Czytaj książkę: «Замок»

© Рюмин С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Первая глава

К. прибыл на место поздним вечером. Деревня утопала в снегу. Гора с замком совершенно скрылась из виду, ее поглотили туман и мрак, через которые не пробивался даже слабый луч света. К. долго стоял на деревянном мосту, соединявшем проселок с деревней, и вглядывался в обманчивую пустоту.

Постояв, он пошел искать ночлег. В трактире еще не спали, хозяин комнат не сдавал, однако настолько был озадачен поздним визитом, что разрешил путнику переночевать на тюфяке прямо в обеденном зале. К. не возражал. Группа крестьян еще сидела за пивом, но ему не хотелось ни с кем вступать в разговоры, он сам принес тюфяк с чердака и улегся около печи. Ему стало тепло, крестьяне не шумели, К. еще раз посмотрел в их сторону сонными глазами и заснул.

Спать пришлось недолго. Вместе с хозяином напротив тюфяка стоял одетый по-городскому молодой человек с лицом театрального актера – глаза прищурены, брови сдвинуты. Крестьяне не успели разойтись, некоторые развернули стулья, чтобы лучше видеть и слышать. Молодой человек весьма учтиво извинился за то, что разбудил К., представился сыном кастеляна замка и сказал:

– Эта деревня принадлежит замку. Любой, кто сюда приезжает на ночлег или на постой, в определенном смысле ночует в замке. Без разрешения графа это делать никому не позволено. У вас, однако, такого разрешения нет, или же вы забыли его предъявить.

К. привстал, пригладил волосы, посмотрел снизу вверх и ответил:

– Я что, не в ту деревню попал? Разве здесь есть замок?

– Разумеется, – спокойно произнес молодой человек. – Замок господина графа Вествеста.

– И я обязан просить разрешения на ночлег? – уточнил К., словно желая убедиться, что сказанное ему не приснилось.

– Без разрешения никак нельзя, – последовал ответ, в нем прозвучала явная издевка, потому что молодой человек развел руками и, обернувшись к хозяину и посетителям трактира, спросил: – Или разрешения уже отменили?

– Что ж, придется его достать, – сказал К. и, зевнув, откинул одеяло с явным намерением подняться.

– Ага, и у кого же? – спросил молодой человек.

– У господина графа, у кого же еще.

– Вы намерены испрашивать у графа разрешение прямо сейчас, в полночь? – воскликнул молодой человек, отпрянув назад.

– А что, нельзя? – равнодушно спросил К. – Тогда зачем вы меня разбудили?

Тут уж молодой человек не сдержался.

– Что за босяцкие замашки! – вскричал он. – Я требую уважения к графским властям! Вас разбудили для того, чтобы сообщить: вы должны немедленно покинуть графские владения!

– Хватит ломать комедию, – тихо, но отчетливо сказал К., снова лег и накрылся одеялом. – Вы, молодой человек, слишком много на себя берете, мы завтра еще обсудим ваше поведение. Призываю хозяина и этих господ в свидетели, если таковые вообще будут нужны. В остальном позвольте сказать, что я землемер и приехал сюда по приглашению графа. Фургон с моими помощниками и инструментом прибудет завтра. Я же решил пройтись по снежку, однако несколько раз сбивался с пути и потому припозднился. Мне и без ваших подсказок ясно, что идти на прием в замок уже поздно. Вот я и довольствовался ночлегом в трактире, чему вы, мягко говоря, не очень вежливо помешали. Спокойной ночи, господа.

С этими словами К. отвернулся к печке. «Землемер?» – услышал он чей-то неуверенный вопрос за спиной, после чего все стихло. Молодой человек, однако, вскоре собрался с мыслями и сказал трактирщику – достаточно тихо, чтобы не мешать К. спать, но достаточно громко, чтобы тот мог услышать: «Надо сделать запрос по телефону». Как? В этом деревенском трактире имелся телефон? Неплохо устроились. Отчасти новость удивила К., но в целом этого следовало ожидать. Оказалось, что телефонный аппарат висел буквально у него над головой, просто он спросонья его не заметил.

Если молодой человек собирался звонить, то при всем желании не мог не потревожить спящего; позволять ли ему это делать – вот в чем вопрос. К. решил не мешать. В таких обстоятельствах притворяться спящим не было никакого смысла, и он повернулся на спину. Крестьяне сбились в кучку и робко шептались – землемеры в деревню не каждый день приезжают.

Дверь кухни открылась, и весь дверной проем заполнила мощная фигура хозяйки заведения. Трактирщик на цыпочках подошел к ней, чтобы доложить обстановку. Начался телефонный разговор. Кастелян спал, зато младший кастелян, вернее один из младших кастелянов, господин Фриц, был на месте. Молодой человек, представившийся Шварцером, рассказал, как обнаружил К., человека тридцати с небольшим лет, довольно оборванного, преспокойно спящим на тюфяке, подложившим под голову рюкзак вместо подушки, с суковатой палкой наготове. Незнакомец, разумеется, вызвал у него подозрения, и, так как трактирщик халатно отнесся к своим обязанностям, Шварцер решил разобраться. К. проявил крайнее недовольство, когда его разбудили, допросили и в соответствии с правилами пригрозили выслать за пределы графства. Для недовольства, как выяснилось, у него могли иметься некоторые основания, так как, по его утверждению, он является землемером и прибыл по приглашению графа. Разумеется, служебный долг требует проверки этих заявлений, а поэтому Шварцер просит господина Фрица выяснить в главной канцелярии, ожидают ли там прибытия землемера, и желательно побыстрее сообщить ответ по телефону.

После этого стало тихо, Фриц наводил справки, Шварцер ждал ответа. К. не изменил позы, даже не обернулся и безо всякого интереса смотрел прямо перед собой. Доклад Шварцера, в котором смешались злоба и подозрительность, наводил на мысль, что здесь даже мелкие сошки вроде Шварцера имеют некоторую дипломатическую выучку. Старательности им, видно, тоже было не занимать – в главной канцелярии работа продолжалась даже ночью. Отвечали на запросы, очевидно, тоже очень быстро – Фриц позвонил почти сразу же. Ответ, очевидно, не занял много времени, потому что Шварцер тут же с негодованием бросил трубку.

– Я так и знал! – воскликнул он. – Какой там землемер! Подлый, лживый бродяга, а может, и кое-кто похуже.

На мгновение К. показалось, что все – Шварцер, крестьяне, хозяин с хозяйкой – сейчас разом на него набросятся. Чтобы хоть как-то защититься от нападения, он с головой накрылся одеялом. Тут телефон зазвонил еще раз, причем, как показалось К., особенно громко. Он осторожно высунул голову наружу. Новый звонок вряд ли мог касаться его, однако все замерли на месте. Шварцер вернулся к аппарату, выслушал пространное объяснение и тихо переспросил:

– Ошибка, значит?.. Неудобно получилось. Начальник канцелярии, говорите, звонил? Странно, странно. Что я скажу господину землемеру?

К. насторожился. Выходит, замок признал в нем землемера. С одной стороны, это было ему не с руки, так как означало, что в замке имели о нем все необходимые сведения, взвесили соотношение сил и с усмешкой приняли вызов. С другой стороны, хорошо, что его, как он полагал, недооценивают, значит, вопреки первоначальным расчетам ему дадут больше свободы. И если там думают, что снисходительное признание за ним статуса землемера будет постоянно держать посетителя в страхе, то ошибаются. Он испытал мимолетный испуг, не более того.

К. отмахнулся от несмело идущего к нему Шварцера, отклонил настойчивое приглашение переселиться в комнату трактирщика и лишь принял на сон грядущий кружку пива от хозяина да таз, мыло и полотенце от хозяйки. Просить очистить помещение не пришлось – все посетители, отвернувшись, чтобы он не узнал их утром, сами заспешили к выходу. Лампу погасили, и К., наконец, оставили в покое. Он крепко проспал до самого утра, всего лишь раз или два немного потревоженный шмыгающими вокруг крысами.

После завтрака, который, со слов трактирщика, как и все остальное довольствие землемера, оплачивал замок, К. хотел сразу же пойти в деревню. Но так как хозяин, с которым после его вчерашнего поведения К. свел разговоры до минимума, постоянно вертелся около него с умоляющим видом, он сжалился и позволил ему присесть рядом.

– Я пока еще не знаком с графом, – сообщил К. – Говорят, он неплохо платит за работу. Это правда? Если, как я, ехать в такую даль от жены и детей, то надо хоть что-то привезти домой.

– Об этом, господин, можешь не беспокоиться. На плохую оплату пока никто не жаловался.

– Ну, я не робкого десятка и могу высказать свое мнение хотя бы и графу, хотя с ним, конечно, лучше поладить миром.

Трактирщик сидел напротив К. на краешке подоконника, устроиться поудобнее он не отваживался и все время смотрел на К. большими испуганными карими глазами. Сначала он не отходил от К., но теперь, похоже, был не прочь удрать. Испугался расспросов о графе? Или боится, что от «господина», за которого он принял К., всякого можно ожидать? К. решил его отвлечь. Глянув на часы, он сказал:

– Скоро приедут мои помощники. Ты сможешь их здесь разместить?

– Разумеется, господин. Разве они не будут жить вместе с тобой в замке?

Что-то уж очень легко он готов отказаться от постояльцев и, что особенно подозрительно, побыстрее сбагрить К. в замок.

– С этим пока еще нет ясности, – ответил К. – Сначала я должен узнать, какую работу мне хотят поручить. Если работа не на горе́, то разумнее здесь и остаться. К тому же, боюсь, жизнь в замке не придется мне по вкусу. Не люблю поступаться свободой.

– Ты не знаешь, что такое замок, – тихо проговорил трактирщик.

– Естественно. Торопиться с выводами не стоит. Пока что я знаю о замке лишь то, что там решили найти настоящего землемера. Возможно, есть и другие преимущества.

К. поднялся, чтобы избавиться от компании нервно покусывающего губы трактирщика. Заручиться доверием этого типа было не так-то просто.

На выходе К. бросился в глаза висящий на стене темный портрет в такой же темной раме. К. еще со своего ложа приметил, но не разобрал издали подробностей, что картину, видимо, вынули из рамы, оставив лишь черный задник. Оказалось, что картину – грудной портрет пятидесятилетнего мужчины – никто не убирал. Человек на портрете так низко наклонил голову, что глаза почти невозможно было разглядеть, эффект усиливали высокий, массивный лоб и крупный, крючковатый нос. Внизу топорщилась прижатая наклоненным подбородком окладистая борода. Растопыренные пальцы левой руки, запущенные в пышную шевелюру, плохо поддерживали клонящуюся книзу голову.

– Кто это? – спросил К. – Граф?

Задав вопрос, он даже не обернулся.

– Нет, – ответил трактирщик. – Кастелян.

– Хороший у них кастелян в замке, что и говорить, – заключил К. – Жаль только, сын не пошел в отца.

– Нет-нет, – сказал хозяин, привлек к себе К. и прошептал ему на ухо: – Шварцер вчера вечером прихвастнул, его отец всего лишь младший кастелян, причем один из последних по рангу.

В этот момент хозяин показался К. совсем ребенком.

– Вот прохвост! – со смехом воскликнул К.

Хозяин трактира его не поддержал и ответил:

– Его отец тоже власть.

– Да ладно! У тебя все власть. И я, поди, тоже?

– Тебя, – робко проговорил трактирщик с не меньшей серьезностью, – я властью не считаю.

– А ты наблюдателен. Власти, между нами говоря, у меня действительно нет. Поэтому я почитаю власть имущих не меньше твоего, просто в отличие от тебя не настолько прямодушен, чтобы открыто в этом признаваться.

Чтобы успокоить хозяина трактира и еще больше расположить его к себе, К. слегка потрепал его по щеке. Трактирщик заулыбался. В действительности он был еще мальчишкой с мягким, безусым лицом. Откуда у него взялась такая грузная, немолодая жена, которая, сейчас, как было видно через кухонный проем, оттопырив локти, орудовала у плиты? К. решил больше не давить на парня, чтобы не спугнуть вызванную с таким трудом улыбку. Он лишь напоследок жестом попросил открыть ему дверь и вышел навстречу погожему зимнему утру.

Контуры замка четко выделялись в прозрачном воздухе, их еще больше подчеркивал обволакивающий все предметы тонкий снежный покров. Казалось, что на горе снега лежало намного меньше, чем на деревенской улице, идти по которой было так же трудно, как вчера по проселку. В деревне сугробы доставали до окон хибар, чуть выше сугробов снег лежал на низких крышах, на горе же все легко и беспрепятственно тянулось вверх – по крайней мере, так выглядело снизу.

В целом замок издали был таким, каким его представлял себе К. Он не походил ни на старую рыцарскую крепость, ни на новый роскошный дворец, но представлял из себя растянутый ансамбль, состоящий из нескольких двухэтажных и множества прилепившихся друг к другу более низких зданий. Если не знать, что это замок, его можно было принять за маленький городок. К. заметил всего одну башню; являлась ли она частью жилого здания или церкви, разглядеть было невозможно. Над башней кружили стаи ворон.

К. шел, не отрывая взгляд от замка, остальное его не интересовало. Однако при ближайшем рассмотрении замок его разочаровал, он и вправду оказался довольно жалким городком, слепленным из сельских домов, отличавшихся от деревенских построек только тем, что все были сложены из камня. Штукатурка давно облупилась, даже каменная кладка начала крошиться. К. мельком вспомнил свой родной город – он мало чем уступал этому так называемому замку. Будь он праздным туристом, К. пожалел бы о потраченном времени и о том, что не съездил лишний раз на родину, где так долго не был. Он мысленно сравнил вид церковной колокольни родного города и здешней башни. Колокольня с широкой кровлей из красной черепицы, без колебаний, с молодым задором стремящаяся ввысь, была сооружением рукотворным – да и какое еще могли построить люди? – однако создавалась с более возвышенной целью, чем скопище низеньких домиков, и обещала нечто более светлое, чем тусклые трудовые будни. Здешняя же башня – похоже, единственная и, как выяснилось, прикрепленная к жилому дому, вероятно, главной части замка, – представляла собой однообразную круглую, частично милосердно прикрытую плющом конструкцию с маленькими окошками, сверкающими на утреннем солнце. В ней сквозило что-то сумасбродное. Башня завершалась подобием открытой террасы, голубое небо кусали зубцы парапета – неуверенные в себе, неровные, шаткие, словно нарисованные рукой испуганного или неряшливого ребенка. Как будто беспокойный жилец, кому место под замко́м в самой дальней комнате дома, проломил крышу и высунулся наружу, чтобы явить себя всему миру.

К. опять замер на месте, находя, что в состоянии покоя думается легче. Ему, однако, помешали. За деревенской кирхой, рядом с которой он остановился, – на самом деле это была часовня с похожей на сарай пристройкой, лишь бы места хватало всему приходу, – находилась школа. Перед длинным низким зданием, непонятно как соединяющим в себе дух кратковременности и глубокой древности, рос сад, превратившийся сейчас в сплошное снежное поле. Из школы как раз выходили ученики с учителем. Дети окружили учителя тесной гурьбой и, глядя на него, все вместе тараторили без умолку, отчего К. не мог разобрать ни слова. Учитель, молодой узкоплечий человечек, державшийся очень прямо, но без малейшего намека на карикатурность, издали приметил К., – видимо, еще и потому, что помимо группы учеников вокруг не было ни одной живой души. К., как нездешний, первым поздоровался с низкорослым, какими нередко бывают властолюбивые люди, человеком.

– Добрый день, господин учитель, – сказал он.

Дети как один замолчали. Мгновенная почтительная тишина, должно быть, понравилась учителю.

– Пришли на замок посмотреть? – спросил он гораздо более благосклонно, чем ожидал К., но таким тоном, словно заранее не одобрял его затеи.

– Да, – ответил К. – я нездешний, только вчера приехал.

– Замок вам не понравился?

– Почему же, – немного смутился К. и повторил вопрос в смягченной форме: – Нравится ли мне замок? С чего вы решили, что он мне не понравился?

– Он не нравится чужим.

Чтобы не допустить какую-нибудь бестактность, К. сменил тему:

– Я полагаю, вы знакомы с графом?

– Нет, – ответил учитель и хотел было отвернуться, но К. не сдавался и повторил вопрос: – Как вы можете не знать графа?

– Откуда мне его знать? – тихо сказал учитель и добавил по-французски: – Прошу быть осторожнее при невинных детях.

К. решил воспользоваться случаем и попросил:

– Господин учитель, позвольте к вам как-нибудь зайти? Я здесь надолго и уже сейчас чувствую себя немного одиноко. Крестьяне мне не компания, да и в замке я чужой.

– Между крестьянами и замком большой разницы нет.

– Возможно, вы правы, однако моего положения это не меняет. Вы позволите к вам заглянуть?

– Мой дом – в Лебяжьем переулке, рядом с лавкой мясника.

Слова учителя прозвучали скорее как справка адресного бюро, чем приглашение в гости, тем не менее К. произнес:

– Хорошо. Я приду.

Учитель кивнул и двинулся дальше с толпой детей, немедленно возобновившей гвалт. Вскоре они скрылись в горбатом переулке.

К. был расстроен и недоволен разговором. Впервые после прибытия он почувствовал настоящую усталость. Долгая дорога сюда поначалу на нем вроде бы не отразилась – с какой легкостью он шел, проживая день за днем! – как вдруг последствия чрезмерных усилий сказались в самое неподходящее время. Его неудержимо влекло к заключению новых знакомств, тем не менее с каждым новым контактом усталость только нарастала. Если в сегодняшнем состоянии получится растянуть прогулку хотя бы до ворот замка, этого вполне хватит.

Он снова двинулся вперед. Идти пришлось далеко. Главная улица деревни вовсе не вела к замковой горе, она подходила близко к ней, а затем, как нарочно, огибала ее, вроде бы не удаляясь от замка, но и не приближаясь к нему. К. ждал, что вот-вот улица, наконец, повернет прямо к замку, и продолжал путь, поддерживаемый этой надеждой. Из-за усталости он не решался повернуть назад, к тому же его удивил размер деревни. Казалось, ей не будет конца; он видел перед собой все новые и новые домишки с покрытыми инеем оконными стеклами, сугробы и полное отсутствие людей.

Наконец, К. вырвался из лап цепкой улицы, и его принял в себя узенький переулок, где снег был еще глубже, вытаскивать ноги из глубоких сугробов приходилось с большим трудом, К. сразу вспотел и остановился как вкопанный, не в силах продолжать путь.

Он все-таки был здесь не один – справа и слева стояли крестьянские дома. К. слепил снежок и запустил им в окно. Немедленно открылась дверь – первая открывшаяся дверь за время прогулки по деревне, – и на пороге появился старик-крестьянин в коричневом зипуне. Он стоял, добродушный и слабый, склонив голову набок.

– Можно я у вас немного побуду? – спросил К. – Я очень устал.

Не расслышав ответ старика, он с благодарностью выбрался из снега на подсунутую доску и, сделав пару шагов, оказался в горнице.

В большой комнате царил полумрак, после улицы К. ничего не мог разглядеть. Он споткнулся о корыто, его придержала женская рука. В углу орали дети. Из другого угла клубами валил пар, превращая полумрак в настоящую темноту. К. показалось, что он стоит среди облаков.

– Да он пьяный, – произнес кто-то.

– Кто вы такой? – раздался повелительный голос и потом, видимо, обращаясь к старику, добавил: – Ты зачем его сюда впустил? Теперь что, будем впускать всех, кто шляется по улице?

– Я графский землемер, – сообщил К., спеша оправдаться перед невидимым пока еще собеседником.

– А-а, тот самый землемер, – протянул женский голос, после чего наступила полная тишина.

– Вы обо мне знаете? – спросил К.

– Конечно, знаем, – сказал тот же голос.

То, что о нем знали, похоже, вовсе не говорило в пользу К.

Пар, наконец, немного рассеялся, и К. смог сориентироваться. Он, очевидно, застал банный день. У входа стирали белье. Однако пар валил из другого угла, где в деревянной бадье невиданных размеров – в ней поместилась бы пара кроватей – с горячей водой, от которой и шел пар, сидели двое мужчин. Еще удивительнее, хотя с первого взгляда было трудно понять, в чем именно состояла эта удивительность, был правый угол. Через единственный в торцевой стене оконный проем проникал – как видно, со двора – слабый, голубоватый от снега свет, придающий платью женщины, в изнеможении полулежащей в высоком кресле, блеск шелка. Она прижимала к груди младенца. Около кресла играли другие дети, судя по всему, крестьянские, хотя сама женщина выглядела здесь чужой – вероятно, усталость и болезненность придавали благородный вид даже крестьянам.

– Садитесь! – буркнул один из мужчин с окладистой бородой и усами, непрерывно пыхтя и отдуваясь через открытый рот. Он до смешного неуклюже высунул поверх края бадьи руку и указал на сундук, при этом обрызгав лицо К. горячей водой.

На сундуке уже сидел, клюя носом, старик, впустивший посетителя в дом. К. был рад возможности присесть. На него больше никто не обращал внимания. Девушка у корыта, светловолосая и пышнотелая, тихо напевала за работой, мужчины возились и ворочались в бадье, дети пытались подойти к ним, но их отгонял веер брызг, не пощадивший самого К., женщина в кресле лежала в прострации, глядя не на ребенка у себя на руках, а в неопределенную точку где-то на потолке.

К. долго созерцал эту застывшую, прекрасную и печальную картину, да так и уснул, потому что, когда он, разбуженный чьим-то громким голосом, встрепенулся, его голова лежала на плече старика. Мужчины закончили помывку – в бадье теперь под надзором белокурой женщины резвилась детвора – и одетые стояли перед К. Оказалось, что главным здесь был отнюдь не горластый бородач. Другой мужчина, ненамного выше первого, но с куда менее пышной бородой, молчаливый тугодум с широкой фигурой и широким же лицом, тяжело смотрел на К. исподлобья.

– Господин землемер, – сказал он, – вам здесь нельзя оставаться. Извиняйте за неучтивость.

– Да я и не собирался, – ответил К. – Хотел только немного передохнуть. Теперь можно идти дальше.

– Вас, поди, удивило, что мы вас не привечаем. Гостеприимство у нас не в чести, нам гости ни к чему.

Немного освеженный сном, К. лучше читал ситуацию и даже порадовался, что от него ничего не скрывают. Он двигался свободнее и, потыкав палкой в пол тут и там, подошел к женщине в кресле. Похоже, в комнате он был выше всех ростом.

– Ясное дело, – сказал К. – Зачем вам гости. Однако иногда приходится кого-нибудь приглашать, как, например, меня, землемера.

– Этого я не разумею, – медленно проговорил мужчина, – коль вас позвали, значит, так надо, вы, видать, исключение, мы же люди маленькие, держимся правил, так что не взыщите.

– Нет-нет, я очень благодарен – и вам, и всем остальным.

Неожиданно для всех он, буквально совершив пируэт, очутился лицом к лицу с женщиной в кресле. Она смотрела на К. усталыми голубыми глазами, шелковый, прозрачный платок доставал ей до середины лба, младенец спал у нее на груди.

– Кто ты? – спросил он.

Женщина с пренебрежением – то ли к К., то ли к собственным словам – ответила:

– Горничная из замка.

Не прошло и секунды, как двое мужчин взяли К. под локти и молча потащили его к двери, словно иные средства убеждения были им неведомы. Старик обрадованно захлопал в ладоши. Даже прачка засмеялась, а уж дети и вовсе разошлись не на шутку. К. быстро вывели на улицу; мужчины, стоя на пороге, проследили, чтобы он не вернулся. Снова пошел снег, и все же, несмотря на снегопад, стало как будто светлее. Бородач нетерпеливо крикнул:

– Вам куда надо? Если в замок, то сюда, а в деревню – туда.

К. ответил, обращаясь не к нему, а к другому, кто, несмотря на свое главенство, показался ему более обходительным:

– Вы кто такие? Кого мне благодарить за передышку?

– Я кожевник, зовут Лаземан. Вот только благодарить никого не надо.

– Хорошо, – ответил К. – мы, возможно, еще встретимся.

– Не думаю, – буркнул мужчина.

В этот момент бородач, вскинув руку, воскликнул:

– Привет, Артур! Привет, Иеремия!

К. обернулся. Значит, обитатели деревни все-таки иногда выходили на улицу! В направлении от замка шли два молодых человека среднего роста, оба очень худые, в тесной одежде, похожие, как близнецы. Острые бородки выделялись на фоне смуглой кожи своей угольной чернотой. Молодые люди удивительно быстро шли по заваленной снегом улице, синхронно выбрасывая стройные ноги.

– Что у вас? – громко спросил бородатый. Юноши шли быстро, без остановок, так что обратить на себя их внимание можно было, только крикнув погромче.

– Дела! – со смехом прокричали они в ответ.

– Где?

– В трактире.

– Мне с вами по пути! – перекричав всех, воскликнул К. – ему очень хотелось, чтобы эти двое взяли его с собой. Знакомство с ними не обещало ничего особенного, зато попутчиками они, по-видимому, были хорошими и веселыми.

Парни услышали К., но только кивнули в ответ и тут же ушли.

К. все еще стоял в снегу, ему совсем не хотелось выдергивать ноги, чтобы погружать их в снег еще глубже. Кожевник и его приятель, довольные тем, что выпроводили К., протиснулись, то и дело оглядываясь, через все еще открытую узкую дверь в дом, и К. остался наедине с цепким снегом. «Приди я сюда не по делу, – подумал он, – а просто так, мог бы легко впасть в отчаяние».

Тут в хибаре по левую руку открылось крохотное оконце. Пока оно было закрыто, выглядело темно-синим, потому что в стекле отражался снег. Окно было настолько маленьким, что лицо выглянувшего в него человека не помещалось в проеме целиком, видны были только карие глаза немолодого мужчины.

– Вон он стоит, – послышался робкий женский голос.

– Это землемер, – ответил мужчина, после чего сам подошел к окну и спросил – не то чтобы грубо, но так, как если бы ему требовалось убедиться, что около дома все в порядке: – Вы что там делаете?

– Жду попутных саней.

– Сюда сани не заезжают. Здесь вообще никто не ездит.

– Но ведь это улица, ведущая к замку.

– И все равно, и все равно, – ответил мужчина с нотками, не допускающими возражений, – здесь нет проезда.

Оба замолчали. Очевидно, мужчина все еще раздумывал, потому что не закрывал окно, из которого валил пар.

– Плохая дорога, – сказал К., чтобы помочь ему.

– Да уж, – только и ответил тот, а через некоторое время предложил: – Если хотите, я отвезу вас на своих санях.

– Ой, прошу вас, – обрадовался К. – Сколько вы хотите?

– Нисколько.

Ответ крайне удивил К.

– Вы как-никак землемер, – объяснил мужчина, – следовательно, имеете отношение к замку. Куда вам?

– В замок, – быстро ответил К.

– Туда я не поеду, – отрезал мужчина.

– Я ведь имею отношение к замку, – напомнил К. фразу мужчины.

– Возможно, – уклончиво ответил тот.

– Ну, тогда отвезите меня в трактир.

– Идет. Подождите, сейчас выведу сани.

Происходящее говорило не столько о желании угодить, сколько о своекорыстном, пугливом, мелочном стремлении отделаться от К. любой ценой.

Дворовые ворота открылись, и на улицу выехали маленькие сани для легкой поклажи, совершенно плоские, без какого-либо сиденья, влекомые тщедушной лошаденкой. За санями шел мужчина, сутулый, слабый, припадающий на одну ногу, с худым, покрасневшим, простуженным лицом, выглядевшим уменьшенным из-за обернутого вокруг головы шерстяного шарфа. Этот человек был явно болен и поднялся с постели исключительно для того, чтобы избавиться от К. На замечание по этому поводу он, однако, лишь махнул рукой. К. удалось узнать, что возничего зовут Герштекер и неудобные сани он взял потому, что они уже были запряжены, а выводить другие было бы слишком долго.

– Садитесь, – пригласил возница, ткнув кнутом в сани.

– Я сяду рядом с вами, – сказал К.

– Я пешком.

– Почему?

– Пешком, – повторил Герштекер и так затрясся в припадке кашля, что ему пришлось, стоя по колено в снегу, схватиться за край саней. К. молча сел в сани. Кашель мало-помалу утих, и они двинулись в путь.

Замок на горе, подозрительно темный, куда К. чаял попасть еще сегодня, опять отдалялся от него. Как будто он хотел послать К. на прощание, до следующей попытки встретиться, некий знак, вдруг послышался колокольный звон, окрыленно-радостный, но с примесью страдания; от этого звука тревожно застучало сердце, словно исполнение того, к чему неуверенно стремился К., таило в себе угрозу. Большой колокол вскоре умолк, вместо него зазвучал слабый, монотонный перезвон маленького колокола, то ли наверху в замке, то ли в деревне. Этот звук лучше подходил к медленному темпу езды и внешности жалкого, но неуступчивого возницы.

– Эй ты! – вдруг воскликнул К. Они подъезжали к церкви, трактир был уже недалеко, и он немного осмелел. – Я очень удивлен, что ты решился везти меня на свою ответственность. Тебе такое позволено?

Герштекер не озаботился ответом и продолжал спокойно идти рядом с лошаденкой.

– Эй! – К. сгреб с саней пригоршню снега и угодил снежком прямо в ухо возницы. На этот раз Герштекер остановился и обернулся. Сани по инерции еще немного проехали вперед, и К., наконец, рассмотрел поближе сутулую, словно измученную жизнью фигуру, красное узкое лицо с неодинаковыми щеками – одна была гладкая, другая провалившаяся, открытый, настороженный рот, в котором торчали редкие остатки зубов, и уже с состраданием повторил вопрос, только что заданный со зла: не накажут ли возницу за то, что он подвез К.?

– Чего тебе надо? – не понял вопроса возница и, не дожидаясь объяснений, цокнул лошади языком. Сани поползли дальше.

Вторая глава

Когда они – К. узнал это место по повороту дороги – почти доехали до трактира, как ни странно, полностью стемнело. Неужели он пробыл на улице так долго? По его расчетам, прошел всего час, от силы два, он покинул трактир утром, даже не проголодался, совсем еще недавно было светло, и вдруг такая темнотища. «Зимой дни коротки, очень коротки», – мысленно утешил он себя, слез с саней и пошел к трактиру.

Хозяин заведения встречал его на верхней ступеньке крыльца – что было приятно видеть – и светил на дорогу, подняв фонарь над головой. К. остановился, вспомнив о вознице, из темноты послышался кашель. Ага, он тут. Ну ничего, они еще увидятся. И только поравнявшись со смиренно поздоровавшимся трактирщиком, К. заметил двух человек, стоящих по обе стороны двери. Он взял фонарь из рук хозяина и посветил. Это были те самые парни, с кем он встретился по дороге, отзывавшиеся на имена Артур и Иеремия. Оба отсалютовали ему. Вспомнив счастливые деньки на военной службе, К. рассмеялся.

– Вы кто такие? – спросил он, посмотрев сначала на одного, потом на другого.

– Ваши помощники, – ответили они.

– Это ваши помощники, – тихо подтвердил трактирщик.

– Как? – удивился К. – Разве вы мои старые помощники, за кем я посылал и кого жду?

Оба ответили «да».

– Ну хорошо, – помедлив, сказал К. – Хорошо, что вы приехали. Кстати, – добавил он, подумав, – вы сильно запоздали, это никуда не годится.

– Дорога неблизкая, – пожал плечами один.

– Неблизкая, – согласился К., – однако, когда я вас встретил, вы шли из замка.

– Да, – признали они без каких-либо объяснений.

– А где ваш инструмент? – спросил К.

– У нас его нет, – сказали они.

– Приборы, что я оставил с вами, – напомнил К.

– У нас их нет, – повторили помощники.

– Ах, что за народ! – воскликнул К. – Вы хоть что-то смыслите в землемерной науке?

– Нет.

– Но если вы мои бывшие помощники, то должны знать дело, – сказал К. и втолкнул их в дом.

Потом все трое молча сидели в трактире и пили пиво за маленьким столиком, К. – в середине, Артур и Иеремия – слева и справа от него. Еще один стол, как и вчера вечером, занимали крестьяне.

– Загадали вы мне загадку, – произнес К., сравнивая в который раз лица помощников. – Как мне определять, кто из вас кто? Вы отличаетесь только именами, а в остальном… – он запнулся, но не смог удержаться, – похожи друг на друга, как два аспида.

Помощники улыбнулись.

– Обычно нас не путают, – сказали они оправдывающимся тоном.

– Охотно верю, – ответил К. – Я и сам был тому свидетелем. Однако я привык на все смотреть своими глазами, а мои глаза вас, увы, не различают. Отныне я буду относиться к вам как к одному человеку и обоих звать Артуром, ведь одного из вас так и зовут. Не тебя ли? – спросил К. одного из них.

– Нет. Меня зовут Иеремия.

– Без разницы. Буду вас обоих называть Артурами. Если я куда пошлю одного Артура, идите оба, если дам работу одному, выполняйте ее вдвоем. Правда, в этом есть большой недостаток – вам нельзя поручить работу по отдельности, зато есть и преимущество: за все, что бы я ни поручил, вы отвечаете сообща. Как вы будете делить работу между собой, меня не волнует, сваливать вину друг на друга я не позволю, отныне вы для меня один человек.

Немного подумав, помощники сказали:

– Это было бы нам весьма неприятно.

– Ясное дело, что вам неприятно, но я так решил.

К. давно приметил, что один из крестьян отирается возле их стола. Наконец крестьянин набрался храбрости, подошел к одному из помощников и хотел что-то шепнуть ему на ухо.

– Извините-ка! – К. хлопнул ладонью по столу и вскочил. – Это мои помощники, у нас здесь совещание. Вам никто не давал права вмешиваться.

– Простите, простите, – испугался крестьянин и попятился к своей компании.

– И зарубите себе на носу, – снова сев, продолжал К. – Вы не должны ни с кем вступать в разговоры без моего разрешения. Я здесь чужой, и если вы действительно мои бывшие помощники, то и вы здесь чужие. Мы трое чужаков, поэтому должны держаться вместе. Давайте пожмем друг другу руки.

Оба помощника с услужливой поспешностью протянули ладони.

– Не жмите так сильно. Приказ я все равно не отменю. А сейчас я иду спать, что и вам советую. Один рабочий день мы уже профукали, поэтому завтра начинаем работу с утра пораньше. Вы должны найти сани для поездки в замок и ждать с ними у трактира в шесть утра.

– Хорошо, – ответил один.

– Говоришь «хорошо», а ведь знаешь, что это невозможно сделать, – одернул его другой.

– Тихо! – приказал К. – Вы, похоже, решили, что между вами есть разница.

Но тут и первый согласился:

– Он прав, чужих без разрешения в замок не пускают.

– А к кому обращаются за разрешением?

– Не знаю. Может быть, к кастеляну.

– Тогда давайте спросим разрешение по телефону. Немедленно звоните кастеляну! Оба!

Помощники бросились к аппарату набирать номер – а как при этом толкались! Внешне они были старательны до комизма, спросили, можно ли К. завтра приехать в замок. Громкое «нет!» в трубке К. услышал даже со своего места за столом. Тут же последовало продолжение: «Ни завтра, ни в другой день».

– Я сам позвоню, – объявил К., поднявшись.

Если до этого присутствующие за исключением инцидента с крестьянином проявляли к К. и его помощникам мало интереса, то последнее его восклицание вызвало всеобщий ажиотаж. Все вскочили с мест одновременно с К. и, как трактирщик ни пытался их оттеснить, обступили аппарат плотным полукольцом. Среди зевак преобладало мнение, что К. вообще не удостоят ответа. Ему пришлось попросить их вести себя потише и держать свои соображения при себе.

Из трубки послышался странный гул, какого К. никогда прежде не слышал во время телефонных звонков. Как будто одновременно тянуло одну ноту бесконечное множество детей. Да и не гул это был, а пение далеких, страшно далеких голосов, и голоса эти непостижимым образом сливались в один высокий и мощный тон, бьющий прямо в барабанную перепонку, да так, словно от него требовалось проникнуть не в бедное ухо, а намного глубже. К. слушал, ничего не говоря, только оперся левой рукой на подставку телефона. Он простоял так неизвестно сколько времени, пока его не дернул за рукав хозяин, чтобы сообщить о прибытии посыльного.

– Уйди! – не сдержавшись, крикнул К., очевидно, прямо в трубку, потому что ему тут же кто-то ответил.

– Освальд слушает, кто там? – произнес строгий, высокомерный голос с небольшим речевым дефектом, который, как показалось К., говорящий и пытался компенсировать за счет излишней строгости. К. не решился назвать свое имя, против телефона он был безоружен, абонент мог в любой момент на него наорать и бросить трубку, оборвав немаловажный канал общения. Из-за медлительности К. Освальд начал терять терпение.

– Кто там? – повторил он и добавил: – Я бы попросил не звонить так часто, последний звонок был всего минуту назад.

К. не отреагировал на это замечание и, быстро приняв решение, заговорил:

– Говорит помощник господина землемера.

– Какой еще помощник? Какого еще господина? Какого еще землемера?

К. вспомнил вчерашний телефонный звонок.

– Спросите у Фрица.

Как ни странно, уловка помогла. Однако еще больше К. поразило, как слаженно работала служба в замке, потому что ему ответили:

– Я уже знаю. Вечно этот землемер. Да-да. Дальше что? Какой такой помощник?

– Йозеф, – сказал К. Его немного раздражал ропот крестьян за спиной – им, очевидно, не понравилось, что он представился чужим именем. Впрочем, сейчас ему было не до них, телефонный разговор полностью занимал все его внимание.

– Йозеф? – переспросили в трубке. – Помощников зовут… – Возникла небольшая пауза, вероятно, говорящий уточнял имена у кого-то еще. – …Артур и Иеремия.

– Это новые помощники, – сказал К.

– Нет, старые.

– Новые-новые, это я старый. Я сегодня догнал господина землемера.

– Неправда! – рявкнули в трубке.

– Тогда кто же я, по-вашему? – спросил К. с прежним спокойствием.

Через некоторое время тот же голос с тем же дефектом речи и в то же время изменившийся, став более низким и уважительным, ответил:

– Да, ты старый помощник.

К., прислушиваясь к новому звуку голоса, чуть не пропустил вопрос:

– И чего же ты хочешь?

Больше всего К. хотелось немедленно бросить трубку. Ничего хорошего от продолжения разговора он не ждал и все же против воли быстро спросил:

– Когда моему хозяину можно будет приехать в замок?

– Никогда, – последовал ответ.

– Хорошо, – сказал К. и повесил трубку.

Крестьяне окружили его почти вплотную. Помощники, искоса поглядывая на К., пытались их сдерживать. Похоже, помощники всего лишь ломали комедию, да и зеваки, удовлетворившись результатом разговора, уже ослабили напор. Но тут сзади в толпу быстрым шагом врезался какой-то мужчина. Он поклонился К. и вручил ему письмо. Держа письмо в руке, К. взглянул на гонца, который на данный момент показался ему интереснее. Между ним и помощниками существовало большое сходство: он был так же строен, как они, так же аккуратно одет, двигался с такой же ловкостью и прытью, и в то же время его нельзя было с ними спутать. Вот кого бы взять в помощники! Гонец немного напоминал женщину с грудным ребенком, которую К. видел в доме кожевника. Одет почти во все белое, одежда зимняя, как у всех, тонкостью и нарядностью напоминала атлас. Лицо светлое и открытое, большущие глаза. Невероятно бодрящая улыбка. Посланец потер рукой лицо, словно желая ее стереть, но у него ничего не вышло.

– Ты кто? – спросил К.

– Меня зовут Варнава. Я посыльный.

Губы юноши открывались и закрывались с мужской твердостью и в то же время с детской мягкостью.

– Тебе здесь нравится? – спросил К., обведя рукой крестьян, которые все еще не потеряли к нему интерес и глазели, раскатав толстые губы и разинув рты, со страдальческими лицами – их головы имели приплюснутую форму, как будто кто-то трахнул по ним сверху, да так, что боль от удара навсегда застыла в чертах лица, – в тоже время они то и дело отвлекались, потому что их взгляд начинал блуждать и на обратном пути застревал на каком-нибудь никчемном предмете. К. указал также на помощников, стоявших обнявшись, щека к щеке, и то ли подобострастно, то ли насмешливо улыбавшихся, включая в свой жест всех вместе, словно представлял свою навязанную особыми обстоятельствами свиту и при этом выражал надежду – в чем и заключалась доверительность жеста, – что Варнава отныне всегда должен выделять его среди остальных. Варнава же по простоте душевной – это было заметно – не уловил смысла вопроса, пропустил его мимо ушей – так вышколенный слуга не реагирует на риторические реплики хозяина – и лишь, повинуясь жесту спрашивающего, глянул по сторонам, помахал рукой знакомым крестьянам, перекинулся парой слов с помощниками. Все это непринужденно и с независимым видом, без какого-либо панибратства. К., не посрамленный осечкой, вернулся к письму и вскрыл его. В нем говорилось следующее:

«Многоуважаемый сударь! Как вам известно, вы приняты на графскую службу. Вашим ближайшим начальником назначен староста деревенской общины. Он сообщит вам все подробности вашей работы и условия оплаты, отчитываться вы будете опять же перед ним. Однако я тоже буду за вами присматривать. Варнава, передавший это письмо, будет время от времени справляться о ваших пожеланиях и передавать их мне. Вы увидите, что я всегда готов угождать вам по мере возможности. Для меня очень важно, чтобы мои работники были довольны».

Подпись была неразборчива, но к ней имелось дополнение: «Начальник канцелярии Х».

– Жди здесь! – сказал К. поклонившемуся Варнаве и попросил трактирщика выделить комнату, где можно без помех поразмыслить над письмом. Тут он вспомнил, что Варнава при всей симпатии, которую он вызывал, всего лишь посыльный, и заказал ему пива. К. проследил, как тот отнесется к угощению. Варнава принял бокал с благодарностью и тут же жадно припал к нему. К. пошел за хозяином. В маленьком доме для К. нашлась лишь чердачная каморка, но даже это вызвало затруднения, потому что двух занимавших ее служанок пришлось переселять в другое место. Выдворением служанок в общем-то все и ограничилось, на кровати не было никакого постельного белья – только пара валиков да попона, которой служанки укрывались прошлой ночью. На стенах – картинки святых и фотографии солдат. Комнату даже не проветрили. Очевидно, надеялись, что постоялец здесь долго не задержится, и потому даже не пытались ему угодить. К. тем не менее остался доволен, завернулся в попону, сел к столу и при свете свечи принялся перечитывать письмо.

Оно не придерживалось единого стиля, в некоторых местах к его получателю обращались как к свободному человеку, считались с его волей, такими были начало письма и пассаж о выполнении его пожеланий, однако в других местах открыто или завуалированно относились к нему как к пешке, едва достойной внимания начальника канцелярии, вынужденного за этой пешкой еще и «присматривать», управлять назначили деревенского старосту, перед кем к тому же требовалось отчитываться, так что единственным равным К. по рангу был разве что деревенский полицейский. Все это несомненно выглядело несуразно, причем противоречия настолько бросались в глаза, что, вероятно, были не случайны. Ибо нелепая мысль о том, что в подобную инстанцию могла прокрасться нерешительность, вряд ли кому-либо пришла бы в голову. К. скорее узрел в письме откровенно предложенный выбор: как истолковать предписанное, решай сам – хочешь, будь реальным деревенским работником с якобы особой, но на самом деле фиктивной связью с замком, а хочешь, будь фиктивным деревенским работником, чьи трудовые отношения полностью определяются сообщениями, которые будет доставлять Варнава.

К. не стал медлить с выбором; он не стал бы колебаться, даже если бы до сих пор ничего не произошло. Он мог чего-то добиться от замка только в роли деревенского работника, находясь подальше от компании господ; деревенские пока еще глядели на него с недоверием, но когда он будет для них если не другом, то хотя бы односельчанином и перестанет отличаться от Герштекера и Лаземана, они разговорятся. Причем произойти это должно как можно быстрее, все только от этого и зависит, вот тогда-то перед ним разом откроются все пути, которые, положись он на милость господ из замка, остались бы закрыты, а то и неразличимы. Конечно, опасность тоже была, письмо достаточно ее подчеркивало, словно злорадно намекая, что от нее никуда не уйти. Опасность таилась в самом статусе работника. Служба, начальник, работа, условия оплаты, подотчетность, работники – письмо буквально кишело этими понятиями, и даже когда разговор заходил о чем-то другом, личном, он велся в той же плоскости. Если К. желал стать работником – пожалуйста, но тогда уж всерьез, без каких-либо шуток, без малейшей перспективы отвертеться. К. понимал, что ему не грозят принуждением, принуждения он как раз не боялся, по крайней мере здесь; его тревожила власть удручающей среды, власть привычки терпеть разочарования, власть подспудного влияния каждого мгновения. Эта власть всегда его пугала, но на борьбу с такой угрозой стоило пойти. В конце концов, письмо не скрывало, что до борьбы дело дойдет только в том случае, если К. отважится ее затеять; сказано это было так тонко, что лишь человек с неспокойной совестью – не с нечистой, а с неспокойной – мог это заметить, причем тонкость заключалась в трех словах «как вам известно», связанных с приемом на службу. К. доложил о своем прибытии и с этого момента, как и говорилось в письме, естественно, знал, что принят.

К. снял со стены одну из картинок и приколол письмо на гвоздь. В этой комнатке ему жить, так что пусть письмо здесь же и висит.

После этого он спустился в зал. Варнава сидел с помощниками за одним столиком.

– А-а, вот ты где, – сказал К. безо всякого повода, просто потому что был рад снова видеть Варнаву. Тот немедленно вскочил с места. Как только К. вошел, крестьяне тоже встали, норовя окружить его, – успели, видать, взять в привычку постоянно за ним ходить.

– Да что вам от меня надо? – воскликнул К.

Крестьяне не обиделись и степенно вернулись на свои места. Один загадочно улыбнувшись, отчего остальные тоже заулыбались, на ходу бросил: «С вами всегда что-нибудь новое услышишь» и облизал губы, словно новое было каким-то лакомством. К. не стал искать примирения – больше будут уважать, но едва он сел рядом с Варнавой, как почувствовал затылком чье-то дыхание. Это крестьянин потянулся за солонкой. К. от возмущения затопал ногами, и тот убежал, не доведя начатое до конца. На К. действительно нетрудно было найти управу, достаточно было, к примеру, натравить на него мужичье. Назойливое внимание одних казалось ему хуже замкнутости других, хотя и назойливые были замкнуты не меньше, – сядь он за их стол, они бы точно встали и ушли. От желания дать им выволочку его удерживало лишь присутствие Варнавы. К. на всякий случай еще раз угрожающе обернулся – крестьяне сидели и смотрели в его сторону. То, как они сидели – каждый сам по себе, ни с кем не разговаривая, без какой-либо видимой связи друг с другом, похожие только тем, что все одинаково пялились на него, навело его на мысль, что преследовали они его вовсе не со зла. Может быть, они действительно чего-то от него хотели и не могли толком выразить, чего именно, а если дело не в этом, то, возможно, в пропитавшем все заведение детском простодушии. Разве не простодушна фигура трактирщика – застыл на месте, держит обеими руками кружку пива, которую кому-то нес, таращится на К. и даже не слышит окрика супруги, высунувшейся из раздаточного окошка?

Успокоившись, К. обратился к Варнаве. Помощников он охотно куда-нибудь отправил бы, но не находил подходящего повода. Впрочем, все они уткнули носы в свое пиво.

– Я прочитал письмо, – начал К. – Ты знаешь, что в нем написано?

– Нет, – ответил Варнава. Его взгляд был выразительнее слов. Возможно, К. ошибался в отношении посыльного в лучшую сторону, как ошибался в худшую с крестьянами, настолько хорошо он чувствовал в себя присутствии Варнавы.

– О тебе в письме тоже говорится. Тебе предписывается передавать сообщения от меня начальнику канцелярии и обратно, поэтому я и подумал, что ты знаком с его содержанием.

– Мне всего лишь поручили передать письмо, подождать, когда его прочтут, и доставить, если ты сочтешь нужным, твой устный или письменный ответ.

– Хорошо. Писать ни к чему, передай на словах господину начальнику канцелярии… как его, кстати, зовут? Я не разобрал подпись.

– Кламм.

– Передай господину Кламму мою благодарность за прием и за особую любезность, которую я как человек, ничем здесь себя пока не проявивший, весьма высоко ценю. Я буду всецело вести себя сообразно его намерениям. На сегодняшний день особых пожеланий у меня нет.

Варнава внимательно выслушал ответ К. и попросил позволить ему повторить его. Получив разрешение, он пересказал услышанное слово в слово, после чего поднялся, чтобы попрощаться.

К. все время пытливо рассматривал лицо Варнавы и напоследок сделал это еще раз. Посыльный был одинакового с ним роста, и все же казалось, что он смотрит на К. сверху вниз, правда, с покорным видом. Невозможно было вообразить, чтобы этот человек кого-нибудь упрекнул. Да, он был всего лишь гонцом и не знал содержания доставляемых писем, однако его взгляд, улыбка, походка сами по себе что-то сообщали, пусть даже помимо его ведома. К. протянул ему руку, отчего курьер немного опешил – он собирался всего лишь поклониться.

Сразу же после того, как он ушел, – прежде чем открыть дверь, Варнава привалился к ней плечом и быстро обвел взглядом комнату, ни на ком конкретно не задерживаясь, – К. объявил помощникам:

– Сейчас я принесу из комнаты свои записи, и мы обсудим новое задание.

Помощники вскочили в готовности следовать за начальником.

– Оставайтесь здесь! – скомандовал К.

Они все еще порывались идти с ним.

К. пришлось повторить приказ еще строже. В прихожей Варнавы уже не было. А ведь он вышел только что. Перед домом – на улице снова пошел снег – К. его тоже не увидел. Он позвал: «Варнава!» Никакого ответа. Может, гонец еще в трактире? Где ему иначе быть? К. во все горло выкрикнул имя посыльного. Крик эхом прогремел в ночи. Издалека донесся едва слышный ответ. Вот как далеко он успел уйти. К. позвал Варнаву назад и сам двинулся навстречу. С того места, где они встретились, трактира уже не было видно.

– Варнава, – сказал К., тщетно пытаясь унять дрожь в голосе, – я хотел еще кое-что тебе сказать. Я тут подумал и решил, что мне было бы не очень удобно ждать, когда ты в очередной раз появишься, если мне что-то будет нужно от замка. Не поймай я тебя сейчас – ты как на крыльях летаешь, я думал, что ты еще в трактире, – кто знает, сколько бы пришлось ждать твоего очередного появления.

– Ты можешь попросить начальника канцелярии, чтобы он присылал меня в установленное тобой время.

– Этого тоже недостаточно. Возможно, мне целый год нечего будет сообщить, а через четверть часа после твоего ухода появится какое-нибудь неотложное дело.

– Доложить начальнику, чтобы он держал с тобой связь другим способом, не через меня?

– Нет-нет, я совсем другое имел в виду. Это просто к слову пришлось, потому что мне повезло тебя перехватить.

– Хочешь вернуться в трактир и дать мне новое задание? – предположил Варнава и тут же шагнул в темноту.

– Возвращаться ни к чему, Варнава. Я лучше с тобой немного прогуляюсь.

– Почему ты не хочешь идти в трактир?

– Мне там люди мешают. Ты сам видел, какие крестьяне назойливые.

– Можно подняться в твою комнату.

– Это комната прислуги, там грязно и убого. Я хотел с тобой погулять как раз, чтобы в ней не сидеть. Только возьми меня, – продолжал К., справившись, наконец, с нерешительностью, – на прицеп, сам-то ты точно не оступишься.

И первым взял Варнаву под руку. В темноте К. не видел его лица, фигура расплывалась, К. до этого уже несколько раз тщетно пытался поймать руку посыльного.

Варнава уступил, и они стали удаляться от трактира. К. быстро почувствовал, что, несмотря на величайшие усилия, не поспевает за быстром шагом Варнавы, сковывает его свободу действий и что в обычных обстоятельствах такая мелочь сразу бы все испортила, особенно в переулках с сугробами, в которых К. чуть не утонул утром и откуда его пришлось бы теперь вытаскивать Варнаве. Сейчас, однако, он гнал от себя подобные сомнения, вдобавок его утешало молчание Варнавы. Раз ничего не говорит, значит, и для Варнавы главное – вместе двигаться к общей цели.

Они продолжали путь, хотя куда он вел, К. не знал. Все вокруг было чужое; он даже не мог сообразить, прошли они мимо церкви или нет. Из-за усилий, которых требовала ходьба, К. не удавалось упорядочить мысли. Они путались, вместо того чтобы сосредоточиться на чем-то одном. Он то и дело думал о родных местах, вспоминал их. Там тоже на главной площади стояла церковь со старым кладбищем, окруженным высокой стеной. Редкому мальчишке удавалось взобраться на эту стену; ни одна попытка К. не увенчалась успехом. Детворой двигало не любопытство – кладбище давно перестало быть для них загадкой. Дети не раз заходили туда через маленькую решетчатую калитку, зато стена, гладкая и высокая, привлекала их своей неприступностью. Однажды утром – тихая, безлюдная площадь купалась в солнечном свете, ни прежде, ни потом К. ее такой не видел – вдруг всё на удивление легко получилось, причем в том месте, где он уже не раз терпел неудачу. Держа в зубах флажок, К. взобрался наверх с первого же наскока. Осыпаясь, полетела вниз каменная крошка, но он уже сидел верхом на стене. К. воткнул флажок, ветер расправил маленькое полотнище, К. посмотрел вокруг и обернулся на кладбище с просевшими крестами. В эту минуту во всем мире не было никого выше его. Но тут откуда ни возьмись появился школьный учитель, его сердитый взгляд заставил К. слезть со стены. Спрыгнув, К. ударился коленкой и с трудом доковылял до дома, но стену он все-таки покорил. Тогда казалось, что ощущение триумфа еще долго будет служить ему опорой в жизни, – мысль не такая уж глупая, потому что много лет спустя оно помогало ему идти сквозь ночь и снегопад под руку с Варнавой.

Посыльный практически тащил его за собой, однако молчания ни один из них не нарушил. Насколько можно было судить по состоянию дороги, они все еще шли по главной улице и ни в какие переулки не сворачивали. К. мысленно поклялся не пасовать перед трудностью пути и тревогой о том, как будет возвращаться. Чтобы двигаться, пока тебя тащат, сил, пожалуй, должно хватить. Ведь дорога не может длиться бесконечно? Днем ему казалось, что до замка рукой подать, да и посыльный должен знать самый короткий путь.

Варнава неожиданно остановился. Где они? Или дальше нет дороги? Не бросит ли его Варнава? Нет, такой фокус у него не пройдет. К. вцепился в руку спутника до боли в пальцах. А может, случилось невероятное, и они уже в замке или перед его воротами? В гору они, насколько он помнил, не поднимались. А что, если Варнава шел другой дорогой, с плавным подъемом?

– Где мы? – тихо спросил К., скорее сам себя, чем Варнаву.

– Дома, – так же тихо ответил тот.

– Дома?

– Здесь будь внимательнее, господин, не поскользнись на спуске.

– На спуске?

– Всего пара шагов, – добавил Варнава и тут же постучал в дверь.

Им открыла девушка. Они стояли на пороге большой комнаты почти в полной темноте, единственная крохотная лампада мерцала над столом в глубине дома.

– Кого ты привел, Варнава? – спросила девушка.

– Землемера.

– К нам пришел землемер, – громко повторила девушка в комнату. Из-за стола вышли старик со старухой и еще одна девушка. Они поздоровались, Варнава всех представил – своих родителей и сестер Ольгу и Амалию. У К. не было сил толком их рассмотреть. Ему помогли снять мокрое от снега пальто и усадили к печке сушиться. К. не противился.

Выходит, они пришли не в замок, а домой к Варнаве. Но почему?

К. отвел Варнаву в сторону и спросил:

– Почему ты пошел домой? Или вы живете на территории замка?

– На территории замка? – недоуменно переспросил Варнава.

– Варнава, ведь ты собирался идти в замок.

– Нет, господин. Я хотел вернуться домой. В замок я пойду только утром, я никогда не остаюсь там на ночь.

– Вот как. Говоришь, не в замок собирался, а сюда? – Улыбка посыльного как будто поблекла, и сам он тоже съежился. – А почему мне не сказал?

– Ты меня не спрашивал, господин. Ты всего лишь хотел дать мне новое задание, только не в трактире и не у себя в комнате, вот я и подумал – почему бы не передать его в спокойной обстановке, у моих родителей? Они тотчас выйдут, только прикажи. К тому же, если наш дом тебе нравится, можешь заночевать у нас. Или я что-то сделал не так?

К. не нашелся что ответить. Оказывается, это – обычное недоразумение, глупое, окаянное недоразумение, и К. сам в него вляпался. Обманулся роскошным видом ладной, атласной куртки, которую Варнава как раз расстегивал и под которой обнаружилась грубая, грязно-серая рубаха в заплатах, обтягивающая мощную костлявую грудь батрака. Все окружение было под стать Варнаве, а то и похлеще: дряхлый, страдающий подагрой отец, передвигавшийся не столько на шаркающих, негнущихся ногах, сколько на ощупь, мать со сложенными на груди руками, из-за своей тучности семенящая маленькими шажками. Оба, и отец, и мать, покинули свой угол и двинулись навстречу К., едва он появился на пороге, но до сих пор не закончили путь. Сестры, две блондинки, похожие друг на друга и на Варнаву, только с более грубыми лицами, рослые, крепкие девахи, окружили гостя и, похоже, ждали от него какого-нибудь доброго слова. Ему, однако, нечего было сказать. Раньше он думал, что в деревне каждый обитатель имеет для него определенное значение, и, вероятно, не ошибался, но эти люди не вызывали у него никакого интереса. Будь К. в состоянии сам одолеть обратную дорогу до трактира, он не задержался бы здесь ни на минуту. Возможность идти в замок поутру вместе с Варнавой его не прельщала. Еще сегодня вечером он был готов явиться туда безо всякого приглашения, ведомый Варнавой, но тем Варнавой, каким он его до сих пор воображал, – самым близким к нему человеком, ближе всех, кого он здесь повстречал, и связанным с замком намного теснее, чем позволял предположить его скромный чин. Однако идти в замок среди бела дня под ручку с выходцем из семейки, которой полностью принадлежал Варнава и с которой сейчас сидел за одним столом, с человеком, кому не позволяется ночевать в замке, совершенно невозможно, такая затея смехотворно безнадежна.

К. уселся на скамью под окном, твердо решив провести на ней всю ночь и не пользоваться услугами семейства Варнавы. Люди из деревни, которые его прогоняли или шарахались от него, выглядели в его глазах меньшим злом, потому что, в сущности, предоставляли его самому себе, помогали собраться с силами, а вот лжепомощники, что, выдавая себя за другого, тащат в свою семью, лишь сбивали его с пути и, желая того или нет, вынуждали его расходовать силы впустую. К. не обратил внимания на приглашение из-за стола и остался сидеть на скамье с опущенной головой.

Тогда Ольга, более мягкая характером из двух сестер и не лишенная девичьей застенчивости, сама подошла к К. и пригласила его отужинать. Хлеб с салом уже на столе, за пивом она еще сбегает.

– Куда? – спросил К.

– В трактир.

К. такая возможность устраивала. Он попросил девушку вместо того, чтобы ходить за пивом, проводить его до трактира – там его якобы ждали важные дела. Выяснилось, что Ольга собиралась идти не в тот трактир, где остановился К., а в гостиницу «Господский двор». К. все-таки упросил девушку взять его с собой, рассчитывая, что сможет там переночевать. Он по-любому предпочел бы гостиницу самой мягкой постели в доме Варнавы. Ольга ответила не сразу и сначала оглянулась на сидящих за столом. Ее брат поднялся, с готовностью кивнул и сказал:

– Если господину так угодно.

К. чуть не отменил просьбу – разве мог Варнава дать путный совет? Но когда все принялись обсуждать, стоит ли отпускать К., и высказывать сомнения, он тем более решительно настоял, чтобы идти с Ольгой, даже не пытаясь придумать убедительную отговорку. Пусть эта семейка принимает его таким, как есть, он не стыдился своего поведения. Его лишь немного смущала Амалия с ее тяжелым, неподвижным и туповатым взглядом.

На непродолжительном пути в гостиницу – К. взял Ольгу под руку, ему пришлось позволить ей тащить себя по снегу почти так же, как раньше ее брату, – девушка рассказала, что заведение обслуживало господ из замка; когда у них бывали дела в деревне, они в гостинице ужинали, а иногда и ночевали. Ольга говорила с ним тихо, почти заговорщицки, К. нравилось гулять с ней не меньше, чем с ее братом. Он гнал от себя благодушие, но оно не проходило.

Гостиница своим внешним видом напоминала трактир, где остановился К. Деревня не отличалась разнообразием, однако мелкие различия сразу бросались в глаза: крыльцо с перилами, изящный фонарь над дверью. Когда они вошли, над головой колыхнулось полотнище – флаг с графским гербом. В коридоре они столкнулись с хозяином, очевидно, делавшим обход, он маленькими глазками мимоходом глянул на К. и то ли с хитрым прищуром, то ли спросонья сказал:

– Господину землемеру дозволяется пройти только до буфета.

– Вестимо дело, – ответила Ольга, немедленно взяв спутника под свою опеку, – он со мной, мы только туда и обратно.

Однако К. вместо благодарности отцепился от спутницы и отвел хозяина в сторону. Ольга тем временем нетерпеливо ждала в конце прихожей.

– Я хотел бы здесь переночевать, – сказал он.

– Увы, это совершенно невозможно. Вы, очевидно, не в курсе. Это заведение предназначено исключительно для господ из замка.

– Правила правилами, но уж где-нибудь в уголке место точно найдется.

– Я бы охотно пошел вам навстречу, однако помимо строгости правил, о которых вы судите с легкостью постороннего, ваше желание неисполнимо еще и потому, что господа чрезвычайно щепетильны. Я убежден, что они не готовы, по крайней мере без должной подготовки, примириться с видом чужака. Если я позволю вам остаться здесь на ночь и господа случайно – а от них всегда жди случайностей – вас обнаружат, пропаду не только я, но и вы тоже.

Высокий, застегнутый на все пуговицы хозяин гостиницы, стоявший, опершись одной рукой о стену, а другую уткнув в бок, скрестив ноги и немного наклонившись к К., говорил доверительным тоном и совершенно не напоминал деревенского жителя, пусть даже его темное платье выглядело скорее как праздничный наряд крестьянина.

– Я вам охотно верю и не оспариваю важности правил, даже если я неловко о них отозвался. Хочу лишь обратить ваше внимание на один момент: у меня есть солидные связи в замке, и со временем они станут еще солиднее. Они оградят вас от любого риска, связанного с моей ночевкой, и гарантируют мою способность в полной мере отблагодарить вас за эту небольшую услугу.

– Я знаю, – сказал хозяин и повторил еще раз: – Я знаю.

Тут бы К. и проявить настойчивость, однако односложность ответа выбила его из колеи, и он лишь спросил:

– И много ли господ из замка ночуют сегодня вечером?

– С этим удачно вышло, – сказал хозяин почти с намеком на приглашение. – Сейчас у нас гостит всего один господин.

К. не осмеливался давить и в то же время чувствовал, что хозяин почти сдался, а потому спросил, как зовут постояльца.

– Кламм, – небрежно бросил хозяин и повернулся к жене, которая подбежала, шурша подолом подозрительно заношенного, старомодного, в бесчисленных рюшах и складках, некогда ладного городского платья. Господин начальник канцелярии чего-то изволил желать и послал ее за мужем. Прежде чем уйти, хозяин еще раз обратился к К., как будто решающее слово оставалось именно за ним. К., в свою очередь, растерялся; он никак не ожидал, что его начальник окажется в таком месте. Сам не зная, как это объяснить, К. не чувствовал такую же свободу действий в отношении Кламма, какую прежде ощущал в отношении замка. Хотя попасть на глаза Кламму он не боялся, по крайней мере не в том смысле, в каком этого боялся хозяин гостиницы, такая встреча вызвала бы мучительную неловкость – все равно что легкомысленно обидеть человека, которому ты чем-то обязан. При этом К. тяготило сознание, что подобные рассуждения сами по себе есть, как он и опасался, следствие статуса подчиненного, наемного работника, и что даже сейчас, полностью все сознавая, он никак не мог их подавить. Поэтому К. стоял, кусал губы и молчал. Хозяин, прежде чем выйти за дверь, еще раз посмотрел на него. К. проводил его взглядом и не сдвинулся с места, пока его не потащила за собой Ольга.

– Что тебе от него нужно? – спросила она.

– Я хотел здесь переночевать.

– Ты же у нас ночуешь, – удивилась она.

– Да-да, конечно, – ответил К., не вдаваясь в объяснения.

Третья глава

В просторном буфете на бочках вдоль стен восседали крестьяне, внешностью ничем не напоминающие посетителей трактира, в котором остановился К. Одежда местных посетителей была чище и единообразнее: сшитые из грубой серо-желтой ткани куртки со складками и штаны плотного покроя. Все посетители были небольшого роста и на первый взгляд мало чем различались – лица плоские, костистые и в то же время круглощекие. Все вели себя спокойно, почти не двигались и преследовали новоприбывших одними лишь взглядами, да и то ленивыми и безразличными. И все-таки – потому что их было так много и сидели они так тихо – это действовало К. на нервы. Он взял Ольгу под руку, как бы показывая, для чего пришел. В углу поднялся мужчина, знакомый Ольги, и двинулся было им навстречу, однако К. развернул и повел девушку в другую сторону. Никто, кроме нее, не заметил уловки. Ольга, не сопротивляясь, с улыбкой покосилась в сторону К.

Пиво разносила молодая буфетчица по имени Фрида – невзрачная, низкорослая, светловолосая девушка с печальными глазами и впалыми щеками; особенным в ней был только взгляд, исполненный некоторого превосходства. Когда они встретились глазами, К. показалось, что Фрида одним своим взглядом уже привела в порядок нечто, касающееся К., о чем он до этого даже не подозревал. К. продолжал наблюдать за Фридой со стороны, пока она говорила с Ольгой. Подругами они, судя по всему, не были и обменялись всего парой прохладных слов. К. решил их расшевелить и вмешался:

– Вы знакомы с господином Кламмом?

Ольга усмехнулась.

– Почему ты смеешься? – недовольно спросил К.

– Вовсе я не смеюсь, – сказала она с новой усмешкой.

– Ольга все еще ведет себя по-детски, – произнес К. и нагнулся над столом, чтобы снова привлечь к себе взгляд Фриды. Однако та, потупив глаза, тихо сказала:

– Вы хотите видеть господина Кламма?

К. подтвердил. Фрида указала на дверь слева от себя.

– Там есть маленький глазок. Можете посмотреть.

– При всех?

Девушка выпятила нижнюю губу и неожиданно мягкой рукой потянула К. к двери. Через глазок, очевидно, предназначенный для наблюдения, соседняя комната просматривалась почти полностью.

За письменным столом в удобном кресле с круглой спинкой сидел под ярким светом висящей прямо над головой лампочки господин Кламм, толстый, неповоротливый мужчина среднего роста. Его лицо еще сохраняло гладкость, хотя щеки под тяжестью прожитых лет уже немного обвисли. Кончики черных усов торчали в стороны. Глаза прятались за криво нацепленным на нос зеркальным пенсне. Сиди господин Кламм за столом как следует, К. увидел бы только его профиль. Однако Кламм почти полностью развернулся лицом к двери. Левый локоть лежал на столе, правая рука с виргинской сигарой покоилась на колене. Перед ним стоял пивной бокал. Из-за высокого бортика К. не мог разглядеть, есть ли на столе какие-нибудь бумаги; вроде бы нет. Для верности он попросил Фриду тоже посмотреть в глазок. Оказалось, что она только что вернулась из комнаты и никаких бумаг на столе не видела. К. спросил Фриду, не пора ли уходить, но девушка сказала, что он может смотреть сколько влезет. К. остался с Фридой наедине. Ольга, как он успел заметить, убежала к своему знакомому и теперь сидела на бочке, болтая ногами.

– Фрида, – шепотом спросил К., – вы хорошо знаете господина Кламма?

– О да, – кивнула она. – Очень даже хорошо.

Она прислонилась к стене рядом с К. и кокетливо поправила легкую кремовую блузку с глубоким вырезом, как будто надетую с чужого плеча.

– Помните, как засмеялась Ольга? – добавила она.

– Да. Негодница.

– Ну, – примирительно сказала Фрида, – у нее есть причина. Вы спросили, знаю ли я Кламма, а ведь я… – она невольно выпрямилась и вновь одарила К. победным, никак не связанным с предметом разговора, взглядом, – я его возлюбленная.

– Возлюбленная Кламма, – повторил К.

Фрида кивнула.

– Тогда мне следует считать вас уважаемой персоной, – с улыбкой, чтобы не придавать делу слишком большую серьезность, сказал К.

– И не только вам, – приветливо ответила Фрида, правда, без улыбки.

К. знал способ, как сбить с нее спесь, и немедля им воспользовался, спросив:

– А что, вы уже бывали в замке?

Средство не сработало, потому что Фрида ответила:

– Нет, но разве мало того, что я работаю в буфете?

Тщеславия, видно, ей было не занимать.

– Несомненно, что здесь, в буфете, – согласился К., – от вас хозяину больше проку.

– Так и есть, а начинала я скотницей в трактире «У моста».

– С такими нежными ручками? – спросил К., не до конца отдавая себе отчет, хотел ли он лишь польстить ей или в самом деле поддался ее очарованию. Руки у Фриды действительно были маленькие и нежные; с другой стороны, их можно было назвать слабыми и неказистыми.

– До них тогда никому не было дела. Да и сейчас тоже…

К. вопросительно посмотрел на нее. Фрида покачала головой, не желая продолжать.

– Вы, разумеется, имеете право на секреты и на то, чтобы не обсуждать их с человеком, которого встретили полчаса назад и кто пока не имел возможности рассказать о себе.

Его реплика, как оказалось, пришлась не ко двору, она будто пробудила Фриду от дремоты. Девушка вынула из кожаной сумочки на поясе деревянную затычку, закупорила ею глазок и, стараясь не показывать перемену настроения, сказала:

– О вас я и так все знаю. Вы землемер. А теперь мне надо работать. – Она вернулась на свое место за стойкой, к которой потянулись крестьяне с пустыми бокалами.

К. хотелось еще раз незаметно с ней поговорить, поэтому он взял с подставки пустой бокал и тоже направился к стойке.

– И еще, фройляйн Фрида. Выбиться из скотниц в буфетчицы чрезвычайно трудно, для этого требуется исключительная энергия, но можно ли считать это место пределом желаний для такого человека, как вы? Глупо даже спрашивать. Ваш взгляд – только не смейтесь надо мной, фройляйн Фрида, – говорит не столько о прошлой, сколько о предстоящей борьбе. Однако сопротивление мира очень велико, оно тем сильнее, чем значительнее цель, и нет ничего зазорного в том, чтобы заручиться поддержкой другого, пусть маленького и невлиятельного, тем не менее настроенного на борьбу человека. Не удастся ли нам поговорить в тишине, без соглядатаев?

– Не понимаю, к чему вы клоните. – В ее тоне на этот раз против воли прозвучало не победное торжество, а горечь бесчисленных поражений. – Уж не хотите ли вы отбить меня у Кламма? Подумать только!

Она всплеснула руками.

– Вы меня вывели на чистую воду, – пошутил К. тоном человека, уставшего от вечных подозрений. – Угадали мой тайный замысел. Бросьте Кламма, станьте моей возлюбленной… Теперь можно и уходить. Ольга! Мы идем домой.

Ольга послушно спрыгнула с бочки, но не смогла отделаться от обступивших ее друзей. Фрида, глянув на К. с некоторой угрозой, тихо произнесла:

– Когда мы поговорим еще раз?

– Мне можно здесь переночевать?

– Да.

– Не уходя?

– Ступайте пока с Ольгой, я выпровожу посетителей, а немного погодя возвращайтесь.

– Хорошо. – К. стал нетерпеливо ждать Ольгу.

Крестьяне затеяли вокруг нее танец, водили хоровод, под общий крик кто-нибудь выходил в центр, хватал Ольгу одной рукой за талию и кружился с ней на месте, хоровод раскручивался все быстрее, хриплые, жадные крики слились в непрерывный вой. Ольга, сначала пытавшаяся со смехом вырваться из круга, теперь с растрепанными волосами перелетала от одного танцора к другому.

– Вот какой народ сюда присылают, – сказала Фрида, закусив от гнева тонкие губы.

– Кто они такие? – спросил К.

– Слуги Кламма. Вечно приводит с собой эту кодлу. Как они меня бесят! Я уж и не помню, о чем мы сегодня, господин землемер, с вами говорили. Если я ляпнула что-то не то, вы уж извините, винить в этом нужно только их. Я не видела никого омерзительнее и противнее, а мне еще вдобавок пива им приходится наливать. Сколько раз я умоляла Кламма не брать их с собой, как будто мне мало слуг других господ, просила пощадить меня, да только все впустую, за час до его появления бегут сюда, как скотина в сарай. Теперь, однако, их действительно пора загонять в сарай, там им самое место. Если бы вас здесь не было, я бы распахнула дверь, и Кламму пришлось бы самому их выгонять.

– Разве он не слышит, как они шумят?

– Нет. Он спит.

– Как это спит?! Когда я смотрел в комнату, он не спал, а сидел за столом.

– Он всегда так сидит. Когда вы на него смотрели, он уже спал. Разве иначе я бы вам позволила смотреть? Он часто спит в такой позе. Господа вообще очень много спят, просто уму непостижимо. Кстати, если бы он чаще бодрствовал, как бы он мог переносить это быдло? Теперь придется самой их выгонять.

Фрида взяла из угла кнут и одним высоким прыжком, словно молодая козочка, подскочила к танцующим. Те сначала приняли ее за новую плясунью, и действительно с минуту казалось, что Фрида вот-вот бросит кнут, но она взмахнула им над головой еще раз.

– Именем Кламма, – воскликнула она, – всем в сарай! В сарай!

Танцоры поняли, что она не шутит. С непонятным для К. страхом они попятились вглубь зала, под напором задних рядов распахнулась дверь, потянуло ночным холодом, все выбежали наружу вместе с Фридой, которая и вправду гнала их через двор в направлении сарая.

Во внезапно наступившей тишине К. услышал шаги в коридоре. Он забежал за стойку – единственное место, где можно было спрятаться. Хотя ему позволялось находиться в буфете, он, решив остаться в гостинице на ночь, не хотел попадаться на глаза. Поэтому, когда дверь действительно открылась, К. нырнул под прилавок. Конечно, его и здесь могли обнаружить, но у К. имелась наготове убедительная отговорка – мол, прятался от разбушевавшихся крестьян. В зал вошел хозяин гостиницы.

– Фрида! – позвал он и несколько раз прошелся туда-сюда по залу.

На счастье, Фрида скоро вернулась. Она ни словом не обмолвилась о К., только пожаловалась на крестьян и в поисках К. обошла вокруг стойки. Он дотронулся до ее ноги и с этого момента чувствовал себя в полной безопасности. Так как Фрида не упомянула о госте, хозяин сам о нем спросил:

– А землемер где?

Хозяин и без того был вежливым и – благодаря постоянному и относительно открытому общению с высокопоставленными лицами – воспитанным человеком, но с Фридой общался с особенным почтением, это тем более бросалось в глаза, потому что в ходе разговора он все-таки продолжал говорить с ней как хозяин с наемной работницей, впрочем, работницей довольно дерзкой.

– О землемере я совсем забыла. – Фрида поставила изящную ножку на грудь К. – Видать, давно ушел.

– Я не заметил, чтобы он уходил, хотя почти все время простоял в прихожей.

– Ну, здесь его точно нет, – хладнокровно ответила Фрида.

– Не спрятался ли он где-нибудь? Похоже, от него чего угодно можно ожидать.

– На такое он вряд ли отважится. – Фрида еще сильнее надавила туфлей на грудь К. В ее характере было что-то озорное и раскрепощенное, чего К. раньше за ней не замечал, это качество непостижимым образом вышло на поверхность, когда она, вдруг рассмеявшись, заявила: «Может, он под стойкой прячется?», нагнулась, быстро чмокнула К. и, выпрямившись, с озабоченным видом сказала: «Нет, здесь его тоже нет».

Однако ответ хозяина тоже удивил К.:

– Я не нахожу себе места оттого, что не могу точно определить, здесь он еще или нет. Дело не только в господине Кламме, дело в правилах. Правила одинаково действуют и для вас, фройляйн Фрида, и для меня. За буфет отвечаете вы, остальные помещения я обыщу сам. Спокойной ночи! Приятного отдыха!

Едва он вышел за дверь, как Фрида выключила свет и нырнула к К. под прилавок.

– Мой милый! Сладкий мой! – приговаривала она шепотом, но сама не касалась К., а только, словно опьянев от любви, упала на спину и раскинула руки; перед лицом этой страсти время, видимо, потеряло всякий счет, Фрида, то ли охала, то ли мурлыкала какую-то песенку. Заметив, что К. все еще о чем-то думает, она, как ребенок, принялась дергать его за рукав:

– Иди ко мне, а то я тут внизу задохнусь!

Они обнялись в беспамятстве, от которого К. то и дело безуспешно пытался очнуться, маленькое тело обжигало руки К. Они откатились по полу на пару шагов, с глухим стуком ткнулись в дверь Кламма и замерли среди лужиц пива и прочей грязи. Так они провели много часов, дыша в унисон, слушая, как так же слаженно бьются их сердца, часов, во время которых К. преследовало ощущение, будто он заблудился или забрел на чужбину так далеко, как до него не забредал никто другой, где сам воздух был не таким, как воздух родины, душил своей чуждостью, где существовало такое абсурдное количество соблазнов, что ничего не оставалось кроме как забредать еще дальше, еще больше сбиваться с пути. Поэтому он сначала даже не испугался, а скорее почувствовал утешительное облегчение, когда из комнаты Кламма глухим, равнодушным, повелительным тоном позвали Фриду.

– Фрида, – повторил К. на ухо девушке.

Подчиняясь врожденной привычке к повиновению, она хотела было вскочить, но тут же спохватилась, вспомнив, где находится, вытянулась, засмеялась и сказала:

– Неужто я туда еще пойду? Я больше к нему ни ногой.

К. хотел возразить, настоять, чтобы она пошла к Кламму, начал шарить по полу в поисках разодранной блузки, однако так и не смог раскрыть рта, настолько он был счастлив держать Фриду в своих объятиях, счастлив и в то же время напуган – ему казалось, что если Фрида его сейчас оставит, то вместе с ней пропадет все, что у него было. Словно ободренная поддержкой К., Фрида кулачком постучала в дверь и крикнула:

– Я с землемером! Я с землемером!

Кламм замолчал. К. поднялся, встал рядом с Фридой на колени и осмотрелся в сером утреннем свете. Как же так? На что теперь надеяться? Выдав его, что она еще может выкинуть? Вместо того чтобы продвигаться вперед осторожно, сообразуясь с масштабами противостояния и своей цели, он всю ночь провалялся на мокром от пролитого пива полу, от которого теперь нестерпимо воняло.

– Что ты наделала? – пробормотал он себе под нос. – Мы оба пропали.

– Нет, пропала одна я. Зато ты теперь мой. Успокойся. Посмотри, как они смеются.

– Кто? – спросил К. и обернулся. На прилавке сидели оба его помощника, квелые после бессонной ночи, но радостные. Такую радость могло доставить только честное исполнение своего долга.

– Что вы здесь забыли? – набросился на них К., словно это они во всем были виноваты. Он огляделся в поисках кнута, которым вечером размахивала Фрида.

– Мы были обязаны тебя разыскать, – сказали помощники. – Ты не вернулся в трактир, мы пошли искать тебя к Варнаве и наконец обнаружили здесь. Всю ночь тут просидели. Нелегко у тебя служить.

– Вы мне нужны только днем, а не по ночам. Проваливайте.

– Так сейчас день, – возразили они, не двигаясь с места.

И действительно, уже рассвело, ворота двора отворили, в комнату ворвались крестьяне с Ольгой, о которой К. совершенно позабыл. Ольга, несмотря на помятую прическу и платье, была так же весела, как вечером, и с порога начала высматривать К.

– Почему ты не пошел со мной к нам домой? – чуть не плача, спросила она. – Все из-за этой бабенки! – добавила Ольга. – Да, из-за этой бабенки!

Фрида, выскочив на минуту из зала, вернулась с узелком белья. Ольга печально уступила ей дорогу.

– Теперь можно идти, – сказала Фрида. Было ясно, что она предлагала идти в трактир «У моста».

Первыми шли К. с Фридой, шествие замыкали помощники. Крестьяне смотрели на Фриду с презрением, и неудивительно, ведь им от нее здорово досталось. Один даже схватил палку и сделал вид, будто хочет заставить Фриду через нее перепрыгнуть, однако единственного взгляда девушки хватило, чтобы тот поджал хвост и ретировался. На заснеженной улице дышалось легче. Счастливое ощущение свободы было настолько глубоким, что путь показался К. вполне сносным. Будь он один, было бы еще вольготней. В трактире он сразу же поднялся в свою комнату и лег на кровать, Фрида приготовила себе ложе на полу. Помощники тоже приперлись, были изгнаны в дверь, но снова проникли в окно. К. слишком устал, чтобы их опять выгонять. Хозяйка трактира самолично пришла наверх, чтобы поздороваться с Фридой, та назвала ее «матушкой», они с неожиданной нежностью долго лобызались и обнимались. Покоя в каморке было мало, туда, топоча мужицкими сапогами, то и дело вваливались служанки, чтобы что-то забрать или принести. Если им было нужно что-то взять с заваленной всяким барахлом кровати, они бесцеремонно вытаскивали нужную вещь из-под К. С Фридой служанки здоровались как с равной. Несмотря на этот бедлам, К. не вставал с постели весь день и всю ночь. Мелкие услуги для него выполняла Фрида. Когда он, наконец, заметно посвежевший поднялся на следующее утро, шел уже четвертый день его пребывания в деревне.

Четвертая глава

К. хотелось поговорить с Фридой с глазу на глаз, но помощники, с которыми Фрида перешучивалась и пересмеивалась, мешали этому одним своим назойливым присутствием. По крайней мере, они были непривередливы и устроились в углу на подстилке из двух старых юбок. Фриде они говорили, что считают делом чести не стеснять господина землемера и занимать как можно меньше места, но при этом, хихикая и шепчась в углу, пытались откалывать всякие номера, сплетали руки-ноги, скрючившись, обнимались, отчего в полумраке напоминали один большой клубок. К сожалению, при свете дня они показали себя очень внимательными наблюдателями, не отрываясь постоянно смотрели на К., пусть даже по-детски прикладывая к глазам большой и указательный пальцы, сложенные подзорной трубой, и вытворяя прочие глупости или просто подмигивая и для виду занимаясь уходом за своими бородками, которыми, видимо, очень гордились и без конца мерились – чья длинней и гуще, – призывая в судьи Фриду.

К. с полным безразличием наблюдал за их проделками с кровати.

Когда он достаточно окреп, чтобы подняться, все сразу подскочили к нему, наперебой предлагая свои услуги. На то, чтобы сопротивляться этой азартной услужливости, сил пока не хватало. К. заметил, что из-за этого попал в зависимость, не предвещавшую ничего хорошего, но пока что с ней приходилось мириться. Впрочем, не так уж плохо пить за столом хороший кофе, принесенный Фридой, греться у печи, растопленной ею же, наблюдать, как помощники с неуклюжим рвением носятся вверх-вниз по лестнице, чтобы принести воду для мытья, мыло, гребень или зеркало и в придачу, в ответ на тихо высказанное вслух пожелание, стаканчик рома.

И вот, в разгар отдания приказаний и услужливого их исполнения, скорее по ленивому капризу, чем с надеждой на удачу, К. попросил:

– Эй, вы оба, выйдите вон. Мне от вас ничего пока не нужно, я хочу поговорить с фройляйн Фридой наедине. – И не увидев признаков сопротивления на их лицах, решил подсластить пилюлю: – Потом мы втроем пойдем к старосте общины. Ждите меня внизу.

Удивительно, но помощники действительно направились к выходу, лишь буркнув напоследок:

– Мы могли бы и здесь подождать.

– Я знаю, – ответил К., – только я этого не хочу.

К. немного задело, а с другой стороны, обрадовало, что Фрида, едва помощники вышли за дверь, уселась ему на колени и сказала:

– Милый, что ты имеешь против помощников? От них незачем что-то скрывать. Они верные слуги.

– Ага, верные. Постоянно за мной шпионят. Глупость, но все равно противно.

– Мне кажется, я понимаю, о чем ты, – промурлыкала Фрида и повисла у него на шее. Она хотела еще что-то сказать, но не успела, – кресло стояло рядом с кроватью, они качнулись и повалились на постель, да так и остались на ней лежать, хотя и без самозабвения прошлого вечера. И он, и она пытались каждый нащупать что-то свое – неистово, корча гримасы, по очереди упираясь головой в грудь друг другу; эти объятия, судорожно выгибающиеся спины приносили не забытье, а ощущение необходимости продолжать поиск; с одержимостью собак, роющих лапами землю, они скребли тела друг друга и от беспомощности и разочарования, пытаясь ухватить последние крохи счастья, лизали друг другу лицо. И только окончательно вымотавшись, успокоились, ощущая взаимную благодарность. В комнату опять ввалились служанки.

– Ишь, лежат, – сказала одна из них и участливо накрыла пару платком.

Когда К. немного позже выпутался из платка и осмотрелся, его вовсе не удивило, что помощники опять сидели в углу и поучали друг друга, тыча пальцем в хозяина, как правильно салютовать по-военному; кроме того, в каморке у самой кровати устроилась трактирщица и вязала чулок; эта мелкая работа совершенно не клеилась с ее массивной фигурой, почти полностью заслоняющей свет.

– Я давно жду, – сказала она, поднимая широкое, изрезанное старческими морщинами, но в целом еще довольно гладкое и, возможно, когда-то красивое лицо. Слова прозвучали с упреком, в глазах К. совершенно неуместным, потому что он ее сюда не приглашал. Поэтому он лишь кивнул в ответ и сел на кровати. Фрида тоже поднялась, хотя с К. не осталась и прильнула к спинке кресла, на котором сидела хозяйка.

– Нельзя ли отложить все, что вы хотели мне сказать, до того, как я вернусь от старосты? – рассеянно спросил К. – Мне требуется обсудить с ним важное дело.

– Мое дело важнее, даже не сомневайтесь, господин землемер, – ответила трактирщица. – Со старостой вы, скорее всего, будете толковать о работе, а здесь речь идет о человеке, Фриде, моей дорогой служанке.

– Ах, раз так, тогда ясно. Непонятно только, по какой причине о нашем деле мы с ней сами не можем договориться.

– По причине моей любви и заботы. – Трактирщица притянула к себе голову Фриды, которая ростом, даже стоя, доставала лишь до плеча сидящей хозяйки.

– Раз Фрида вам так верит, я не могу отказать, – ответил К. – Намедни Фрида и помощников моих назвала верными. Выходит, здесь все свои. Поэтому я могу вам честно сказать, что считаю наилучшим вариантом, если мы с Фридой поженимся, причем поскорее. Я лишь сожалею, очень сожалею, что не смогу возместить Фриде то, что она из-за меня потеряла, – свое место в «Господском дворе» и дружеское расположение Кламма.

Фрида подняла лицо с глазами, полными слез; в них не было и намека на победное торжество.

– Но почему я? Почему выбор пал на меня? – взмолилась она.

– Что? – одновременно воскликнули К. и трактирщица.

– Бедняжка совсем растерялась, – сказала хозяйка, – у нее все перепуталось в голове, где счастье, а где невзгоды.

Будто в подтверждение ее слов, Фрида бросилась к К., отчаянно его поцеловала, словно в комнате они были одни, и в слезах, все еще обнимая его, упала перед ним на колени. К., обеими руками поглаживая волосы Фриды, спросил у хозяйки:

– Так вы, я вижу, не против нашей женитьбы?

– Вы достойный человек, – ответила та тоже со слезами в голосе, с тяжелым вздохом и как будто даже постарев, но все же нашла в себе силы добавить: – От вас потребуется предоставить Фриде определенные гарантии, ибо при всем моем уважении к вам вы здесь все-таки чужой, вас никто не рекомендовал, ваши жилищные условия неизвестны. Гарантии, согласитесь, дорогой господин землемер, нужны еще и потому, что, как вы справедливо заметили, из-за связи с вами Фрида многое теряет.

– Да-да, гарантии. Разумеется. Их, пожалуй, лучше представить нотариусу, да и прочие графские власти, вероятно, скажут свое слово. Кстати, мне нужно еще до свадьбы обязательно решить один вопрос. Я должен поговорить с Кламмом.

– Это невозможно, – воскликнула Фрида, немного привстала и прижалась к К. – Что ты выдумал!

– Без этого никак нельзя. Если я не добьюсь аудиенции, то о ней должна договориться ты.

– Я не могу, К., я не могу. Кламм ни за что не согласится с тобой разговаривать. С чего ты взял, что он станет тебя слушать?

– А тебя станет?

– И меня не станет. Ни тебя, ни меня, все это совершенно невозможно. – Фрида повернулась к хозяйке и развела руками. – Вы только посмотрите, госпожа хозяйка, что он требует.

– Экий вы странный человек, господин землемер, – произнесла трактирщица и угрожающе выпрямилась, расставив ноги. Под тонкой юбкой обозначились могучие колени. – Вы требуете невозможного.

– А что такого?

– Сейчас объясню, – объявила она тоном, дающим понять, что ее объяснение следует принимать не за последнее одолжение, а за первое порицание. – Охотно объясню. Так как я не вхожа в замок, я всего лишь женщина и хозяйка трактира – пусть не самого худшего, – может статься, что вы не станете придавать большого веса моим словам, однако я прожила жизнь не вслепую, повидала много разных людей, в одиночку вытянула на себе трактир, потому как мой муж хоть и неплохой парень, владелец никудышный и, что такое ответственность, никогда в жизни не поймет. Например, тем, что вы остановились в деревне, сидите на постели в покое и уюте, вы целиком и полностью обязаны его попустительству – я в тот вечер с ног валилась от усталости.

– То есть как? – воскликнул К., придя в себя после некоторого замешательства и встрепенувшись скорее от любопытства, чем от возмущения.

– Целиком и полностью его попустительству! – повторила хозяйка, тыча в К. указательным пальцем.

Фрида попыталась ее успокоить.

– И ты туда же? – Трактирщица живо повернулась к Фриде всем телом. – Господин землемер задал вопрос, и я должна ответить. Иначе как он поймет то, что для нас всех и так очевидно: господин Кламм никогда не станет с ним разговаривать и не то что «не станет» – просто не сможет. Слышите, господин землемер? Господин Кламм – человек из замка, помимо его прочих чинов это само по себе означает очень высокое положение. А кто вы, чье согласие на женитьбу мы тут униженно выпрашиваем? Вы не из замка, не из деревни, вы пустое место. Вы чужак, что у всех мешается под ногами, никчемная обуза, человек, всем постоянно доставляющий хлопоты, ради которого пришлось выселить служанок, у кого нет четких намерений, соблазнивший нашу дорогую Фриду, из-за чего мы теперь вынуждены отдавать ее за него замуж. Я вас, в принципе, не упрекаю. Вы такой, какой есть. Я слишком много повидала в жизни, чтобы воротить нос от вашего брата. Вы только хорошенько представьте себе, чего вы, собственно, требуете. Чтобы такой человек, как Кламм, вступил с вами в разговоры! Мне было больно слышать, что Фрида позволила вам подглядывать в глазок, вы уже тогда ее совратили. Скажите лучше, как вы вообще сумели вынести вид Кламма? Можете не отвечать, я и так знаю. Вынесли, и неплохо. При этом вы даже не способны действительно его увидеть. Кстати, с моей стороны это вовсе не преувеличение, у меня тоже нет такой способности. Вы желаете говорить с Кламмом, а ведь он даже с деревенскими не разговаривает, еще ни разу ни с кем из деревни сам не заговорил. Для Фриды было огромным отличием; отличием, которым я буду гордиться до конца жизни, одно то, что он иногда окликал ее по имени, позволял говорить с ним, сколько она захочет, и смотреть в глазок, но в разговоры он даже с ней никогда не вступал. То, что он порой звал ее, вовсе не имеет того смысла, который иные хотели бы в этом видеть, Кламм всего лишь выкрикивал «Фрида», а с какой целью, никто не знает; то, что Фрида сразу прибегала, это ее дело, а то, что ее без возражений впускали, говорит о доброте Кламма, однако утверждать, что он ее действительно призывал к себе, никак нельзя. Конечно, былого не вернешь. Кламм еще может крикнуть «Фрида», этого нельзя исключать, но девушку, которая с вами спуталась, он, конечно, больше к себе не подпустит. Лишь одного, одной-единственной вещи не разумеет моя бедная голова – как девушка, которая считалась «возлюбленной» Кламма, хотя я полагаю этот титул сильно преувеличенным, позволила вам до себя дотронуться.

– Согласен, это довольно странно, – ответил К. и усадил себе на колени Фриду, которая хоть и с опущенной головой беспрекословно ему подчинилась. – В то же время это доказывает, что не все обстоит так, как вы себе воображаете. Так, например, вы правы, утверждая, что я для Кламма пустое место и, хотя я сейчас требую разговора с Кламмом, не отказываясь от него даже после ваших разъяснений, это еще не значит, что я в состоянии предстать перед Кламмом без перегородки в форме двери, или что я при его появлении не выбегу из комнаты. Однако для меня подобное – весьма справедливое – опасение еще не повод, чтобы заранее идти на попятный. Если у меня получится выстоять, то разговор, может, и не потребуется, мне будет достаточно видеть, какое впечатление произвели мои слова, а если не произведут никакого или он вообще меня не услышит, то я все равно буду в выигрыше – свободно выскажусь перед человеком, наделенным властью. Именно вы, госпожа трактирщица, с вашим большим знанием жизни и людей, и Фрида, которая еще вчера была возлюбленной Кламма – отказываться от этого слова я не вижу причины, – могли бы легко устроить для меня возможность поговорить с Кламмом. Если по-другому не получается, можно это сделать прямо в «Господском дворе», не исключено, что он и сегодня еще там.

– Это невозможно, – ответила трактирщица, – и я вижу, что вы просто не в состоянии это уразуметь. Однако скажите, о чем вы намерены говорить с Кламмом?

– О Фриде, конечно.

– О Фриде? – недоуменно спросила хозяйка и повернулась к девушке. – Слышишь, Фрида? Он о тебе вздумал говорить с Кламмом. Он! С Кламмом!

– Ах, госпожа трактирщица, вы такая умная, такая почтенная женщина, а пугаетесь всякой мелочи. Ну да, я хочу поговорить с ним о Фриде, ничего чудовищного в этом нет. И вы определенно ошибаетесь в том, что Фрида с момента моего появления потеряла для Кламма всякую ценность. Если вы так думаете, вы его слишком низко ставите. Я допускаю, что поучать вас в этой связи высокомерие с моей стороны, но все равно вынужден это сделать. Из-за меня отношение Кламма к Фриде не могло измениться. Если между ними не было серьезных отношений – так, кстати, говорят те, кто отказывают Фриде в почетном звании возлюбленной, – то их и сегодня нет. А если были, то как им мог помешать я, кого вы справедливо назвали пустым местом в глазах Кламма? Подобные вещи пугают человека в первый момент, но стоит хоть немного подумать, как все встает на свои места. Давайте хотя бы позволим Фриде самой высказать, что она об этом думает.

С блуждающим где-то далеко взглядом, прижавшись щекой к груди К., Фрида сказала:

– Матушка, конечно, правду говорит: Кламм больше и знать меня не захочет. Но не потому, что явился ты, мой дорогой, ничего подобного его не могло поколебать. Наоборот, я думаю, что наше соитие под прилавком – да будет благословен, а не проклят этот час – он сам и устроил.

– Если так, – произнес К. медленно, настолько сладки были для него слова Фриды, что он даже на пару секунд закрыл глаза, чтобы они проникли поглубже в душу, – если так, то бояться разговора с Кламмом тем более нет причин.

– По правде говоря, – надменно сказала трактирщица, – своим упрямством и ребячливостью вы мне иной раз напоминаете моего мужа. Провели в деревне всего несколько дней, а уже возомнили, будто все знаете лучше местных, лучше меня, пожилой женщины, и Фриды, которая много всякого видела и слышала в «Господском дворе». Я не спорю, что иногда можно чего-то добиться вопреки правилам и заведенному порядку, я лично такого не видела, но, говорят, есть примеры. Все может быть. Да только это происходит не так, как делаете вы, твердя «нет», «нет», полагаясь лишь на свой ум и не желая слушать добрые советы. Или вы думаете, я о вас беспокоюсь? Разве я обращала на вас внимание, пока вы были один? Хотя наверно следовало бы обратить – много чего избежали бы. Да только я мужу о вас ничего другого не говорила, кроме того, чтобы держался от вас подальше. Я бы и сегодня к вам точно так же относилась, если бы в вашу судьбу не втянуло Фриду. Благодарить за мою заботу и даже уважение, нравится вам это или нет, следует только ее одну. И от меня, единственной, кто по-матерински печется о малышке Фриде, вы так просто не отделаетесь, потому что отвечаете за нее передо мной по всей строгости. Возможно, Фрида права, и все случившееся произошло по воле Кламма, но о Кламме я в настоящий момент ничего не знаю и никогда не смогу у него что-то спросить, он для меня совершенно недоступен. Вы же сидите здесь, держите на коленях мою Фриду и находитесь – чего уж скрывать – у меня на содержании. Да-да, у меня на содержании. Если я вас выставлю за дверь, попробуйте-ка, молодой человек, где-нибудь в деревне найти пристанище, хоть в собачьей конуре.

– Спасибо за откровенные слова, я вам абсолютно верю. Теперь я вижу, насколько ненадежно мое положение, а вместе с ним и положение Фриды.

– Нет! – возмущенно воскликнула хозяйка. – Положение Фриды в этом доме никак не связано с вашим. Фрида здесь не чужая. Никому не дано права называть ее здешнее положение ненадежным.

– Хорошо, хорошо. Я и в этом с вами согласен, тем более что Фрида по непонятным для меня причинам, похоже, слишком вас боится, чтобы возражать. Так что будем пока вести речь обо мне одном. Мое положение в высшей степени неустойчиво, вы не только этого не опровергаете, но и всячески стараетесь доказать. Как и все, что вы говорите, это по большей части правда, хотя и не до конца. Например, есть хорошее место, где я могу остановиться на ночь.

– Где? Где? – хором воскликнули хозяйка и Фрида с таким жадным интересом, словно их вопрос был вызван одинаковым побуждением.

– У Варнавы.

– У этих босяков! – возопила хозяйка. – У этих презренных босяков! У Варнавы!.. Нет, вы слыхали? – Она повернулась к углу, однако помощники давно оттуда выскочили и стояли рука об руку за спиной трактирщицы. Та, будто теряя равновесие, схватилась за одного из них. – Вы слышите, куда занесло вашего господина? В семейку Варнавы! Где-где, а там его точно приютят. Ах, лучше бы он у них остался, чем идти в «Господский двор». А вы куда смотрели?

– Госпожа трактирщица, – сказал К., опередив помощников с ответом, – вы обращаетесь с моими помощниками так, словно они ваши люди, которым положено меня сторожить. Я готов с максимальным тактом обсуждать любое ваше мнение, но только не моих помощников, поскольку тут и объяснять нечего! Потому попрошу вас не вступать с ними в разговоры, а если моей просьбы будет мало, то я запрещу им вам отвечать.

– Во как! Мне запрещают с вами разговаривать, – сказала хозяйка, и все трое рассмеялись. Трактирщица – с издевкой, но не такой явной, как ожидал К., помощники – в своей обычной одновременно многозначительной и ничего не значащей манере, не признающей никаких авторитетов.

– Только не сердись, – попросила Фрида. – Ты должен правильно понять наше волнение. Если хочешь знать, тем, что мы сейчас вместе, мы обязаны только Варнаве. Когда я увидела тебя первый раз – ты вошел в обеденный зал, прилипнув к Ольге, – я кое-что о тебе уже знала, но в целом ты был мне совершенно безразличен. И не только ты – мне почти все на свете было безразлично. Я и тогда многим была недовольна, и кое-что меня злило, однако какое это было недовольство, какая злость! Ну, там обидит кто-нибудь из посетителей, они постоянно за мной увивались, ты сам видел этих ребят; бывало, и похлеще приходили, слуги Кламма еще куда ни шло, обидит кто-нибудь, ну и что мне с того? Мне казалось, будто после обиды уж прошло много лет, или это вообще не со мной случилось, или что это был чей-то рассказ о ком-то другом, или было со мной, да позабылось. Не могу описать, даже вообразить этого не могу – так все переменилось с тех пор, как Кламм отрекся от меня.

Фрида оборвала свой рассказ, печально понурила голову и сложила руки на коленях.

– Вот видите! – воскликнула хозяйка, словно говорила не сама, а голосом Фриды, она даже подсела к ней поближе. – Видите теперь, господин землемер, чем обернулись ваши поступки, да и вашим помощникам, с кем мне не дозволяется разговаривать, пусть это тоже послужит уроком! Вы вырвали Фриду из счастливейшего состояния, какое только можно себе представить, и сумели этого добиться прежде всего потому, что Фрида с ее по-детски преувеличенным состраданием не смогла спокойно смотреть, как вы цеплялись за Ольгу и, похоже, стали добычей семейства Варнавы. Она вас спасла, пожертвовав при этом собой. А теперь, после того как все уже случилось и Фрида променяла все, что у нее было, на удовольствие сидеть у вас на коленях, вы приходите и предъявляете, словно главный козырь, свою возможность разок переночевать у Варнавы. Вы, очевидно, хотите этим показать, что от меня не зависите. Да будь вы настолько от меня независимы, чтобы действительно пойти на ночлег к Варнаве, то в силу одной этой независимости вылетели бы из моего дома как пробка.

– О грехах семейства Варнавы я ничего не знаю, – признался К., осторожно приподняв словно неживую Фриду, медленно пересадив ее на кровать и поднимаясь. – Возможно, вы правы, но и я прав, когда прошу вас не вмешиваться в наши с Фридой дела. Вы тут упоминали любовь и заботу. Пока что я мало видел от вас любви и заботы, зато ненависти, издевок и угроз выгнать меня из дома – хоть отбавляй. Если вы рассчитывали оторвать от меня Фриду или меня от Фриды, то придумали ловкий ход. И все же я думаю, что у вас ничего не получится, а если получится, то позвольте и мне разок прибегнуть к туманной угрозе: вы об этом горько пожалеете. Что касается предоставленной вами квартиры – я так понимаю, что вы можете иметь в виду только эту отвратительную дыру, – то я не уверен, что вы сдали ее по своей воле. Скорее, на то есть указание графских властей. Я им сообщу, что меня попросили ее освободить, и когда мне выделят новую квартиру, вы сможете вздохнуть с облегчением, а я уж тем более. Именно с этим делом и другими делами я сейчас иду в правление общины. Прошу вас, пожалейте хотя бы Фриду, вы ее порядком достали вашими заботливыми «материнскими» речами.

После этого К. обратился к помощникам.

– Идем! – скомандовал он, снял с гвоздя письмо Кламма и направился к выходу.

Хозяйка молча проводила его взглядом и, только когда он взялся за дверную ручку, сказала:

– Я хочу дать вам на дорожку еще один совет, господин землемер, ибо какие бы речи вы здесь ни произносили и как бы ни стремились оскорбить меня, пожилую женщину, вы все-таки жених Фриды. Я это говорю только потому, что вы до ужаса не понимаете местных порядков. Когда вас слушаешь и начинаешь сравнивать то, что вы говорите и думаете, с реальным положением дел, голова кругом идет. Такое невежество невозможно исправить с наскока, а может быть, вообще невозможно исправить; хорошо бы вы поверили мне на слово и постоянно помнили о своей неосведомленности. Тогда вы, например, сразу бы отнеслись ко мне справедливее и начали бы догадываться, какой ужас я пережила и до сих пор от него не оправилась, едва поняла, что моя дорогая малышка, образно говоря, променяла орла на гада ползучего, причем реальное положение дел еще хуже, и я стараюсь о нем не думать, иначе бы и слова не смогла бы спокойно вымолвить. Ну вот, вы опять рассердились. Нет, не уходите, выслушайте хотя бы последнюю просьбу: куда бы вы ни пошли, не забывайте, что вы здесь самый несведущий, и будьте осторожны. Здесь, у нас, где вас от беды предохраняет присутствие Фриды, вы можете болтать, что вам взбредет в голову; к примеру, можете заливать, как намерены вести переговоры с Кламмом. Вот только в реальности прошу вас, очень прошу: не надо этого делать!

Трактирщица поднялась, еще пошатываясь от волнения, подошла к К., взяла его за руку и с мольбой заглянула в глаза.

– Госпожа трактирщица, – сказал К., – мне невдомек, почему вы унижаете себя просьбой о таком деле. Если, как вы говорите, у меня действительно нет возможности говорить с Кламмом, то, значит, у меня ничего и не выйдет независимо от ваших просьб. А если такая возможность все-таки есть, то почему бы ею не воспользоваться, тем более что лишенные главного довода все остальные ваши страхи будут выглядеть весьма сомнительно. Да, я несведущ, от правды не уйдешь, однако в этом есть также свое преимущество: непосвященный действует смелее, а потому я готов сносить собственное неведение и его последствия, пока мне достанет сил. Последствия эти касаются в основном меня одного. Я еще и поэтому не понимаю, какой смысл вам меня упрашивать. О Фриде вы в любом случае позаботитесь, а если я насовсем пропаду с глаз долой, вы только обрадуетесь. Так чего вам бояться? Или вы переживаете, что несведущему море по колено и потому все доступно? – К. открыл дверь. – Уж не за Кламма ли вы боитесь?

Хозяйка молча проводила его взглядом. К. сбежал по лестнице, помощники поспешили за ним следом.

Пятая глава

Совещание со старостой, к удивлению самого К., не вызывало у него тревоги. Он находил объяснение в том, что, исходя из первого опыта, контакты с графскими властями давались ему без особого труда. С одной стороны, это было связано с тем, что отношения с ним, очевидно, регулировались каким-то однажды установленным и выгодным для него регламентом, а с другой стороны, с поразительной слаженностью здешней службы, чье присутствие особенно полно чувствовалось там, куда она, по идее, не могла дотянуться. Пока он задумывался только о таких вещах, К. был недалек от того, чтобы считать свое положение вполне удовлетворительным, хотя во время приступов благодушия не забывал напоминать себе, что в них-то как раз и таится опасность.

Прямые контакты с инстанциями не вызывали больших затруднений, так как власти, даже самые организованные, имели своей задачей охранять от имени далеких, скрытых от глаз правителей такие же далекие, скрытые от глаз побуждения, в то время как К. вел борьбу за нечто осязаемое и близкое – за себя самого и, по крайней мере, в самом начале и по своей воле первым пошел в атаку. Причем в этой борьбе за себя он был не одинок, ему, очевидно, помогали другие, неведомые силы, на существование которых указывали ответные выпады властей. Заранее уступая в мелочах – а с чем-то другим К. пока не сталкивался, – власти лишали его возможности одерживать легкие победы и получать связанное с этим удовольствие, закладывающее основу уверенности для будущих, более серьезных схваток. Вместо этого власти дозволяли К. – правда, только в пределах деревни – делать то, что вздумается, потакали ему, подтачивали его силы уступчивостью, вообще избегали какой бы то ни было борьбы, выталкивая его в совершенно непредсказуемую, тусклую, чужую жизнь. Если не глядеть в оба, вполне могло получиться, что однажды, несмотря на любезность властей и полное соблюдение чересчур легких служебных обязательств, он поддастся на обман мнимого благоволения и настолько потеряет осторожность в этой другой жизни, что сорвется, и властям с той же мягкостью и приветливостью, почти против собственного желания, но в силу какого-нибудь неизвестного ему общественного уложения придется вмешаться и устранить его с дороги. Да и что есть эта здешняя, другая жизнь? К. ни в одном другом месте не доводилось видеть, чтобы служба и жизнь настолько плотно переплетались, что казалось, будто они поменялись местами. Что, например, значила чисто формальная власть Кламма над К. в служебных делах в сравнении с той реальной властью, которую Кламм имел над К. в спальне? Вот и получалось, что легкомысленность и некоторая расслабленность были уместны исключительно в прямых отношениях с властями, в то время как во всем остальном требовалось действовать с величайшей осторожностью и на каждом шагу оглядываться по сторонам.

Сперва визит к старосте полностью подтвердил мнение К. о местных властях. Староста, приветливый, гладко выбритый толстяк, страдал от сильнейшего приступа подагры и принял К., лежа в постели.

– Вот, значит, каков наш господин землемер, – сказал он и попытался приподняться, чтобы приветствовать гостя, но так и не смог. Виновато указав на свои ноги, он снова откинулся на подушки. Тихая женщина, в сумраке комнаты с маленькими окнами и вдобавок задернутыми шторами похожая на тень, принесла для К. стул и поставила его рядом с кроватью.

– Присаживайтесь, господин землемер, – предложил староста. – Расскажите, с чем пожаловали.

К. зачитал письмо Кламма и прибавил кое-какие соображения от себя. К нему вернулось чувство невероятной легкости общения с властями. Они брали на себя любые трудности, на них можно было все свалить, а самому оставаться свободным и ни за что не отвечать. Староста как будто тоже это почувствовал и настороженно заворочался в кровати. Наконец он произнес:

– Как вы, очевидно, заметили, господин землемер, я уже обо всем знаю. Я до сих пор ничего не предпринимал, во-первых, потому что болел, а во-вторых, потому что вы долго не приходили, и я решил, что вы сами отказались от этого дела. Но раз уж вы любезно нанесли мне визит, то я, конечно, должен открыть вам всю неприятную правду. Вас, как вы правильно говорите, вызвали как землемера, вот только землемер нам, увы, не нужен. Для него здесь не найдется даже самой завалящей работы. Границы наших маленьких угодий давно размечены, все тщательно учтено. Владельцы сменяются редко, а мелкие межевые распри мы улаживаем своими силами. Что у нас делать землемеру?

К. был в глубине души убежден, что услышит нечто в этом духе, хотя прежде о таком обороте вещей не задумывался. Именно поэтому он сразу нашелся с ответом:

– Я крайне удивлен. Это опрокидывает все мои расчеты. Смею лишь надеяться, что здесь закралось какое-то недоразумение.

– К сожалению, нет. Все обстоит так, как я сказал.

– Как такое возможно! Неужели я проделал долгий путь сюда, чтобы меня сейчас же отправили обратно?

– Это вопрос другого рода, и решать его не мне, а вот как возникло данное якобы недоразумение, я могу объяснить. В таком большом учреждении, как графская канцелярия, иногда случается, что один отдел не знает о распоряжении, отданном другим отделом, и наоборот. И хотя надзор свыше невероятно точен, он по своей природе запаздывает, и всегда может возникнуть небольшая путаница. Правда, это касается лишь пустяков вроде вашего случая. Я пока не слышал ни об одном промахе в больших делах, хотя, конечно, и мелочи бывают неприятны. Как это получилось с вами, я могу рассказать, не делая из этого великой служебной тайны, – я еще не до конца превратился в чиновника, ведь я крестьянин и крестьянином останусь. Давным-давно – на тот день я проработал старостой всего несколько месяцев – пришло распоряжение, даже не знаю, из какого отдела, которое в свойственной господам категоричной манере заявляло о необходимости вызова землемера и поручало общине приготовить все нужные для его работы чертежи и планы. Распоряжение, разумеется, не могло иметь в виду лично вас, оно было отдано много лет назад, я бы о нем и не вспомнил, если бы не заболел. Когда лежишь в постели, времени хватает на раздумья о самых смехотворных вещах.

– Мицци! – неожиданно прервав рассказ, позвал он жену, все еще вертевшуюся в комнате. – Посмотри, пожалуйста, в шкафу, может, найдешь там указ. – И объяснил: – Я его получил, когда только-только начинал службу и пока еще не выбрасывал ни одной бумажки.

Женщина немедленно открыла шкаф, К. и староста наблюдали за ее действиями. Шкаф был набит бумагами. Из него вывалились наружу две огромные папки, скрепленные веревкой для вязки хвороста. Женщина испуганно отпрянула.

– Внизу посмотри, внизу, – сказал староста, руководя действиями жены с кровати.

Женщина послушно стала выбрасывать из шкафа охапки документов, чтобы добраться до самых нижних. Бумаги быстро заполнили полкомнаты.

– Работы было проделано много, – кивал в такт своим словам староста. – Здесь лишь малая ее доля. Основную массу документов я держу в сарае, к тому же наибольшая часть потерялась. Кто уследит за всем этим добром! В сарае до сих пор лежит очень много бумаг. Ты найдешь указ, в конце концов? – прикрикнул он на жену. – Ищи папку, на которой подчеркнуто синим слово «землемер».

– Здесь слишком темно, – пожаловалась жена. – Пойду принесу свечу.

Она вышла из комнаты, ступая прямо по бумагам.

– Супруга для меня большое подспорье в трудной канцелярской работе, – вздохнул староста, – которой я вдобавок вынужден заниматься на общественных началах. Для письменных дел у меня есть еще один помощник – учитель, и все равно совершенно невозможно управиться в срок, остается слишком много хвостов – все то, что лежит вон там. – Он указал на еще один шкаф. – А я вдобавок заболел и окончательно утонул в бумагах.

Староста утомленно, но с гордым видом откинулся на подушки.

– Разрешите мне помочь вашей супруге искать, – обратился К., когда жена старосты вернулась со свечой, опустилась на колени и возобновила поиски указа.

Староста с улыбкой покачал головой.

– Как я уже сказал, у меня от вас нет служебных тайн, но позволить вам самому разбирать бумаги – это уж слишком даже для меня.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только шорохом бумаг. Староста, видимо, задремал. Едва слышный стук в дверь заставил К. обернуться. Стучали его помощники – кто же еще. По крайней мере, они приобрели кое-какие манеры, не стали врываться в комнату без стука и сначала прошептали в приоткрытую дверь:

– На улице слишком холодно.

– Кто это? – всполошился староста.

– Мои помощники. Ума не приложу, где им лучше меня ждать. На улице слишком холодно, а здесь они будут нам надоедать.

– Мне они не мешают, – приветливо сказал староста. – Пусть заходят. К тому же я их знаю – старые знакомые.

– Они надоедают мне, – честно признался К. Он посмотрел на помощников, потом на старосту и снова на помощников – все трое улыбались одинаковым образом, как близнецы. – Но раз уж явились, то помогите хозяйке дома найти папку, на которой синим подчеркнуто слово «землемер».

Староста не возражал. То, что не позволялось К., очевидно, было позволено помощникам. Они немедленно набросились на бумаги, однако скорее рылись в них, сваливая их в кучу, нежели искали. Пока один читал по слогам название, другой вырывал у него папку из рук. Женщина попросту стояла на коленях перед пустым шкафом и, похоже, совсем перестала искать, во всяком случае свеча находилась от нее очень далеко.

– Говорите, помощники, – произнес староста с самодовольной улыбкой, как будто все вокруг происходило согласно его указанию, но никто об этом не подозревал, – вам надоедают, а между тем это ведь ваши люди.

– Нет, они только здесь ко мне прибились, – холодно ответил К.

– Что значит «прибились»? Они вам выделены, вы хотите сказать.

– Ну, или выделены. С таким же успехом они могли свалиться мне как снег на голову – настолько непродуманным было их выделение.

– У нас ничего не делается непродуманно, – поправил его староста. Он даже забыл о болях в ноге и, выпрямившись, сел на кровати.

– Ничего? А как же мой вызов?

– Ах, ваш вызов тоже тщательно взвешивался, однако планы спутали сторонние обстоятельства. Документы это ясно покажут.

– Эти документы вовек не найдутся.

– Не найдутся? Мицци, нельзя ли побыстрее? Впрочем, я могу рассказать всю историю и без документов. На тот указ, о котором я говорил, мы ответили: спасибо, землемер нам не нужен. Видимо, наш ответ не попал в отдел, издавший указ – назовем его отдел А, – а по ошибке попал в отдел Б. Таким образом отдел А остался без ответа, но и отдел Б не получил ответ целиком. По-видимому, часть документов либо застряла где-то у нас, либо потерялась по дороге, только не в отделе – за это я ручаюсь. Как бы то ни было, в отдел Б поступила одна пустая папка, в реестре которой значился отсутствующий на самом деле документ о вызове землемера. Отдел А тем временем ждал от нас ответа. Хотя у них имелись пометки насчет вызова землемера, референт, как нередко случается, причем случается даже при тщательном соблюдении всех процедур, рассчитывал на наш ответ, чтобы потом или вызвать землемера, или вступить с нами в дальнейшую переписку. Из-за этого он запустил отчетность и позабыл обо всем деле. В отделе Б пустая папка попала к референту, славящемуся свой дотошностью. Сордини его зовут, он итальянец, даже мне, человеку посвященному, невдомек, почему работника с такими способностями не продвигают наверх с пустячной должности. Этот Сордини, как и полагается, вернул нам папку, чтобы мы вложили в нее недостающие документы. Вот только после первого письма из отдела А успело пройти несколько месяцев, а то и лет. Понятное дело: если документ поступает по правильным каналам, то он попадает в отдел самое позднее через день и в тот же день обрабатывается, однако если он попадает не туда, куда положено – а в четко отлаженной организации найти ложный путь еще надо постараться, – то может путешествовать очень долго. Получив запрос от Сордини, мы не смогли точно припомнить связанное с ним дело, в то время мы работали вдвоем – я и Мицци, учителя нам еще не выделили, – копий за исключением самых важных документов мы не сохраняли и потому смогли ответить очень неопределенно, мол, мы ничего не слышали о вызове и в землемере не нуждаемся. Вам еще не наскучила эта история? – вдруг прервал свой рассказ староста, словно, увлекшись разговором, зашел слишком далеко или, по крайней мере, решил, что допустил вольность.

– Нет. Она меня забавляет.

– Я рассказываю ее вам не ради забавы.

– Она забавна тем, что позволяет заглянуть в до смешного запутанный механизм, от которого подчас зависит жизнь человека.

– Вы пока еще никуда не заглянули, – с серьезным видом произнес староста. – Послушайте, что было дальше. Наш ответ, разумеется, не удовлетворил Сордини. Я восхищаюсь этим человеком, хотя он для меня как чирей на шее. Он никому не доверяет, даже самому надежному человеку, на кого полагался бесчисленное количество раз; в очередном деле все равно ему не поверит, будто знать его не знает или, вернее, знает, но подозревает в нем прохвоста. Вообще-то правильно, чиновник таким и должен быть. К сожалению, мой характер не позволяет следовать этому принципу, вы сами видите, как я выкладываю вам, незнакомцу, все как на духу – так уж я устроен. А вот Сордини наш ответ сразу не понравился. Началась обширная переписка. Сордини спрашивал, отчего я возомнил, что землемер нам не нужен. Я, опираясь на изумительную память Мицци, отвечал, что эта идея первоначально возникла в служебном порядке (о том, что ее высказал другой отдел, мы, естественно, давно позабыли). Сордини спросил, почему я только сейчас упоминаю о служебной записке. Я ответил: потому что я только сейчас о ней вспомнил. Сордини: чрезвычайно странно. Я: для такого затянутого дела это вполне естественно. Сордини: странно потому, что записки, о которой я ему говорю, нигде нет. Я: разумеется, нет, она утеряна вместе с другими документами из папки. Сордини: должна же сохраниться хотя бы пометка о получении записки. Тут я запнулся – ведь нельзя утверждать, что ошибку допустил отдел Сордини, да я и сам в это не верил. Вы, господин землемер, должно быть, мысленно упрекаете Сордини, что, получив мои объяснения, он мог бы, по крайней мере, навести справки в других отделах. Но как раз такого упрека он не заслуживает, и я не хочу, чтобы вы даже мысленно бросали тень на этого человека. Власти в своей деятельности не допускают возможности ошибки в принципе. Этот принцип оправдан превосходной организацией всего дела, он необходим для быстроты исполнения указаний. Поэтому Сордини не мог посылать запросы в другие отделы, да они бы ему и не ответили, ибо сразу бы заподозрили, что кто-то пытается вынюхивать, не допущена ли ошибка.

– Позвольте, господин староста, перебить вас одним вопросом. Кажется, вы прежде упоминали некое контрольное ведомство? По вашему описанию местное хозяйство так велико, что от мысли об отсутствии контроля кружится голова.

– Вы чересчур строги. Но даже усиленная тысячекратно ваша строгость не сравнится со строгостью администрации по отношению к себе самой. Такой вопрос способен задать только совершенно посторонний человек. Есть ли у нас контрольные ведомства? Все ведомства – контрольные. Конечно, они не предназначены, грубо говоря, для выискивания промахов, потому как промахов здесь не бывает, а если ошибка даже происходит, как в вашем случае, кто может, положа руку на сердце, сказать, что это была именно ошибка?

– Это что-то новенькое! – воскликнул К.

– А по мне все это очень старо. Я, как и вы, убежден, что вкралась ошибка, Сордини от отчаяния тяжело заболел, первая контрольная инстанция, которой мы обязаны обнаружением ошибки, тоже признает, что она имела место. Но кто возьмется утверждать, что вторая контрольная инстанция рассудит точно так же, а после нее третья и все последующие?

– Возможно. В такие рассуждения я предпочел бы не вдаваться. К тому же я впервые слышу о каких-то контрольных инстанциях и пока еще в них не разбираюсь. Мне кажется, необходимо разграничивать две вещи: во-первых, то, что происходит в самих органах власти и что они могут рассматривать в служебном порядке, а во-вторых, мою личность, меня самого как человека, стоящего отдельно от органов власти, кому угрожает произвол властей, причем настолько нелепый, что серьезность опасности до сих пор не укладывается у меня в голове. В отношении первого, вероятно, справедливо то, о чем вы, господин староста, рассказываете с таким поразительным, невероятным знанием дела, однако я хотел бы теперь услышать хоть слово о себе.

– К вам я еще вернусь; для того чтобы вы все поняли, требуется определенное вступление. Заговорив о контрольных инстанциях, я уже поторопился. Поэтому давайте вернемся к разногласиям с Сордини. Короче, мне пришлось постепенно идти на попятный. Стоит Сордини захватить перед кем-либо хотя бы небольшое преимущество, считайте, что он уже победил, его внимательность, энергичность, присутствие духа возрастают, объект атаки его грозный лик приводит в ужас, а врагов пострадавшего – в восторг. Последнему я сам бывал свидетелем, поэтому и могу судить с такой уверенностью. Впрочем, я ни разу не видел Сордини лично; он не может к нам спуститься, завален работой, в его кабинете, говорят, даже стен не видно из-за гор перевязанных папок с бумагами, причем только тех, что находятся у него в производстве, а так как из связок постоянно приходится доставать папки и возвращать их на место, причем в страшной спешке, горы бумаг то и дело обваливаются, и шум бумажных лавин стал отличать кабинет Сордини от всех других. Ничего не поделаешь, Сордини – прилежный работник и проявляет одинаковое усердие что в малых, что в больших делах.

– Вы, господин староста, по-прежнему называете мое дело маленьким, а между тем им занято множество чиновников, и даже если оно поначалу было маленьким, то стараниями бюрократов вроде господина Сордини давно превратилось в большое – к сожалению, совершенно против моей воли, ибо мое честолюбие не ласкают горы папок с документами обо мне и их обрушение, а ласкают спокойные занятия скромной работой землемера за небольшим чертежным столом.

– Нет, ваше дело – одно из самых мелких среди мельчайших дел. Степень важности дела не определяется объемом затраченного труда. Если вы по-прежнему так считаете, вы все еще далеки от понимания принципов работы органов власти. Даже если важность дела определялась бы количеством затраченного труда, ваше было бы одним из самых мелких. Простейшие дела без так называемых ошибок требуют куда большей и основательной работы. Вы, впрочем, ничего пока не знаете о том, сколько труда потребовало ваше дело, – об этом я сейчас и расскажу. Поначалу Сордини меня не трогал, однако приезжали его чиновники, в трактире целыми днями под протокол шли допросы видных членов общины. Большинство встали на мою сторону, и лишь некоторые упирались. Вопрос межевания волнует всех крестьян, они сразу склонны подозревать какой-нибудь тайный сговор, несправедливость, вдобавок у них нашелся вожак, и по их мнению, Сордини считал, что, если бы я вынес вопрос на заседание совета общины, не все бы выступили против вызова землемера. Таким образом абсолютно ясное дело – отсутствие всякой нужды в приглашении землемера – периодически ставилось под сомнение. Больше всех отличился некий Брунсвик; вы его не знаете, он, возможно, не так плох, просто дурак и фантазер. Зять Лаземана.

– Кожевника? – спросил К. и дал описание бородача, которого видел у Лаземана.

– Он самый, – подтвердил староста.

– Я и жену его знаю, – наудачу добавил К.

– Возможно, – буркнул староста и замолчал.

– Красивая, но немного бледная и хворая. Она ведь из замка? – как бы невзначай спросил К.

Староста посмотрел на часы, налил в ложечку лекарство и торопливо проглотил.

– Видимо, в замке вы знакомы только с работой администрации? – спросил К. в лоб.

– Да, – ответил староста с насмешливой и в то же время благодушной улыбкой. – И там нет ничего важнее. А что касается Брунсвика… Если бы его можно было выгнать из общины, все бы только обрадовались, причем Лаземан не в последнюю очередь. Однако на тот момент Брунсвик приобрел некоторый вес, оратор из него никакой, зато он умеет орать, а некоторым и этого достаточно. В итоге мне пришлось вынести вопрос на решение совета общины – кстати других успехов за Брунсвиком не числится. Естественно, подавляющее большинство членов совета ни о каком землемере не пожелало слышать. После собрания прошел целый год, да только за все это время спокойствие так и не наступило – по большей части из-за дотошности Сордини, который пытался тщательно разобраться в побудительных мотивах как большинства, так и оппозиции, в том числе из-за глупости и тщеславия Брунсвика, имеющего личные связи с администрацией, которую он постоянно будоражил все новыми плодами своей фантазии. Сордини, однако, на уловки Брунсвика не поддался, да и как Брунсвик мог обмануть Сордини? Но чтобы не поддаться на обман, ему приходилось собирать все новые сведения; едва он заканчивал, Брунсвик придумывал что-нибудь новое, очень уж он прыткий – как все дураки. А теперь настало время рассказать об одной особенности нашего административного аппарата. Когда какой-нибудь вопрос рассматривается очень уж долго, случается, что еще до окончания его рассмотрения откуда-то – откуда именно, потом невозможно установить – приходит мгновенное, непредсказуемое решение, обычно правильное, но все же ставящее в деле произвольную точку. Невольно кажется, что служебный аппарат как бы не выдерживает многолетнего напряжения, нагнетаемого, в сущности, пустяковым делом, и решает его закрыть. Чуда в этом, разумеется, никакого нет, где-то какой-нибудь чиновник подписывает бумагу или принимает неписаное решение, но ни у нас, ни в аппарате потом невозможно установить, кто именно это сделал и по какой причине. Ответа добиваются – гораздо позже – контрольные органы. Тем не менее нам ничего не сообщают, да это никого больше и не интересует. Притом решения эти, как я уже сказал, как правило, превосходны, смущает лишь то, что о них, как водится, узнают слишком поздно, из-за чего продолжают идти жаркие дебаты, хотя вопрос давно решен. Принималось ли такое решение по вашему делу, я не в курсе, многое говорит за и многое – против. Но если оно было принято, то вы получили бы вызов, проделали бы дальний путь, на что ушло бы много времени, а между тем Сордини по-прежнему до изнеможения работал бы над вашим делом, Брунсвик мутил бы воду, и оба продолжали бы мучить меня. В точности я знаю только одно: контрольный орган все же установил, что отдел А много лет назад отправил в общину запрос о вызове землемера, но ответа так и не получил. Меня недавно об этом расспросили, вопрос полностью прояснился, отдел А был удовлетворен моим ответом, что вызывать землемера нет нужды, а Сордини понял, что вопрос не по его части и что – хотя и не по своей вине – он проделал много бесполезной, изматывающей нервы работы. Не навались на нас со всех сторон новая работа, не будь ваше дело совсем мелочным – можно сказать, самым мелочным среди всех мелочных дел, все мы, даже Сордини, вздохнули бы с облегчением. Один Брунсвик ворчал бы, но его уже никто не принимал бы всерьез. А теперь представьте себе, господин землемер, мое разочарование, когда после счастливого разрешения вопроса вдруг появляетесь вы, и возникает видимость, что всю эту канитель необходимо начинать сначала. Надеюсь, вы понимаете, что я полон решимости сделать все от меня зависящее, чтобы ни в коем случае этого не допустить?

– Разумеется. А еще лучше я понимаю, что здесь ужасно обращаются не только со мной, но и с законностью. Я вполне способен себя защитить.

– И как вы собираетесь это делать?

– Я лучше промолчу.

– Не хочу навязываться, и все же примите во внимание: в моем лице вы имеете если не друга – в конце концов, мы совершенно незнакомы, – то в некотором роде делового партнера. Я только одного не допущу – чтобы вас приняли в роли землемера. В остальном можете полагаться на меня в рамках моих полномочий, которые, признаться, не так уж велики.

– Вы рассуждаете, примут ли меня землемером. Между тем я уже принят. Вот письмо Кламма.

– Письмо Кламма! Подпись Кламма – похоже, что она настоящая – придает письму ценность и достоинство, но в остальном… Не решаюсь высказываться в одиночку… Мицци! – позвал староста. – Что вы там делаете?

Оставленные без присмотра помощники К. и жена старосты, так и не обнаружив нужную папку, хотели сложить все бумаги обратно в шкаф, но папки рассыпа́лись и не помещались в шкафу. И тут помощникам пришла в голову мысль, которую они бросились исполнять. Они положили шкаф на пол, набили его бумагами, сверху усадили Мицци и давили на дверцы, чтобы их закрыть.

– Значит, папка не нашлась, – констатировал староста. – А жаль. Впрочем, историю я вам и так рассказал, документы нам уже ни к чему. Хотя они наверняка найдутся, скорее всего, лежат у учителя, у него тоже скопилось много бумаг. Принеси-ка свечу, Мицци, и прочитай мне письмо.

Мицци присела на край кровати и прижалась к сильному, энергичному мужу, который ее обнял, отчего показалась еще более серенькой и невзрачной. Свеча выхватывала лишь ее маленькое лицо, чье ясные строгие черты смягчали прожитые годы. Едва заглянув в письмо, женщина всплеснула руками.

– От Кламма! – воскликнула она. Муж и жена вместе прочитали письмо, немного пошептались и, наконец, под крики «ура!» – помощники наконец сумели закрыть дверцы шкафа, чем заслужили одобрительный взгляд супруги, – староста сказал:

– Мицци полностью со мной согласна; тогда, пожалуй, и я не побоюсь высказаться. Данное письмо не служебное, а личное. Об этом говорит само обращение «многоуважаемый сударь». Кроме того, в нем ни словом не упоминается, что вы приняты землемером, речь идет о господской службе в целом, причем письмо не накладывает никаких обязательств, а лишь говорит, что вы приняты «как вам известно», то есть бремя доказательства того, что вы приняты, возложено на вас самих. Наконец, в служебном отношении вашим непосредственным начальником назначен я, староста, который должен сообщить вам дальнейшие подробности, что я по большей части уже сделал. Человеку, умеющему читать официальные письма и тем более отличать их от неофициальных, здесь все ясно как на ладони. То, что вы, посторонний, этого не поняли, меня не удивляет. В общем, письмо господина Кламма означает, что он намерен лично позаботиться о вас в том случае, если вас примут на графскую службу.

– Вы так подробно истолковали письмо, господин староста, что нетронутой осталась лишь подпись на чистом листе бумаги. Вы не замечаете, что тем самым принижаете имя Кламма, к кому якобы испытываете большое уважение?

– Вы заблуждаетесь. Я не умаляю значения письма и вовсе не принижаю его своим толкованием – наоборот. Личное письмо Кламма, разумеется, имеет намного большее значение, чем служебная корреспонденция, только не то, которое вы ему придаете.

– Вы знакомы со Шварцером?

– Нет. А ты, Мицци? Она тоже не знакома. Нет, мы его не знаем.

– Странно, ведь он сын младшего кастеляна.

– Дорогой мой господин землемер, откуда мне знать всех сыновей всех младших кастелянов?

– Хорошо, тогда вам придется поверить мне на слово. С этим Шварцером у меня случилась неприятная стычка непосредственно в день моего приезда. После чего он по телефону навел справки у младшего кастеляна по имени Фриц и получил подтверждение, что я принят на работу землемером. Как вы это объясните, господин староста?

– Очень просто. Вы прежде никогда не имели контактов с местными властями. Все эти контакты – одна видимость, вы же из-за незнания наших порядков считаете их реальными. А что касается телефона… Смотрите, у меня его нет, хотя я достаточно часто имею дело с властями. В трактирах и пивных телефон может пригодиться, как и музыкальный автомат, но не более того. Вам у нас уже приходилось звонить? Да? Ну, тогда вы меня, вероятно, понимаете. В замке телефон работает безупречно; мне говорили, что там все постоянно друг другу звонят, и это, разумеется, ускоряет работу. До нас непрерывные телефонные разговоры доходят в виде шума и пения, вы, конечно, их и сами слышали. Шум и пение, которое мы слышим в телефонной трубке, единственное настоящее, чему можно верить, все остальное – иллюзия. Никакой постоянной телефонной связи с замком нет, нет и коммутатора, связывающего между собой абонентов. Когда отсюда кто-то делает звонок в замок, там звонят все аппараты низших отделов разом или, вернее, звонили бы, если бы – я это точно знаю – звонки почти на всех из них не были отключены. Время от времени утомившийся чиновник, желая немного развлечься, снова включает звонок, особенно часто это случается вечером или ночью, и тогда нам отвечают, но такой ответ не более чем розыгрыш. И это вполне понятно. Кто имеет право вторгаться в сумасшедший темп работ со звонками о своих мелочных личных заботах? Я даже не представляю, на каком основании посторонний человек может считать, что, звоня, например, Сордини, он получит ответ действительно от Сордини. Скорее всего, ему ответит какой-нибудь мелкий регистратор из совершенно другого отдела. В редких случаях, конечно, может произойти обратное – звонят регистратору, а отвечает Сордини. Лучше всего бежать от телефона подальше – еще до того, как послышатся первые звуки.

– Мне это, конечно, представлялось иначе, и подробностей я не мог знать. Ничего особенного от разговоров по телефону я не ожидаю и всегда понимал, что истинное значение имеет только то, чего можно добиться непосредственно в замке.

– Нет, истинное значение, – возразил староста, подхватив выражение К., – ответы по телефону все-таки имеют, а как же иначе? Разве может справка, которую из замка дает чиновник, совсем не иметь никакого значения? Я уже говорил об этом в связи с письмом Кламма – все эти выражения не имеют официального значения. Если вы им таковое приписываете, вы заблуждаетесь. В то же время их личное значение как в дружелюбном, так и во враждебном смысле, напротив, очень велико и намного превосходит любое официальное значение.

– Ладно, если признать, что все так и обстоит, значит, у меня в замке полно хороших друзей. Выходит, что еще много лет назад идея одного из отделов пригласить землемера была дружелюбным жестом по отношению ко мне, но впоследствии одно начало цепляться за другое, и в итоге меня – не к добру – заманили сюда, и теперь мне же грозят выдворением.