Czytaj książkę: «Незамеченные. Философская поэзия»

Это не лирика

Как мрачен стих,

Тяжёл, угрюм,

Но только в нём есть вдохновенье.

Как тонок штрих,

Что глушит шум

И дарит мне каплю сомненья.

Как средь своих

Чужим хожу,

Так и рождаюсь в час прозренья.

Это не лирика,

Мой друг.

Это теней прикосновенья…

В наш век

В наш век

уж слишком много прозы,

то длинной, то короткой,

но, будто бы ковчег,

нас подбирают строфы,

средь серых картотек

и, быстрой перемоткой

минуя их занозы,

без меры сквозь неврозы,

не ведая угрозы,

не прикрывая век,

ты чтишь любимый текст,

сплетённый рифмой. В плёсе

ковчег смешной уносит.

Зачем? Никто не спросит.

Все жаждут перемен…

Случилась тишина

Случилась тишина.

То редко, но бывает.

Сквозь дымку

лёгкий свет,

мне слышен птичий свист:

он крутится, трещит,

все смыслы извивая,

как будто тронул стих

и смысл его чист.

Из дальнего окна

мне чудом виден Зевс,

на троне голубом

он восседает грузно,

в молочной пелене,

от видов обомлев,

среди той неги тусклой

он вовсе и не узник.

Свисающей ноги

коснутся в изумруде

верхушки сочных гор,

щекочут вопреки

тому, что он лишь бог,

и эти полминуты

неловки, коротки.

На берегу титан –

прозрачные одежды,

слегка приют поник,

и всё же торопись:

шуми, мой океан,

сбывай мои надежды,

чтоб Каллиопы крик

в веках застывшим плыл…

Сказки

А в окне бликовал свет –

пробирал он меня до мурашек,

мне казалось, наш мир страшен –

места сказкам у нас нет,

под окном так рыдал дождь,

запрокидывал взгляд щурый,

мне казалось, там нет фигуры,

нет фигуры, что ты ждёшь,

за углом поджидал вор –

он тащил не мои надежды,

мне казалось, что он нездешний,

мне казалось то из-за штор,

а вдали всё туман стыл,

обволакивая вечность,

мне казалось, что путь млечный –

я прощения не просил.

Как ты любил

Как ты любил!

Озябшие дрожали руки,

дыханьем согреваясь в октябре,

и, отражаясь в мутном янтаре,

на капли распадались звуки.

Как ты любил!

И оттого твои лобзались муки

в душевном чёрном серебре,

а снег лежал уж на дворе,

напоминая о больной разлуке.

Как ты любил!

В неверном полукруге,

заблудший в этой дикой синеве

и утонувший в жадном торжестве,

ты помнил только о недуге,

который никогда и не любил!

Сибирь

Ты чёрствая, холодная равнина,

Покрытая веками серебром,

С изгибами, корявая, застыла,

Пронизанная дымчатым столпом.

Ты больно бьёшь дыханьем и загадкой,

Щипаешь сердце мне и замедляешь тон

И коркой обволакиваешь гладкой

Всю жизнь мою, спуская в полусон.

Сибирь, ведь ты таинственное слово,

Упавшее всей тяжестью на дно,

На грудь Земли, громадная. Сурово

Ты воцарилась так, как было суждено.

А я твоё дитя, неугомонно

Бреду в пустыне с белою кухтой,

Но затихаю с видом однотонным,

Скрываясь с глаз за тенью голубой.

Меня ты упокоила. Забыла?

Как мачеха под кедром погребла,

А я ж тебя душою всей любила,

В тебя, как в мать родную, проросла!

И лёжа я тихонько засыпаю

Под гул таёжных северных степей,

Подобно миражам вдруг исчезаю,

И в этот миг я становлюсь теплей…

Безысходность

Тебе так страшно вразумить

себя. Как полон ты тревоги,

что подкосились ноги,

когда художник вздумал кисть молить.

Взмахом руки небрежно так казнить,

чтоб позабыли боги

тебя смешной в дороге,

в которой не с кем говорить.

И некуда теперь спешить

тебе. Ты отразишься в некрологе,

в таком пустом, в сплошном упрёке,

что будет мастера дразнить.