Recenzje książki «Русское (сборник)», 4 opinie

В книге собраны рассказы разных лет. Это сборник философских сказок. Здесь слышится особенная сказочная интонация – она не в морали и не в композиции– что-то хрупкое, красивое, страшное, печальное, невозможное и неизбежное звучит в каждом рассказе – и по этой щемящей интонации напоминает сказки великого сказочника Андерсена, тайное сплетение материи и духа.Здесь есть волшебство. В цикле «Дети» в одном из городов от грубого слова пропадают дети. В рассказе «Машинист» незнакомые друг с другом люди видят одинаковые сны. В «Свойстве времени» мальчик находит часы, с помощью которых можно вернуться в прошлое и прожить еще раз полюбившийся полюбившийся момент. В «Русском» неожиданно с карты земли исчезает Россия – где-то она определенно продолжает существовать, ведь ее можно увидеть по ТВ, но доехать до нее нельзя. Американка Нэнси вдруг понимает, что добраться до России можно, только поняв культурный код – то самое «русское», которое иногда промелькнет на дальнем плане репортажей из заснеженной Москвы или на лицах и в разговорах молодых людей из фильмов Оттепели. Это «русское» – не столько национальное, сколько характерное для русской традиции путешествие героя за прекрасным, волшебным, мудрым (за молодильными яблоками, за голубиной книгой и пр.). Так, в рассказе «Наука» обычная русская женщина мечтает о космосе, в «Марте» простак Колька проходит насквозь туманный мартовский московский день в поиске сам не зная чего. В «Музыке» слепой мальчик каждого слышит и распознает как определенное музыкальное произведение: музыкой будет звучать для него первый опыт любви и познание смерти.

В рассказах Елены Долгопят есть что-то нездешнее, чудесное. Не случайно на обложке изображен ангел. Когда люди внезапно замолкают в странной задумчивости, говорят: тихий ангел пролетел. Каждый рассказ – такой, будто пролетевший ангел, замолкаешь в задумчивости.

Елена Долгопят писатель, при всей скромности и негромкости ее имиджа, в отличие от того же Сенчина, которого в глаза уже называют «современным классиком», в масштабе дарования не уступает, и, что называется, находится на литературной передовой. Этакий Сенчин в юбке, да простят мне столь ветхую идиому. Это не мои оценки, у Долгопят регулярно, чуть ли не каждый год, в известных издательствах выходят сборники рассказов. Она — один из немногих сегодня авторов, чьи сборники выходят в издательстве «РЕШ» («Чужая жизнь», 2019 г.), и это при том, что сборник рассказов, мягко говоря, не самый популярный издательский формат. К слову, проза Долгопят при всей легкости письма и чтения тягучая, мрачная, негромкая, короче, современная русская проза, всегда на мой вкус похожая на добротный сероватый стеганый ватник, пахнущий псиной, костром, осенними листьями и неизбывной тоской. Ве, как мы любим. Сборник «Русское», изданный в 2018 году в «Книжной полке Вадима Левенталя» (одна из любимых книжных серий, максимально точно отражающих живой современный литпроцесс) можно прочитать за один вечер, это с одной стороны, а с другой, вот именно такие сборники напоминают мне тайный сундучок, в котором находится какая-то очень важная и точная правда о нашей эпохе. Рассказ «Наука». Бесхитростная форма рассказа в письмах в редакцию, которые пишет простая бабушка крестьянка из деревни видному ученому, ведущему на радио научно-познавательную программу. Моему сыну, наверное, нужно будет отдельно объяснять, что такое «проводное радио», что такое научно-познавательные программы (внуку так точно!), что такое письма, и уж тем более «письма в редакцию»... Это мне легко, я на «Радио России» работал корреспондентом и мне самому письма писали... Что же в рассказе Долгопят? А в ее рассказе «Наука» — поразительное! Боль, боль русская, о которой давно как будто забыли, но которая в 2018 году дает о себе знать! И это поразило меня, я пишу без тени иронии! Хотя бы потому что считаю, что боль народная — штука важная и необходимая. Мои родители, да и люди помоложе, прекрасно помнят эту боль, «шмоточную», «джинсовую», эмигранскую, когда ученые, учителя, интеллигенция массово уезжали после открытия границ жить и работать заграницу, оставляя свои НИИ, друзей, а подчас и семьи. И они присылали сюда, на родину, джинсы, кроссовки, жвачку. Подчас желая бывших соотечественников задобрить, а то и откупиться, и всегда — облагодетельствовать. Уехали миллионы. Скажем грубо, не худших людей. Даже у меня старшие друзья есть, живут с тех пор в своих Германиях. И вроде бы сто лет назад изжиты все эти «обиды» за присланные оставшимся в СССР друзьям и любовницам варенки и босоножки, и вроде бы забыты эти хрестоматийные «Напишите размеры мальчиков», но нет, оказывается, не забыты. Читаешь в рассказе Долгопят, как деревенская бабушка не хочет никаких нарядов и кроссовок от уехавшего в Америку радиоведущего, и на тебя обрушивается целый пласт полузабытой, но еще живой и совсем недавней русской истории. А ведь было! И бабушка из рассказа, которой, как и (все-таки!) всей стране, важнее была брошенная наука, чем кроссовки по размеру, вызывает у меня восторг, восторг пронзительный. Может быть, конечно, тут замешано что-то личное, у меня отец до перестройки четыре года проработал в Камбоджии, а как всех начали выпускать, как раз вернулся. Он не любил этих уехавших, он говорил мне, что никогда бы не смог уехать туда навсегда... Важно, что это не только боль, это мощный лейтмотив, разработанная не раз историческая тема, достойная литературоведческой диссертации, начиная с Довлатова, у которого есть прекрасный рассказ о том, как бывший муж вот так же, с сумками кроссовок, варенок и жвачек, вернулся покорять бывшую жену... И заканчивая романом Сергея Солоуха «Игра в ящик», который называют важнейшим текстом переломной эпохи, и финал которого пронзительно бьет по тем же болезненным струнам. Изучая и вычленяя подобные лейтмотивы, можно составить точнейшую карту времени, смысловые узлы эпохи. Но отвлечемся от смыслов, мне бы хотелось указать на некоторые особенности формы ряда рассказов, которые их объединяют, и тоже конечно же являются лейтмотивами. Один из таких важнейших лейтмотивов можно назвать — коммуникация, понятие вообще обостренно важное для современной культуры. Коммуникативные практики (простите за слово «практики», но здесь этот термин уместен) за последние два десятилетия настолько изменились, что их особенности становятся сюжетообразующими. В прошлый раз я писал про рассказ Сенчина, состоящий из авторского самоисследования прокрастинации, у Долгопят в сборнике «Русское» я бы выделил сразу три рассказа, где коммуникация как таковая становится и формообразующим приемом, и важным сюжетным элементом. Это рассказ «Наука», где переписка бабушки и радиоведущего становится ниточкой, которую обрывает сменившаяся эпоха. Это рассказ «Русское», где коммуникация фатально разрушается уже между США и Россией, которая внезапно пропадает с радаров и карт, оставляя только телевещание из исчезнувшей страны в Америку... Это лучший и самый мастерски-пронзительный рассказ сборника — «Музыка» (маст рид, как говорится), где слепой мальчик для коммуникации с людьми придумывает особый метод и способ слышать «музыку» каждого человека. Возможно, героиня по имени Коммуникация понятие сегодня ключевое, если не самое важное. Это базис информационного мира, в котором мы живем, это ресурс, это багаж, которым сегодня меряется все (лайки, репосты), а иногда это и то, между чем и миром можно поставить знак равенства. Нужно ли говорить, что домашний интернет за 400 рублей в месяц в эпоху пандемии стал единственным источником коммуникации, то есть любви, дружбы, работы, жизни, питания... Настолько, что моя шутка в соцсетях «А если сейчас еще и интернет отключат...» была воспринята как-то уж слишком бурно, весело и мрачно. Переоценить коммуникацию сегодня трудно, это ведь не просто общение с друзьями, не просто на завалинке посидеть и как прошел день обсудить, к чему сводилась почти вся коммуникация еще каких-нибудь сто лет назад. Сегодня коммуникация это и образ жизни, и стилистика жизни, подчас коммуникация формирует характер и образ мышления человека. Есть люди, для которых друзья в соцсетях — единственная аудитория в принципе, им не с кем больше общаться. Есть люди, которых коммуникация кормит, в прямом смысле кормит, они зависят от нее в своих базовых потребностях. В рассказах Елены Долгопят затрагиваются важнейшие вопросы современности — такие, как качество той самой коммуникации, в широком понимании этого термина, в смысле отношений человека с миром, общения личности и среды, в которой он проживает жизнь. Понятие важнейшее, как и, например, понятие качества жизни. В осознании той самой коммуникации, в коммуницировании с миром, в рассказах Долгопят нет, конечно, никакого позитивизма. Здесь, как любят писать в личных статусах подростки, «все сложно». В рассказе «Русское» сюжет принимает мистический оборот, Россия вдруг в одночасье исчезает, самолеты пропадают, связи нет, физически невозможно перейти через границу — неведомая сила возвращает назад. Есть только один ТВ канал, который вещает из пропавшей России в Америку, случайный ТВ-канал... Коммуникация нарушается и в корне меняет жизнь главной героини гражданки США, у которой в Россию уехал муж, и уехал, как получилось, навеки. Отсутствие контакта меняет судьбу, это не смерть, это нечто другое. Возможно, даже хуже, чем смерть, пропажа родного человека, невозможность понять, жив он или мертв... Коммуникационной метафорой в рассказе «Русское» блестяще реализуется метафорическое поле непонимания России заграницей, тайна и исконная неразгадываемость нашей ментальности — ими, теми, кто живет за пределами святой Руси. Россия непознаваема, как другая планета. И она исчезает. То есть, как я для себя понял, ее и не было никогда, России. Для них — не было. Мне очень нравится такая неагрессивная, пассивная метафора, не нападение, а отступление смысла, это делает прозу Долгопят пусть не светлой, но несущей, скажем так, доброе начало. Совсем иначе с потрясшим меня рассказом «Музыка», где абсолютно слепой мальчик может даже через толпу следовать за определенным человеком, слепой, который может слушать музыку человека, беззвучно стоящего рядом, и который умеет слушать музыку пассажиров поезда, идущего вдалеке... Автор описывает нам настоящее чудо. Чудо в том, что слепой от рождения человек по сути отращивает себе дополнительный ментальный орган, который становится его спасением, источником познания, и источником проникновения в тайну мира, в тайну любви. Чудо сверхкоммуникации, поиск новых информационных каналов, когда тебя ослепляет, активная эмпатия, когда ты расшифровываешь человека слухом, прозваниваешь его, как металлоискателем, — все это предельно важные сегодня метафоры. Они дают нам подсказки, как быть лучше, как быть более чуткими, где искать дополнительные источники любви, тепла, или попросту — как в изменяющемся мире эффективно выживать. Почти уверен, что сам автор не имел ничего подобного в виду, оно само появилось, написалось. Но так бывает всегда, когда автор честен, когда автор чувствует время на кончиках пальцев, и когда пишет здесь и сейчас, собой.

«Мне кажется, быт не только спасение, но и ужас. От которого спасает вымысел. Свой или чужой. Мне не страшно от моих историй, они меня освобождают. От страха. От скуки.» Елена Долгопят. Из интервью.

Ах, эта знаменитая на весь мир литературная русская печаль или русская тоска, от которой «И скучно и грустно, и некому руку подать В минуту душевной невзгоды…» , от которой то сердце сжимается, то, вдруг, сам начинаешь лихорадить, как герои Достоевского, или впадаешь в скуку и печаль, как герои Чехова, от которой спасение то в фантасмагории, то в снах, то в сарказме — это всё она, русская литература. И классическая, и современная. Но я люблю её, потому как начитаешься, впадаешь потом в состояние будто долго плакала от того, что ты ничего такого не сделала, а тебя обвинили во всех смертных грехах, но после таких слёз всегда приходит облегчение. Но я люблю русскую литературу именно за это. Неизбывной любовью. За странненьких, будто не от мира сего геров, таких добрых, будто блаженных, словно забросили их в наш грешный и не безопасный мир из другого измерения, где нормы морали строятся на библейских истинах, где любовь и сострадание это часть души и правила жизни для всех без исключения, из идеального мира. Вот сборник рассказов Елены Долгопят «Русское» именно такой. Абсолютно русский. Он забрал моё сердце с первого рассказа и не отпускал пока я не дочитала последний рассказ о немецкой девушке Нельке, приехавшей в Россию совершенствовать русский язык, влюблённую в русскую литературу и сокрушавшуюся отчего вокруг всё так не напоминает её любимую русскую классику, всё не такое душевно-пронзительное, а говорит голосом зануды и хама Сергея, ломая её представление о душевности. Рассказы на грани сна и яви, на грани реального и фантасмагоричного, сны в сне, когда мистика не мешает реальности, а дополняет её, придавая ей иные смыслы, когда не очень весёлая реальность 90-х опирается на метафизику русской идеи и русской печали, как в рассказе «Наука» — рассказ в письмах между простой русской женщиной Александрой Золотарёвой, счетоводом НГЧ и профессором Васильевым, так впечатлившем женщину рассказами по ТВ о галактиках, звёздах, туманностях, о космосе, настолько поразившем её, что она между своими каждодневными рутинными делами — собрать ребёнка в школу, натопить печь, полить, выполоть сорняки, найти денег на пальтишки мальчишкам, — между заедающим бытом, всё равно думает и размышляет о смысле жизни, о неведомом космосе, она пишет профессору о том, чтобы он продолжал и продолжал, чтобы он смог воплотить мечту долететь до иных миров, воплотил мечту простых людей о высоких смыслах, чтобы он вышел за рамки рутины и бытия, чтобы в иных мирах было всё иначе, прекраснее и справедливее. В этих письмах есть такая удивительная пронзительность о высокой мечте, о полёте души к неведомому, несмотря на ежедневные проблемы, что хотелось обнять эту женщину. Эта страсть души к высокому, которую профессор Васильев (да и не только он), к сожалению, не понял, когда написал ей в 1987 году, что уехал из Союза, ушёл в бизнес и вполне себе обеспечен сейчас, спрашивает её что ей привезти из американского рая: кроссовки, джинсы? — то Александра Николаевна отвечает так как могли ответить русские герои классической литературы:

Уважаемый товарищ Васильев, очень довольна за Вашу налаженную жизнь. У нас тоже неплохо, всем обеспечены, ничего не требуется, встречаться мне некогда, дел невпроворот. Александра Николаевна. Нью-Йорк. Васильеву. Не профессору.

Герои сборника вот такие очень простые и не простые, они живут словно между двух миров, будто им дано видеть то, что скрыто от глаз большинства, а сны в их жизни занимают чуть ли не главное место, в снах воплощаются и их страхи, и воспоминания, и мечты, и боль, снам же посвящен рассказ «Сны» — экранизациями снов для Сталина (любил он порой смотреть экранизации чужих снов, размышлять, думать об этих снах) занимается знаменитый режиссёр, оставивший ради этого вполне успешную карьеру. В снах пройдёт почти век нашей истории с 30-х годов до 90-х, порой это будут не столько сны, а фантазии о любви или мечты о несбывшемся, а в самом конце будто вестник печальных событий, закольцевавший всю историю от начала и до самого финала.

А вот рассказ «Русское». Ах, какой это рассказ! Ах, как его многие ругают, будто Елена Олеговна намеренно «стёрла» Россию и это плохо. Но это не так. Давайте попробуем разобраться. Роберт, сын эмигрантов из России, точнее из СССР, окончил юридические курсы в Нью-Йорке, работает в банке и однажды его отправляют в командировку в Москву. Для его американской жены Нэнси, это будто путешествие в другой мир, в другое измерение, в космос, в сон настолько далека эта самая Россия в 2016 году, несмотря на интернет, соцсети, ТВ, гаджеты, но она так далека, что даже погода вызывает ужас. И опасения Нэнси оправдываются: когда Роберт садится в самолёт до России, то абсолютно все рейсы в Россию исчезли, и из России, и сама Россия исчезла, невозможно перейти и границу с Россией — отбрасывает вновь на исходную точку, — Нэнси пытается держать связь с матерью Роберта, русской Татианой (ох уж эти русские имена!), но кроме тоски и новых слёз это общение ничего не приносит, потому что она не может связаться с Робертом, узнать жив он или нет, а из России, кроме какого-то странного спутникового канала нет никаких вестей, а потом, спустя время, жизнь Нэнси входит в привычное русло и она знакомится с мужчиной и готова с ним связать свою жизнь. А Роберт как и Россия становится сном, наваждением, где-то там он, за пределами нормального осязаемого мира. И я пока читала этот рассказ, то думала, насколько же мы неведомы и непознанны для остального мира, загадочны и далеки настолько, что нас будто нет. Насколько метафизика России странна и загадочна, далека от многих, что истинные смыслы и истинная культура порой не достигают границ, только пробиваются спутниковые каналы. То ли сон, то ли явь.

— Вместо «Фокса» идет русский канал! Они вытеснили «Фокс»! Идет русский канал сплошным потоком, в реальном времени. Ты слышишь? В реальном! Значит, они существуют! Я знала! Их решили оставить, «Фоксу» дадут другой канал, на государственном уровне решали. Чтобы не терять связь. Последняя нить. А может быть, первая. Ученые работают. Все передачи записывают.

Один из моих любимых рассказов сборник — «Машинист». Он как раз напоминает сон в сне, когда «Твин Пикс» встречается с рассказами Чехова. Художник Ваня, который даже имел членство в МОСХа, сойдя с поезда, в котором он ехал не известно куда и не известно зачем, попадает буквально в некое безвременье и некое место между Москвой и неизвестным местом назначения, он словно попадает в сон, теряет сознание и оказывается в доме Машиниста, который очень пристально следил за ним на вокзале этого странного городка. Ваня хочет покинуть это место, но он потерял ботинки, потом прекрасная женщина Маша накормит и напоит его, затем они вдвоем будут ждать мужа Маши, того самого машиниста Ивана Егоровича, а Иван Егорович пообещает отвести Ваню в самое прекрасное место, которое он обязательно захочет написать. И в финале рассказа, когда мы видим рисунок Ивана Егоровича, точно повторяющего сон Вани, то внезапно появляются вопросы: а кто такой Ваня и Иван Егорович? Чей сон мы видели? Чью жизнь мы наблюдали. Это Ваня — Иван Егорович, когда только сошёл на этой станции? Или Иван Егорович — это Ваня? Отражение ли они друг друга или сны друг друга. И где мы видели то место, сгубившее Ивана Егоровича? Или Ваню?

При лунном свете обрывистый заснеженный берег сливался с небом в бегущих облаках, и казалось, что церковь парит в небе без опоры, сама по себе.

Или время. Как оно изменяется в пространстве. Подвижно ли оно. Можно ли переставить время назад и прожить ситуации иначе, исправить ошибки, уберечь от горечи обид случайных людей, как в рассказе «Свойство времени» Митя пытался исправить то, что наделал, взяв на себя чужую роль. Вот тоже вопрос и потрясающая метафора.

А кино? Это реальность, запечатлённая на плёнку или тоже чьи-то сны? А роковые женщины, появляющиеся словно сама загадочная Хозяйка Медной Горы нагрянула к Даниле Мастеру, они существуют или они порождение снов и мечтаний? Вечные как сама Земля. Попробуйте разгадать загадку таинственной Нины, легко сведшей с ума американского мальчишку-студента, изучавшего историю кинематографа в Музее Кино. Правильно ли обнародовать личную жизнь ушедших в мир иной публичных людей. Нравственно ли это? И зачем это делать? В рассказе «Нина» не будет однозначного ответа, но попробуйте сами ответить на эти вопросы. Еще один мой любимый рассказ, он совсем коротенький, буквально на страничку — «Три дня». Там мужчина внезапно понял, что осталось ему жить три дня и решил прожить эти дни так, чтобы не было мучительно больно и стыдно за бесцельно прожитые годы, и в эти три дня делал то, чего никогда не делал в быту, даже старушку перевел через дорогу, удивил жену и не только. А потом так же внезапно понял, на исходе третьего дня, что жить ему еще долго предстоит. Ну и зачем всё это было? Одно расстройство, лучше бы оставалось жить и правда всего несколько дней, не так обидно было бы за эти три дня. Изумительная вещь. Ироничная, тонкая и глубокая. Живите всегда так, словно вам осталось три дня!

В русской литературе ещё не бывает книг без детей, без их судеб, без их страданий, без их жажды жизни и любви, вот в рассказе «Дети» вам встретятся дети разных судеб от дочери инженера Рябушкина, чью жизнь отец продлил навечно, но утратил образ дочери навсегда, превратив её в механическое создание, для которого жизнь вечная не метафора, а вполне себе реальность. До детей города N, исчезающих из города и из этого мира от любого грубого слова. В каждой истории в этом рассказе своя метафора. Например, история космонавта, вернувшегося из космоса спустя 52 года и его дочери. Она была старшего отца в момент, когда он вернулся на Землю, похоронила его давно, а он поселился в том же городе что и дочь, ходил, помогал ей, потом ухаживал за постаревшей дочерью. Или история дочери, не простившей отца, ушедшего из семьи к другой женщине. Или история актера, уставшего от общения с сыном, которого впервые увидел спустя тринадцать лет после рождения — так устал играть отца, что предпочёл и дальше не общаться с сыном. Такие разные дети. Такие разные судьбы. Такая разная боль. Какая сильная метафора — исчезновения детей в городе N из-за грубых слов и грубого обращения: тут словно дети исчезают, улетают, испаряются, а на их место внутри каждого ребёнка приходит уставший и забитый взрослый.

Метафоры. Метафоры. Их в рассказах Елены Олеговны очень много, и они все оригинальны, все пронзительны. Например, один из моих любимых образов в блоке «Рассказы о любви» — слепой мальчик Лёша, который ассоциировал людей как музыку. Он их не видел, но слышал. Слышал музыку каждого человека и так мог ориентироваться в пространстве. Или как отец пытался воплотить мечту сына, влюбленного в доктора из соседнего дома — а мечта приобрела реальные очертания и реальную обыденность уже на глазах отца, желавшего подарить женщине свою квартиру, ведь сын был в неё влюблен, мечтал о ней, но мечта оказалась бесчувственной тёткой. Или в рассказе «Небольшая жизнь» мечты о прекрасной Але и реальность с грубоватой соседкой в какой-то момент меняются местами. Зачем искать где-то неведомое, если вот оно рядом, то, что может стать счастьем. Или как женщина в больнице из рассказа «Март» не желала умирать, пока не закончится сериал:

Мать говорила Кольке про нее, что она умирает и знает, что умирает, но не хочет, пока сериал не кончится. И врачи удивляются, что она все еще живет. Вернее, удивляются, что из-за сериала, что такая ересь может поддерживать в человеке жизнь.

Вереница героев этого сборника как забрала моё сердце в самом начале так и не отпускает до сих пор, своими судьбами, снами, мечтами, своей действительностью, порой грустной и печальной, но в каждом из них столько света и веры в лучшее, наивности, доходящей до абсурда, но именно этим и цепляющая сердце читателя, блаженностью русских классических литературных героев, вызывающих у тебя не столько сострадание, сколько веру в силу их духа и что мир всё равно прекрасен.

Что-то детское было в этом мире, радостное. Отсюда не хотелось уходить, по крайней мере, до поры до времени. Отчасти это был морок. Свет там светил, конечно, электрический, но сейчас, издали, он вспоминается крохотным язычком пламени, только стеклом укрытым от ветра, стеклянным колпаком; и мы все слетелись на этот свет, бабочки-однодневки. Стекло уже было с трещиной, вот-вот развалится, а другого такого стекла нет нигде, не производят; другое сюда не подойдет, пробовали, знаем. Свет – как в картинках Норштейна (в картинках Франчески). Такая радость – их смотреть, смотреть едва дыша, чтобы дыханием не сбить свет. Елена Долгопят. «Нина»

У Елены Долгопят есть удивительный рассказ «Машинист». Житейски неустроенный художник садится в поезд, замечает у попутчицы сетку с оранжевыми апельсинами, ему от них радостно. Женщина выходит, и он следом, но не за ней, а за оранжевым светом апельсинов. Теряет её и свет. Остается в чужом городе: больной, одинокий. Рассматривает чудовищную картину в здании вокзала, на ней бездарно изображен пейзаж – река, облака, лодка, неподвижные, ядовито красочные, удушливые. От внезапного ужаса теряет сознание, просыпается в незнакомой квартире, её окна выходят на железнодорожные пути. В новом месте тепло, уютно, женщина крутит котлеты, ставит чайник, будут пить чай с конфетами, её муж - мрачный человек в чёрной шинели - машинист, спас художника. Художник крепнет физически, видит сон из детства, как он поднимается над городом на воздушном шаре. Машинист уезжает в очередной рейс. Художник и жена машиниста ходят вместе в магазин, вместе развешивают тяжелое мокрое белье во дворе, вместе смеются. Художник вдруг осознает тайну неожиданного сближения и уходит. Его ищет машинист. Они вдвоем идут на реку, по льду. Машинист хочет показать художнику особенное место, оно и было целью спасения художника. Лед под ними трещит. Но они все равно идут дальше. Машинист показывает на церковь в облаках, так она выглядит с особенного ракурса. Лед раскалывается, машинист уходит под воду. Художник возвращается сообщить жене о случившемся, им уже не о чем говорить, они снова чужие, далекие. Жена машиниста показывает рисунки мужа. Среди них – картина, на которой бездарно изображен сокровенный сон художника. Удивителен не сюжет рассказа, а то, что под ним: пересечение двух несходных жизней – машиниста и художника. Каждый из них примеривает чужую судьбу. Видит сон другого. Машинист: сон художника о полете, а сам идёт под воду. Художник – будущую смерть машиниста на картине с мёртвой неподвижной рекой. Случайная их встреча – роковое событие. Они соединены, как сон и явь одного человека, и не могут существовать одновременно. Или прекрасный рассказ «Города» про Одиссея и Пенелопу – военного и его жену. Военный выходит на пенсию и уезжает в путешествие. Он ищет город, где они с женой проведут старость. Жена ждёт его дома. Он отправляет телеграммы, чинит для заработка машины, оставляет город за городом. Она терпеливо ждёт. Ходит на работу, гуляет, пьёт чай после работы. Представляет, как будет собирать вещи. Телевизор, комод, чайный сервиз: на чашках из тонкого фарфора веточки, золотые листья. В сервизных чашках пьют особенный золотистый праздничный чай. Жена вспоминает молодость, лето в Азии, горячий пол, как узбек учил готовить плов. Как дочь заснула с кошкой. Кажется, что все это ей приснилось: Азия, дочка, муж, ничего не было, только сорокаградусный мороз, холодный утренний трамвай, больница, где она работает, дом, где она одна пьёт на кухне чай. А потом муж возвращается. Постаревший, похудевший. Они никуда не переезжают. Этот город и есть их старость и смерть. Рассказы Долгопят устроены сложно, а читать их легко. Идеальные пропорции, как в античной архитектуре: начало, середина, развязка. А материал постройки – не дерево, не камень, а воспоминания, мечты, надежды, сны. Сюжет с потайным секретом. Часто текст начинается буднично, но расширяется, преображается к концу, как если бы сели на остановке в жилом квартале, а приехали в причудливое место из своего прошлого или будущего. Герои главные и второстепенные одинаково важны для рассказа, хотя могут вовсе не пересечься в тексте, или встретиться и разминуться. Второстепенные герои обживают своё пространство, хотя родом они совсем из других мест. Персонаж рассказа «Следы» (его тоже можно спросить – а что ты делаешь в тексте) нечаянно попал в кадр фильма и остался в нем навсегда, пугая загадкой своего появления. Или человек на фотографии в рассказе о двух женщинах. У одной по вине другой умер муж, а у виновной пропадает сын. Виновная смотрит альбом с детскими фотографиями сына, и находит фото неизвестного человека. В рассказе «Свойство времени» мальчик находит часы, а к ним полагается их заводчик, человек в черном. Он переводит стрелки и исчезает. Глупенький (не человек с ментальными особенностями, а жалостливое простое слово) в метро и его рука, гладящая попутчика, а тот кричит –убери руку. Или незнакомец оставил в гардеробе варежку больше года назад и за ней не вернулся. Варежка висит на крючке, помня о своём владельце, но кто он, вернётся ли, помнит о потере? Киновед из рассказа «Следы» переписывается с японцем (японец так и не появится в тексте и никак не повлияет на его судьбу) - тот спрашивает его об укладе русской жизни. Почему вы, русские, делаете то и то, клеите обои на газету? Рассказы Елены Долгопят устроены подобным образом: обои, под ними газеты. Ещё обои, ещё газеты и ещё: узор на обоях и старое объявление – продаём шкаф или диван. Прогноз погоды начала прошлого века. Мартовское небо. Апрель. Троллейбусная остановка. Человек, дождь, снег, жизнь. Так мы видим сны. Сидел в комнате, а вот уже едешь куда-то по жаре, вышел из автобуса – снег, незнакомый город, то одни люди, то другие, прошел человек. Кто он? Неважно. Прошел и исчез. Жизнь человека вбирает чужие сны, словно он живет с открытой форточкой, под их сквозняком. Сны – подкладка любого рассказа Елены Долгопят. Они и тихи особенной подводной тишиной сна. Как поцелуй в спину. В одном из рассказов работает лаборатория снов, где сны записывают и снимают по ним фильмы. В другом – транслируют по телевидению. Если рассказы Елены Долгопят перевести в фильмы, то это было бы черно-белое кино, посеребренные, с особенным переливчатым светом. В этом призрачном свете живут обыкновенной жизнью простые предметы: чашка, чайник, кофемашина, турка, докторская колбаса, можайский хлеб, свет в домах, автобусах, тепло поездов. Они выманивают человека из сетей снов. Посмотри в окно. Выкури сигарету. Завари чай. Почувствуй, как пахнет выстиранное полотенце. Человек смотрит в окно, а кто-то с улицы смотрит на его силуэт в окне, они не знают, что это им показывают – чужую жизнь, чужой сон, они смотрят и не думают просыпаться.