Czytaj książkę: «Журнал «Рассказы». Темнее ночи»

24–00

 
В одном маленьком-маленьком городе, одна милая-милая девочка,
Никогда не перечила взрослым и смотрела на мир доверчиво:
Если давали кашу – ела,
Если давали советы – слушала,
Если давали работу – делала
Словом, была хорошая:
Мягкая, без углов – об такую нельзя пораниться,
Умница и красавица.
 
 
И однажды утром её не стало.
То есть девочка как обычно проснулась, встала,
Потянулась и, кажется, улыбнулась,
Потом посмотрела в зеркало…
 
 
А в зеркале девочки не было.
 
 
Если на чёрной улице чёрной ночью
Подойдёт к тебе бледная девочка и обнять захочет,
Скажет, что где-то себя потеряла и не сумела найти,
Что замёрзла и сбилась с пути,
А зрачки её будут белее снега, и ледяными – пальцы,
Скрюченные, будто лапы грачиные, чтобы схватить и прижаться
К живому теплу твоему синеватой кожей,
Чтоб стать на тебя похожей
Хотя бы на миг…
Если такое случится, сдержи свой крик,
Не бормочи молитв, не ломись в кусты.
Когда обнимают тебя, обними и ты.
 
 
Говорят, она ослабеет, главное – не бояться,
И уходить решительно. И ни за что не оглядываться.
 

– Александра Зайцева (из цикла «Ночь в твоей голове»)

Сказки для маленьких девочек
Елена Станиславская

Матушка велела не медлить и выходить нынче же, в полночь.

Рута артачиться не стала. Знала, что без толку. Набросила накидку, надела чепец, а пока натягивала сапожки, украдкой ощупала тайный карман с внутренней стороны голенища.

Нож был на месте. Рута выдохнула.

– Вот лекарство для бабушки Фелонии. Вода на дорогу. И ольховый гребешок на удачу… – Матушка вынесла корзину и, откинув полотенце, принялась показывать, что внутри. На миг сбилась, замялась, но продолжила: – А еще хлеб, что спекла вчера. Подкрепишься в дороге. До бабушки путь неблизкий.

Тут уж у Руты все сомненья отпали: хлеб – верный знак. Ухватившись за ивовую ручку, она снизу вверх поглядела на мать. Глаза горели – Рута чувствовала, как жжется ее взгляд, как сверкает внутренний костер, как пекутся глазные яблоки в подступающей соли.

Спросить? Да на кой! Правды все равно не дождешься, а вранья, спасибо, покушала вдоволь. Не ты ли, матушка, приговаривала, поглаживая дочерние кудри: «Не отдам, не отдам»? Не ты ли плевалась, завидев из окна Серую Шубку: «Чтоб тя диавол побрал, диавол побрал»? Так вот – отдаешь, матушка. И диавол не помог. И Бог. И царь лесной.

А может, нету их вовсе – высших сил. Сказки все это для маленьких девочек.

Скрипнув зубами, Рута крепче стиснула ручку корзины и дернула на себя. Выпустив ношу, матушка отступила на шаг. Очи долу, морщина между бровями. Руки вдоль тела висят, точно мокрые тряпки. Не от воды мокрые, от крови. Глядишь, вот-вот забарабанит по полу багряная капель. А чья кровь-то? Дочерняя.

Молчит матушка – ни слова, ни полслова. Только губы покусывает осколками темных зубов. Рута выждала немного – может, хоть попрощается? – и толкнула дверь. Мать даже в спину ничего не сказала.

Иль надеется, что гребешок подсобит? Ох, сказки-сказочки.

На ум сразу пришла Хелика. Напрасно подруга верила в легенды. Раз ее гребешок не выручил, Руте и подавно не стоит ждать чуда. Есть у нее другой помощничек. Понадежнее, поострее.

Смахнув злые слезы, Рута пошагала прочь от дома. От черепицы, что укрывала ее. От печки, что согревала в самый лютый мороз. От их с Хеликой альбома, куда по очереди зарисовывали местные травы, ягоды и грибы. Рута думала, с каждым шагом будет лишь тяжелее, но чем дольше шла, тем меньше хотелось повернуть назад. Рвались от быстрого шага лесные паутинки, мерцающие в свете луны. Рвались и незримые нити, что привязывали к дому.

Рута не боялась, что сразу встретит кого-то из братии, но все равно поразилась тишине и мертвости редколесья. Ни ночная птица не вскрикнет, ни жаба из топи голоса не подаст. Лишь подошвы шуршат по прошлогоднему опаду да поскрипывают над головой кривые голые ветки. У них та же болезнь, что у бабушки Фелонии. Старость. А от нее, как известно, нет лекарства.

Воздух, прохладный и пряный, сперва остудил, а после вскружил голову. Еще легче стало, еще спокойнее. Рута решила, что не пойдет к Фелонии – бог с ней, со старухой. Может, она померла давно. Ясно же, что матушка затеяла. Сговорилась с Серыми Шубками за спиной у Руты.

Она усмехнулась и подумала: «А вот испорчу им праздник. Сильно испорчу. И начну прямо сейчас, на кой ждать? Сперва хлеб, потом мясо».

Миновав ручей, она отсчитала десять раз по десять шагов, опустилась на корточки и ощупала землю под дубом. Сухо. Откинув в сторону две палые ветки, чтобы не кололи сквозь накидку, Рута села и привалилась к стволу. Рука скользнула под полотенце. Пальцы наткнулись на жесткое, прохладное, колкое – гребешок. Проведя по зубчикам, Рута скривила рот.

Тотчас вспомнилась Хелика: как они бегали в малолетстве на полесье – дышать парами кровохлебки для успокоения нервов и крепкого сна. Рдяные цветки щекотали лицо, подруга сжимала Рутину ладонь и шепотом пересказывала древние легенды о Лесном царе. Братия запрещала верить в него. Говорить о нем – тоже. А Хелика не боялась, говорила да верила, и Рута млела о гордости, что подруга делится с ней сокровенным. Млела, но виду не показывала.

– Царь наш – лесной, ольховый, – говорила Хелика, – добр по-своему. Не как Серые Шубки. Он не берет больше, чем ему надобно.

– Он ворует детей. – Рута кривила губы. – Разве не так говорится в твоих сказаниях?

– Не ворует. Спасает.

– От кого? От Шубок?

– И от Шубок тоже. От горестей взрослой жизни.

– А с ним-то, думаешь, больно радостно? Вечно в лесу жить.

– Да ты посмотри, какая тут красота. Я бы не отказалась. Каждую ночь у Царя пиршество и хороводы. Чем плохо?

– Забрал бы всех тогда, раз так.

– Он только тех спасает, кто душой чист. – Хелика вздыхала. – А взрослые – не такие.

– Так чего ж ты! Проведи гребешком по волосам – и дело с концом, – с ухмылкой подначивала Рута. – Явится Царек, заберет тебя. Уж ты-то у нас чище некуда!

Хелика улыбалась – так, словно знала что-то, – и у Руты екало сердце. Чего доброго, послушается подруга, призовет Царька. Спеша развеять собственные слова, Рута фыркала:

– Сказки все это. Для маленьких девочек.

А Хелика звенела в ответ:

– Может, и сказки. Да в них намеки.

Детство тогда казалось вечным. А все, что кажется вечным, заканчивается слишком быстро.

Отложив гребешок, Рута достала хлеб.

Он был круглый, сероватый, с темными прожилками. Матушка добавила в жито резаных грибов. Позаботилась, чтобы Серым Шубкам было вкуснее. На языке загорчило от обиды. Рута сплюнула.

«Все, хватит дурью маяться. Делай уж, что надумала», – подогнала она себя. Шубки разозлятся из-за подпорченного обряда, да и пускай. Кто злой – тот слепой. А Руте только того и надо, чтоб Шубки глаз лишились.

Где-то хрустнула ветка.

Рута вскинулась и вонзила пальцы в хлеб. Вырвав большой кусок, быстро сунула в рот. Горечь на языке сменилась сладостью – потекла со слюной в глотку, оттуда в желудок. Ну, матушка, ну, расстаралась для Шубок! Рута в жизни не ела хлеба вкуснее. Отщипнула еще, забила за щеку. Тесто пышное, легкое, аж тает. А грибочки – точно сахарные. Не съесть ли всё? Рута опустила взгляд на хлеб, лежащий на коленях, и вздрогнула. В тесте что-то шевелилось. Жук, что ли, внутрь заполз? Или мышонок? Рута наклонилась пониже, присмотрелась – благо луна давала достаточно света. Вскрикнула.

Грибные прожилки – вот что копошилось внутри жита. Как черные черви, они ползли вверх, пока не образовали клубок. Тут корочка с хрустом треснула, и крупный червяк, сплетенный из множества мелких, высунулся наружу. Завертелся, коснулся Рутиных пальцев – склизкий, холодный. Она вскрикнула и, сбросив хлеб с коленей, поползла в сторону.

– Тьфу, яфык прикуфил, – раздалось с земли.

Хлеб вздрогнул, перевернулся, и на Руту уставились два темных провала. Под ними зияла кривая трещина-улыбка с торчащим из нее кончиком червя-языка. Черный, заостренный, он суетливо зализывал рваные углы рта. На Руту накатила тошнота, а вместе с ней дрожь.

– Ты кто? – Рута, преодолевая слабость, потянулась к голенищу. – Диавол?

– Думаешь, диявола можно испечь? Не льсти людям, вы такое не умеете. Я просто хлебец.

– Тогда почему ты говоришь? – Пальцы нырнули в кармашек.

– Не знаю. – Хлебец, припадая на отъеденный бок, подкатился ближе. – Потому, может, что ты скоро сдохнешь. А помирать в одиночестве – так себе затея.

Рута выхватила ножик – им она обычно срезала грибы и кору – и выставила перед собой. Хлебец усмехнулся так широко, что рот его треснул еще больше.

– С чего это ты решил, что я сдохну? – Лезвие тряслось в руке. – Из-за Серой Шубки?

– Скорей оттого, что твоя мать нашпиговала мое тесто подморенышами. Слыхала про такие?

Нож чуть не вывернулся у Руты из пальцев. Вспомнился альбом, куда они с Хеликой заносили все, что росло в округе. Подмореныши походили на сморушки, только ножки у них были тонкие и нежно-розоватые, точно девчачьи пальчики. Было отличие и посерьезней: сморушками хоть заешься, а подморенышей – стороной обойди, целее будешь. Раза три-четыре в годину непременно кто-нибудь травился. Некоторые нарочно, другие по глупости.

А матушка-то вчера, стоило войти в кухню, вздрогнула всем телом, загородила стол и резко чиркнула ножом по доске – мигом смела в тесто грибные ножки.

Неужто правда?

Нет, нет, это диавол морочит голову! Он вселился в хлеб – как однажды в козу бабушки Фелонии. Скотинка, правда, разговаривать не научилась, но молоко давала с кровавыми сгустками и кричала так, словно живьем в огне корчилась. Пришлось прирезать, но братия все равно прознала. Пришли Серые Шубки, обвинили косую дочку Фелонии в колдовстве и неблагочестии, да и увели в лес. А у самих носы ввалившиеся и кожа в струпьях, благочестия хоть отбавляй. Это Руте Хелика рассказала, той – ее матушка, а матушке – сама бабушка Фелония. С тех пор-то она и жила одна-одинешенька. Изредка женщины, кто постарше, пострашнее и побесстрашнее, ходили через лес и навещали старуху. Когда матушка сказала Руте, что настал ее черед проведать бабушку Фелонию и отнести ей отвар от ломоты костей, Рутино сердце недобро сжалось. А уж когда матушка замешала тесто для хлеба, тут и вовсе захотелось взвыть не хуже одержимой козы.

Хлеб был верным знаком: грядет свадьба с Серой Шубкой.

Псовая свадьба, если явятся несколько братьев. Последнее время только так и случалось – не один приходил, не двое, а целая стая.

– Зря ты взялась жрать меня в одиночку. – Хлебец укоризненно уставился на Руту. – Так бы прибрала с собой Шубок. Они до жратвы охочие и обряды свои блюдут строго: вначале преломить хлеб и только потом девку.

– Когда матушка сговорилась с ними? – Рута задрала голову, чтобы слезы не потекли из глаз.

Деревья кружились вокруг: приближались, кланялись, отступали. Будто на празднестве. На свадьбе. Только не той, что с Серыми Шубками. На какой-то другой. Славной, счастливой.

– Мне-то откуда знать? – фыркнул Хлебец. – А как это обычно бывает. Со всеми. Вот так и с тобой. Пришли братья, пока тебя дома не было, и велели отдать то, что причитается. Ну а матушка твоя по-своему рассудила.

Рута прикусила руку, чтобы не расхохотаться или не разреветься, и в голове прозвучало: «Не отдам, не отдам». Получается, матушка не обманула. Не отдала Серым Шубкам – сразу Господу вверила.

Если он есть, конечно. А то ведь сказки все это, скорее всего. Что Бог, что диавол. И коза у бабушки Фелонии просто-напросто заболела какой-то звериной хворью. «И я заболела», – подумала Рута, чувствуя, как крутит желудок.

– Как мне прожить подольше? – прохрипела она. – У меня дело есть, помирать пока нельзя.

– Ты сейчас с кем беседуешь? – уточнил Хлебец; голос был какой-то хитрый.

– С тобой.

– А разве такое не только в сказках бывает? – Пыхтя, он полез обратно в корзину и выронил гребешок. – Подумай хорошенько. Хорошенько, но быстренько.

Гадать о сказанном долго не пришлось. Рута кивнула, мысленно подивившись мудрости говорящего хлеба. Сказки. Точно! Спрятав нож, она подняла гребень. Провела по волосам. Раз, другой. Ничего не произошло. Чувствуя, как подступает отчаяние, Рута с силой заскребла гребнем по голове – до боли, до выдранных волос. Ни движения, ни звука.

Хелика говорила: ольховые гребешки – кусочки короны Лесного царя. Берешь такой, в чащу уходишь, начинаешь расчесываться – тут-то Он и является: поглядеть, кто осмелился осколком короны по своим нецарственным патлам скрести. А дальше уж как получится. Понравишься Царю – желанье твое исполнит, а взамен душу заберет. Не понравишься – душу заберет, а взамен ничего не оставит.

Те, кто не знали старых сказок, верили, что ольховые гребешки приносят удачу и всюду таскали их с собой. Те, кто знали, лишний раз к ольхе не прикасались.

Прокатился по лесу визг беличьей драки – и стих. Пошатываясь, Рута поднялась с земли. Осмотрелась, прислушалась. Среди танцующих деревьев вспыхивали и гасли разноцветные змейки. Сверху, серебряный и звонкий, лился лунный хохот. Яд, прежде чем убить, делал все небывало красивым. Рута тяжело поглядела на гребень. Отшвырнула в кусты и побрела куда глаза глядят.

– Сказки все это. – Она усмехнулась. – Для маленьких девочек.

– Может, и сказки, – прошелестело рядом. – Да в них намеки.

Внутри у Руты вскипела дикая, обжигающе-ледяная смесь из ужаса, горя и надежды. Слева шуршали шаги – легкие, но вполне различимые. А может, ветер гоняет листву? Или белка ищет зарытый в земле орех? Рута боялась повернуть голову. Хелика не могла быть тут. Не могла идти по лесу. Вот уж год, как она умерла.

Хлебец заворочался в корзине и, откинув край полотенца, выглянул наружу. Скосил влево ямные глаза и выругался, да настолько скверно, что и неясно, откуда хлебу знать такие слова.

– Мать честная, – прошептал он. – Ты ее видала?

Рута глубоко вдохнула и повернулась.

Хелика шла рядом. Она слепо ощупывала воздух вытянутыми руками, но при этом ловко переступала вспученные корни и кочки – будто подглядывала сквозь тряпицу во время игры в жмурки. У босых, грязных ног суетилась белка. Все выискивала что-то в листве, прыгала с места на место, а потом подняла мордочку – и Рута увидела в пасти глазное яблоко.

Сейчас Хелика была не такой, какой Рута хотела запомнить ее.

Она была такой, какой ее нашли в лесу после свадьбы с Серыми Шубками.

Порой девушки возвращались печальными, притихшими, без кровинки в лице, но на своих ногах – и часто спустя положенный срок приносили приплод. Порой они приползали едва живые, все в крови, женская община выхаживала их – иной раз и тут не обходилось без деторождения. А порой девушки не возвращались вовсе.

Хелика не вернулась. Рута спозаранку отправилась на поиски, хотя по закону полагалось ждать до полудня, и обнаружила подругу на любимой опушке с кровохлебками. Одежда изорвана, вместо холмиков грудей две раны с подстывшей кашицей крови, и нет больше небесно-синих глаз – лишь темные рытвины. Рута завопила и осела в траву.

А сейчас – никакого крика. Горло сковало холодом, и Рута с трудом выдавила:

– Тебе было очень больно?

– Да что ты, Рута! – Хелика звонко рассмеялась. – Когда Шубки пришли, меня уж там не было.

– Где не было? – нахмурилась Рута. – На опушке?

– В моем теле. Настоящую боль – ее только душа ощущает. А телу без нее ничего не страшно. Стала я как безвольная куколка. Не живая, не мертвая. Потому-то Шубки так раскуражились: все делали, что могли, чтобы я в чувство пришла. Чтобы закричала, заплакала. Они любят, когда так.

– А куда ж она делась, твоя душа? – Рута знала ответ, а все же спросила.

– Вылетела, как птичка, а Царюшка поймал и себе забрал. Я, как в лес вошла, сразу гребешком расчесалась. Вот он и пришел за мной.

– А за мной, получается, не явился. Тебя отправил. Почему?

Рута и тут знала ответ: приглянулась ему Хелика – чистая душа. Ни словом, ни делом в жизни никого не обидела. Да и в сказки верила. Как такую не забрать?

– Царюшка меня не посылал. Я сама пришла. Чтобы побыть с тобой, пока все не кончится. – Подруга потупила пустые глазницы. – Я уж его и так и сяк за тебя просила…

– Значит, меня… – С языка чуть не соскочило «точно-точно нельзя забрать?», но Рута в последний момент воспротивилась: – Меня и не надо. Не хочу быть безвольной, когда встречу Шубок. У меня другой путь.

– Вот и Царюшка так говорит, – улыбнулась Хелика.

– Только мне дойти надо. Дотянуть. Поможешь?

Подруга подошла вплотную – пахну́ло мхом, прелым оврагом, густой смолой – и закинула Рутину руку себе на плечо. Сразу легко стало. Яд будто застыл в крови, и смерть замедлила шаг.

Лунный свет щедро облил Хелику, и теперь Рута разглядела: не такой подруга была, какой ее нашли в лесу после свадьбы с Шубками, и не такой, какой Рута хотела запомнить ее. Поселились в глазницах болотные огоньки, тело обросло мхом и цветами – точно бархатом с вышивкой. Покрывали шею, словно ожерелье, раковины улиток. Свешивались с венца, сплетенного из веток, бурые ольховые сережки. Царюшка любил свою Хелику. Баловал. Рута видела это.

У нее сделалось спокойно на сердце, почти радостно. Некоторым девочкам лучше с головой уходить в сказки – так и случилось с подругой. Что бы стало с ней, выживи она после свадьбы? Вероятно, родила бы дитя. Если мальчика – отдала б, как положено, на воспитание братии. Если девочку – ждала б с содроганием дня, когда Шубки придут сговариваться о свадьбе. Хелика стирала бы, штопала, работала в огороде, растила и забивала скотину, болела, пила бражку, болела бы все сильнее, пила бы все чаще и думала, постоянно думала: кто придет за ее дочерью, за кем явится ее сын?

Возможно, однажды она добавила бы в тесто, заготовленное для свадебного хлеба, десяток-другой подморенышей. И себе бы оставила – чтобы уйти вслед за дочерью. Не сделала ли так матушка?

– Хелика, а еще есть кто-нибудь? – прошелестела Рута.

– О ком ты?

– Ну, кроме твоего Царя. Диавол, может? Или Бог?

– Про Бога не знаю, это ты мне потом расскажешь. – Подруга улыбнулась, направив на Руту глаза-огоньки. – А диавол есть. Я помогу тебе с ним встретиться. Будь готова.

Рута кивнула и прижала к себе корзину. Ноги выделывали петли, все норовили пуститься в пляс вместе с деревьями, но Хелика держала и вела вперед. Подруга знала, куда идти, и Рута полностью доверилась ей. Хлебец, выглянув из-под полотенца, затянул песню – что-то о возвращении на ржаное поле. Знал – для него тоже скоро все кончится.

Рута не чувствовала страха, потому что не чувствовала одиночества. С ней были и говорящий Хлебец, и Хелика. А может, еще кто-то. Да, кто-то еще точно был. Рута поглядела на небо – и тут началось.

Сперва она услышала их и только потом увидела. Серые Шубки соткались из воя, смеха, ругани, гиканья, отрыжек и топота. На плечах – волчьи шкуры. На поясах – топорики и ножи. Бороды, у многих с сединой, топорщились, словно вздыбленный мех. Увидав Руту, братья окружили ее. Покамест не приближаясь, они рассматривали и обсуждали невесту – негромко, с хохотками, передавая по кругу бутыль с мутной бражкой.

Рута мягко высвободилась из объятий Хелики и шагнула вперед. Взялась было посчитать, сколько братьев явились на свадьбу. Сбилась на седьмом.

Наконец один вышел вперед. Высокий, нестарый, с тонким лицом и толстым брюхом. Сжав Рутино плечо, он подтянул ее к себе и уткнулся в ложбинку на шее. Нос был холодный, влажный – не отличить от псиного. Громко втянув запах, Шубка прошептал – только для себя и для нее, не для других братьев:

– Такая же молоденькая и сладкая, как прошлогодняя Синеглазка. Да вот кровушка у тебя, видать, погорячее. Проверим.

«Вот он, диавол», – поняла Рута и тотчас разглядела маленькие рожки над вдовьим мысом.

Не выпуская ее плеча, диавол запустил свободную руку под полотенце и вытащил Хлебец. Рута бросила на него взгляд: глаза, рот – все исчезло. Жито как жито, ничего подозрительного, только бок надломлен. Стало немного жаль, что не успела попрощаться с попутчиком.

Диавол поглядел на хлеб и поморщился. Пальцы, сжимавшие плечо, пауком заползли на шею. Сдавили.

– Надкусанное не жру, – полыхнули чернь-глаза.

Рута вздрогнула и впервые в жизни взмолилась: «Господи, пожалуйста, пусть диавол не растопчет его, не выбросит его, не…».

– Так давай сюды, брат мой. – К свадебному угощению протянулись скрюченные стариковские руки. – Вам, молодчикам, лишь бы с девками кувыркаться. Никакого уваженья к традициям. О, с грибцами!

Хлеб упал в подставленные морщинистые ладони.

Шаркая и бормоча, старик ушел в тень. Оттуда по-прежнему неслись пьяные выкрики, похожие на лай, но никто больше не приближался. Похоже, старик был слишком голоден – потому и решился подойти.

– Придется тебя наказать, невестушка, – пропел диавол. – Хлеб испортила, напросилась. – И швырнул Руту оземь.

Мягко, бережно приняла листва. Ни веточка в спину не вонзилась, ни камень под голову не подвернулся. Будто кто-то расчистил и взбил лесную подстилку.

Тяжесть чужого тела придавила к земле. Рута сглотнула слюну, ставшую сухой и колкой, как хвойные иголки. Не угроза напугала ее, и не удар, и не то, что диавол уселся сверху – ни вдохнуть, ни шевельнуться. Он не отведает хлеба – вот что страшило больше всего. А до голенища, где припрятан нож, ей теперь не дотянуться.

Лицо покрыла испарина: то ли от внутреннего жара, то ли от горячего диавольского дыхания. Смрадное, едкое, оно отравляло не хуже яда. Желудок скрутило от боли, напоминая, что время на исходе. Диавол зашуршал ее юбками.

Кто-то взял Руту за руку. Скосила глаза: Хелика. Как и обещала, подруга осталась до конца. Вначале ее прикосновение было нежным и удивительно теплым, почти живым, а мгновение спустя пальцы стали холодными и твердыми. Пальцы ли? Рута сжала кулак.

– Преломим же хлеб, братья! – прокричал старик, и Серые Шубки поддержали его нестройным воем.

Зачавкали, запричмокивали. Матушкина выпечка пришлась братии по вкусу.

Растянув уголки рта, Рута от всей души прошептала:

– Угощайтесь.

Диавол замер и уставился на нее. Вспыхнула в глазах злая догадка, но лезвие ножа быстро погасило ее. Пронесся по лесу крик, хлынула кровь на Рутины щеки, но она уже ничего не слышала и не видела. Рута летела – прямиком в ту сказку, которую заслужила.