацанами и девчонками разного возраста, и экран с этим шлангом-убийцей. Как будто кто-то хотел, чтобы у нас на всю жизнь остались психологические травмы.

В общем, этот их интернат – тем еще квестом на выживание казался. Не в смысле что приходилось за еду махаться и туалетную бумагу у преподов воровать, а в смысле что он казался скорее квестом на моральное выживание. На нас тогда посмотри, и сразу на ум приходило женское китайское имя – Камута Херовата.

Янка до сих пор помнит, как мы сидели у окна и ждали маму. Это было целое событие. То ли в пятницу вечером, то ли в субботу утром. Не суть. Обычно мама забирала нас после своих ночных смен. В ее зеленом плащевом пальто – длинном, чуть поношенном, но таком родном. Она шла по дорожке и шла не к кому-то, а именно за нами. Забирала и увозила домой. Радости не было предела.

На второй год интерната мы уже начали ездить сами: от остановки в Межевом, до автостанции, и потом от автостанции до дома. Преодоление маршрута казалось почти взрослым подвигом. Иногда, когда, видимо, маме выдавали зарплату, она устраивала маленький праздник: на площади был ларек, и там она покупала нам сладости. Янке – трубочку с белковым кремом, мне – эклер. Забавно, я этого почти не помню, а еще смешнее то, что эклеры я до сих пор не люблю.

Еще была у нас там педагог – Светлана, кажется, ее зовут. Вела что-то внеклассное. Я не запомнила ее отчество, но запомнила момент: мы с Янкой стоим на остановке, ждем автобус, она подходит. Просто заговорила с нами – куда едем, не страшно ли. Разговаривала спокойно, по-человечески, как будто мы не интернатские, а обычные дети. Было приятно.

Но мы все равно ненавидели это место. Оно вроде бы было нормальное, без ужасов и садизма, но не родное. Абсолютно чужое. Скука по дому, тоска по маме были такими, что прогрызали кишки изнутри. Когда нас наконец забирали – это был праздник. Настоящий побег на свободу.

Мне тогда было девять лет. И в эти девять лет весь мой мир состоял из страха. Больше ничего я не чувствовала. Сейчас мне уже не стыдно, но тогда мои эмоции вытекали и проявлялись только в одном – в ночном энурезе. Родные пытались лечить это врачами или стыдом (“-Ой, а как это вы воспитали такого хорошего ребенка? -Ну, как обычно, по классике: шантаж, манипуляции, угрозы, насмешки.”).

Но ровно в тот момент, когда нас вернули домой, оно прошло само. Спустя два года нашей отсидки в интернате, мама вернулась после вахт, после своих скитаний по северным городам, устроилась на завод, и мы снова были вместе.

Интересно, что все настоящие обиды на маму проявились только потом, во взрослой жизни. В детстве ничего такого не было. Я вообще не замечала, чтобы было на что обижаться. Все происходящее казалось нормой. Так надо, так и должно быть. Мы любили ее безмерно. Мы всегда ее ждали. Всегда помогали, чем могли. Мама была центром, вокруг которого крутилась вся наша маленькая вселенная.

Мы с Янкой часто пытались готовить сами. Макароны – наше коронное блюдо. Варили их через раз: то переваренные в кашу, то сырые внутри, но нам это было не важно. Главное, чтобы мама пришла и увидела – у нее есть дети, которые о ней заботятся. Чтобы ей было приятно.

Когда мама спала после ночных смен, мы ходили на цыпочках, как маленькие призраки. Старались не шуметь, громко не дышать. И все равно каждые пять минут подходили и такие: “Маааа, ты еще спишь? Мама, маааам, ты еще спишь?”. Нам хотелось украсть у сна хоть кусочек ее времени. Хоть пару слов, хоть немного внимания.

Сейчас, когда я это вспоминаю, внутри поднимается злость. И обида. Почему мы жили именно так? Почему мама позволяла этому быть? Почему у нас возникало ощущение, будто мы ей мешали? Будто мы ей не нужны? Будто она не хотела дать нам другую, более качественную жизнь, а выбирала жить своей. Какой-то эгоизм, завернутый в бесконечную уборку и готовку.

Я понимаю, что мама нас любила. Но вот в детстве ее любовь выражалась странно. Не в том, чтобы провести с нами день. Не в том, чтобы придумать нам игры или показать мир. А в том, чтобы выдроить квартиру до блеска, поперестирывать все подряд, сварить суп. Ей нравилось хозяйство, нравилось чувствовать себя занятой. А мы из этой картины как-то выпадали.

Я не помню, чтобы мы ходили купаться на речку вместе с мамой. Не помню, чтобы она брала нас за руку и вела в парк. Чтобы у нас было “мамино лето”. Ничего этого не было. Обычно звучало одно: “Идите погуляйте сами”.

И вот странно: у бабушки и дедушки все было иначе. С ними мы и в лес ходили, и на речку, и на озеро. С ними было настоящее детство. А с мамой – его как будто не существовало…

Глава 7. Дешевая одежда – дорогой характер

…но все же, нас наконец забрали домой. Туда я вернулась как победительница, хотя победа была странной. После интерната мама решила, что теперь мне самое место в гимназии – престиж, уровень, вроде как “новая жизнь”. Вот только, директор сразу отрезала: “Девочка у вас слабая, не потянет. Лучше бы ей снова во второй класс. Она вряд ли адаптируется к нашей программе.”.

Вот так, не спросив, не посмотрев мне в глаза. Как будто я сама не знала, на что способна. А я училась на одни пятерки, щелкала задачи как семечки. Но кому до этого было дело? Мое мнение никто даже не пытался услышать. И я даже не сопротивлялась. Мне было все равно, хоть в первый класс отправьте, хоть в десятый – лишь бы дома. Только дома. С мамой. После двух лет казенного ада, когда ты каждую ночь засыпаешь с мыслью, что ты лишний, родной уголок становился роскошью.

Через год мы и правда переехали – в свой дом. Ну как “свой” – это была половина дома, купленная мамой. Но для нас это было равносильно дворцу. Наконец-то – стены, которые никто не отнимет, крыша, где можно вздохнуть спокойно. Помню, как мы втроем стояли на пороге и смеялись, просто потому что теперь это наш угол, наш мир. Но смех этот был через силу и сквозь невыплаканные слезы – мама влезла в долги под проценты, и висела над нами удавка, которую надо было стараться не затянуть каждый месяц.

Денег не хватало даже на еду. Бабушка с дедушкой снова стали нашими ангелами-хранителями. Дед рубил срубы, ставил бани – так он зарабатывал добавку к пенсии. Они делили с нами последнее, хотя у них на руках было уже шестнадцать (!) внуков.

На заводе, где работала мама, зарплату порой задерживали месяцами. Но выдавали талоны – на молоко, на хлеб. И вот я, маленькая девчонка, стою в очереди по два-три часа, сжимая в кулаке эти бумажки, словно пропуск в безголодную жизнь. А дед привозил мешок муки и картошку – наш стратегический запас. Вареники с картошкой мы стряпали почти каждый день, это был наш праздничный и будничный стол. А жареная картошка – это уже праздник, потому что масло было на вес золота.

В школу я пошла обычную. И тут случилось чудо – или махинация, или просто совпадение. Наши документы из интерната куда-то внезапно “потерялись”, и гимназия, куда я формально зачислялась, сделала новые. В моем личном деле теперь значились только гимназия и обычная школа под счастливым номером 13. Как будто этих двух лет в интернате никогда и не было. Чистая биография. Без боли. Без позора.

Но внутри-то они оставались. Просто мы с сестрой молчали. Стыдно было рассказывать, да и кому оно интересно? Какая разница, что у тебя было и через что ты прошла, если ты все равно улыбаешься и делаешь вид, что сейчас все нормально?

Собирали нас в школу, конечно, всем миром. Мама тянула как могла, но без бабушки и деда мы бы точно не выкарабкались. Их помощь была спасением. Денег хватало только на самое базовое – тетради, ручки, какие-то учебники. А вот на одежду – всегда дефицит. Новые вещи почти всегда покупали сестре. Она старше, она уже в шестом классе, “ей нужнее” – так говорила мама. И я соглашалась. Мне и в голову не приходило возражать. Я не хотела добавлять ей проблем. Она и так вывозила эту жизнь на пределе.

Поэтому мы иногда носили одну и ту же одежду. У нас даже была история с брюками: сестра возвращалась со школы, снимала их, а я тут же натягивала и бежала на свою смену. Это было адски неудобно: я всегда была на размер больше нее, и на мне эти штаны сидели так, что хоть стой, хоть падай. Чаще я донашивала вещи взрослых – какие-то растянутые кофты, чужие пальто. Полиция моды оценила бы, отвечаю.

И вот однажды на перемене я услышала, как одноклассницы обсуждают меня: “Нищебродка, в старой маминой кофте ходит.”. Я застыла. Да, это была чужая кофта, и да, мне казалось, что одежда это вообще не главное. Я жила с мыслью о том, что главное – это голова, руки, поступки, то, что у тебя внутри, какой ты человек. Но в тот момент мне было так обидно, что хотелось провалиться сквозь землю. Я плакала.

Маме я все рассказала. Но в то же время понимала, что она ничего не сможет изменить. У нее и так сердце разрывалось, что мы ходим в чужих вещах, что я учусь и взрослею с чувством, будто я лишняя и какая-то не такая.

И тут вмешалась моя двоюродная сестра. Она выслушала и, не долго думая, сказала: “Дай леща разок – и все, никто больше не сунется.”. Простая деревенская педагогика. И, знаете, она сработала. Вскоре, когда очередной пацан решил меня поддеть, я схватила ручку и со всего размаха пробила ему лоб. Кровь пошла, шум поднялся – но с того дня обо мне никто слова плохого не сказал. Тишина. Уважение.

Нет, это не сделало из меня бойца ММА. Но я поняла главное: если тебя прессуют, нельзя сидеть, хавать и заглатывать. Нужно отвечать. Не обязательно кулаками, но так, чтобы тебя больше не трогали. И с этого момента началась моя новая, веселая жизнь в школе.

И вот что интересно – я и по сей день не считаю вещи мерилом человека. Недавно моя заместитель сказала: “Вам не хватает брендовых шмоток.”. Я спокойно ответила: “Окей, скинь полмиллиона, я что-нибудь куплю.”. Она в ответ: “На 500 тысяч вы ничего не купите.”. Тогда я рассмеялась и сказала: “Тогда уж лучше ремонт в офисе замучу на миллион.”. Потому что правда – весь этот вещизм давно не в моде. Да и никогда не был.

Для меня правильно – это когда тебе комфортно. Хочешь бренды – носи, кайфуй. Хочешь старую кофту – да пожалуйста. Главное, чтобы ты сам в этом не чувствовал себя нищебродом.

Внутреннее состояние важнее внешнего. Да, действительно, одежда – это мощно заряженный символ и при помощи нее можно влиять на свое состояние. Но если твоя внутренняя опора остается нерушимой вне зависимости от того, надето ли на тебе что-то от Valentino или что-то от Валентины с базара – ой, да носи что хочешь.

Глава 8. Привет, мужик. Прощайте, дети.

Через год после переезда мама наконец рассчиталась с долгами за дом и, внезапно, выдала новость прямо в лоб: выходит замуж. Мы с Янкой радовались, честно: ну да, логично – мы же вырастем и уйдем, а она останется одна. Мне особенно хотелось верить, что вот оно, чудо: появится отец, которого мне всегда так не хватало. Но чуда не случилось.

Наш отчим оказался человеком хорошим, даже правильным: за всю жизнь он не сказал нам ни одного плохого слова. Но и отцом он нам, увы, так и не стал. Он жил как будто на отдельной орбите – рядом с мамой, но не с нами. Даже когда у них родилась совместная дочь, ничего не изменилось: он был все такой же – сам по себе. Думаю, он просто такой человек по складу характера. Справедливости ради нужно сказать, что сегодня он прекрасно ладит с нашими детьми, искренне считает их своими внуками, а они зовут его дедом. Вот это у него получилось. Я рада.

С его появлением жизнь в доме изменилась. Финансовое положение, как и положено с приходом мужчины, выровнялось: у нас всегда была еда, в школу нас собирали достойно, покупали все необходимое, мы впервые начали “жить как все нормальные люди”. Но вот счастья это не добавило. У них с мамой почти сразу пошли бесконечные ссоры по всякой ерунде. Мы с Янкой вечно чувствовали себя виноватыми и лишними. Никто нам этого не говорил, но ощущение было именно таким: вроде дом полный людей, а ты там как чемодан без ручки.

Потом родилась вторая сестра. Разница между нами – 13 лет. Я до сих пор думаю, что мама родила ее скорее не от великой любви, а чтобы удержать отчима. Ну или потому, что все вокруг зудели: “надо вам общего ребенка, тогда все наладится”. Но забота о младшей легла почему-то не на маму, а на меня.

Я тогда вообще была, так сказать, “удобным ребенком”: хорошо училась, сама решала любые вопросы, никуда не лезла и проблем не создавала. Янка же была моей полной противоположностью. К сожалению, она связалась с какой-то мутной компанией, все время влипала в истории, учебу забросила, из техникума вылетела, ругалась с мамой на повышенных тонах, мотала нервы и жила в режиме “хаос 24/7”. Понятно, что таким образом она просто требовала внимания, но где его взять, если мама и так вся в склоках и бытовухе?

Мама работала в три смены, и выглядела так, как будто у нее в теле не было ни грамма запаса. Декрет прошел мимо нее как бессонная ночь, и она уже давно жила не для нас, а для графика, денег и нового мужика. Усталая, злая, она ходила по дому как ветер в подвале – быстрый, холодный и безжалостный.

Однажды, в разгар очередной родительской ссоры, мама собрала нас и объявила решение, которое тогда нам показалось жестоким приговором: “Вам бы было неплохо пожить отдельно.”. Сказала ровно, спокойно, без лишних сантиментов. Это ей казалось как шаг к самостоятельности для нас и как облегчение для нее. “Я буду помогать с арендой, покупать продукты, я вас не бросаю.”, – говорила она, и это звучало почти по-деловому.

Для взрослого это может, и нормально. Но для нас с Яной это был третий тяжелейший удар. Первый – папка, второй – интернат, а третий – когда тебя упаковывают в чужую жизнь под вывеской “самостоятельность”. Я долго не могла простить ей этот поступок. На словах прощала, но в голове и душе – нет. Сейчас я считаю, что это была манипуляция – шаг мамы в сторону собственного мужа, попытка отгородиться, упростить быт. Но, ссука, при чем тут мы? Мы были детьми, а не проектом или средством для оптимизации ее жизни.

Мы уехали жить отдельно. Сначала это действительно выглядело как взросление: ключи в дверь, свои правила, свои счета. Мама приходила проведать, приносила передачи, проверяла, как мы живем. Но в один из таких визитов случилось то, что перевернуло все.

Повод был пустяковый, обычная ссора. Но я ей нахамила. Впервые вслух, впервые выдала агрессию в обратку. Она впервые в меня чем-то кинула. Чем именно – не помню. Но это точно был удар по моей душе. Я заплакала, и вдруг начался приступ: давление скакнуло, из носа пошла кровь. Не смогли остановить без врачей и я уехала в больницу.

Это был мой первый нервный срыв. Надеюсь, и последний. Я не могла с ней больше общаться, именно тогда я стала молчать, точнее сказать, что с тех пор, в ситуациях когда мне больно или плохо, я просто молчу, а еще, с тех самых пор, я не плачу. С того времени я плакала всего два раза: когда умерла бабушка и однажды уже в зрелой жизни, на работе, когда нервы дали трещину.

В больнице меня подлечили. Это было детское отделение неврологии. Я лежала там часто, с пяти лет и до самого совершеннолетия, так что, медперсонал меня уже знал по имени, фамилии, цвету носков и вообще я там была как родная.

Но этот раз был чутка другим: все заметили мое молчание, мою стальную тишину, сочли это странным и отправили к психологу. Я впервые была у психолога – приятная такая женщина, которая посмотрела мои рисунки, послушала и сказала: “Забей. Живи своей жизнью.”. Казалось бы, банально. Но мне это помогло.

Действительно, вот так открытие – зачем акцентироваться на ком-то другом и их жизнях, если главное, что у тебя есть – это ты сама? С тех пор главный человек в моей жизни – я, я, я, и еще раз я.

Потом была еще одна попытка похода к психологу в двадцать с небольшим. Но там я ничего нового, чего бы я про себя не знала, не услышала. Я даже подумала тогда, что быть психологом – прикольно. Говоришь людям стандартные штуки, и все счастливы.

Я поступила в институт – хотела получить второе образование, стать психологом. Но меня отчислили. Почему? Официально – типо за неуспеваемость. А на самом деле – за мой характер. Я малость подорвала телеграм-чат курса, где студенты постоянно ныли и ныли, ныли и ныли. Я честно и прямо им написала, мол, “ребята, вам категорически нельзя работать с людьми, вы их в психушку загоните, будьте позитивнее”. Через день меня отчислили. Но я не жалею. Я редко жалею о сказанном. Если переборщила – могу извиниться. Но тогда я не собиралась притворяться. Я просто сказала правду.

Эти (многие) психологи – это нечто, конечно. Большинство поступает на психфак, чтобы решить свою проблему. Свою проблему не решили, но зато ходят и пытаются решить чужие. Посмешища.

После госпиталя мы с сестрой вернулись домой, и это было решение отчима. Ему отдельная благодарность: рано, ну рано детям уходить из дома в 14–15 лет – это же просто преступление против детства. Он это понял и вмешался. Мы вернулись, и я снова училась дышать и вообще существовать рядом с матерью, но уже с прочерченной красной линией внутри меня и четким правилом: “если больно – молчи”.