Czytaj książkę: «Незамеченные. Философская поэзия»

Незамеченные

Шумом

белым,

временами угрюмым,

под звон горьких рюмок,

под каким нынче трюмом

мы плывём на весу,

на ветру?

Пахнем кровью,

а не парфюмом.

Подумай.

Я прошу.

Подумай.

Почему?

Почему?

Почему?

Теперь я уши заткну,

как тогда.

По нутру

полосну,

как тогда

никто не хотел слушать,

искали смыслы получше,

полегче,

подальше от тверди.

Не мщу,

я этого не люблю,

но ценю,

когда отступлю,

а жизнь раз и тревожит,

расставить всё сможет -

всю суть, будто одну,

и односложно

всю правду разом съёжит…

Наш век давно поношен,

когда мы не к лицу,

подобно беглецу,

но гордецу

в былине

отныне

остаться на чужом на берегу.

Мы незамеченные есть и были,

нас редко били

и теперь совсем не изобьют.

Нас не узнают,

нас уже не узнают,

мимо пройдут,

и это воровство похуже пытки,

когда утащат твоё имя прытко,

да с улыбкой.

И даже любопытно,

когда обратно доберусь,

вернусь,

вы вспомните всех тех,

кого не знали?

Безликих,

но великих!

И в печали

не забывайте, как их звали,

хоть раньше не встречали.

Их путь -

сплошная муть,

прут, что нельзя согнуть

и за душой нечего взять,

чтобы в лицо швырнуть,

помпезно в мир шагнуть!

Нет ничего,

кроме той истины,

что бьётся

высоко

и не достать своей рукой,

своей душой

без шума.

Ты замахни всего лишь пару рюмок

да насладись нашей строкой.

Угрюмо.

Она не зря шла стороной.

Безумно.

Без триумфа.

По старой скользкой мостовой…

Нет меня

Нет меня в моих стихах,

Не ищи глубоких, томных смыслов,

Ведь гуляешь ты в моих строках,

Вновь сошедший с пожелтевших снимков,

Это ты среди кривых зеркал

Всё плутаешь… Повелевает ветер.

Знаю правду. Ты всегда устал,

Но читаешь в свой последний вечер.

Это не лирика

Как мрачен стих,

Тяжёл, угрюм,

Но только в нём есть вдохновенье.

Как тонок штрих,

Что глушит шум

И дарит мне каплю сомненья.

Как средь своих

Чужим хожу,

Так и рождаюсь в час прозренья.

Это не лирика,

Мой друг.

Это теней прикосновенья…

В наш век

В наш век

уж слишком много прозы,

то длинной, то короткой,

Но, будто бы ковчег,

нас подбирают строфы,

средь серых картотек

и, быстрой перемоткой

минуя их занозы,

без меры сквозь неврозы,

не ведая угрозы,

не прикрывая век,

ты чтишь любимый текст,

сплетённый рифмой. В плёсе

ковчег смешной уносит.

Зачем? Никто не спросит.

Все жаждут перемен…

Случилась тишина

Случилась тишина.

То редко, но бывает.

Сквозь дымку

лёгкий свет,

мне слышен птичий свист:

он крутится, трещит,

все смыслы извивая,

как будто тронул стих

и смысл его чист.

Из дальнего окна

мне чудом виден Зевс,

на троне голубом

он восседает грузно,

в молочной пелене,

от видов обомлев,

среди той неги тусклой

он вовсе и не узник.

Свисающей ноги

коснутся в изумруде

верхушки сочных гор,

щекочут вопреки

тому, что он лишь бог,

и эти полминуты

неловки, коротки.

На берегу титан –

прозрачные одежды,

слегка приют поник,

и всё же торопись:

шуми, мой океан,

сбывай мои надежды,

чтоб Каллиопы крик

в веках застывшим плыл…

Сказки

А в окне бликовал свет,

Пробирал он меня до мурашек,

Мне казалось, наш мир страшен,

Места сказкам у нас нет.

Под окном так рыдал дождь,

Запрокидывал взгляд щурый,

Мне казалось, там нет фигуры,

Нет фигуры, что ты ждёшь.

За углом поджидал вор,

Он тащил не мои надежды,

Мне казалось, что он нездешний,

Мне казалось то из-за штор.

А вдали всё туман стыл,

Обволакивая вечность,

Мне казалось, что путь млечный…

Я прощенья не попросил.

Как ты любил

Как ты любил!

Озябшие дрожали руки,

Дыханьем согреваясь в октябре,

И, отражаясь в мутном янтаре,

На капли распадались звуки.

Как ты любил!

И оттого твои лобзались муки

В душевном чёрном серебре,

А снег лежал уж на дворе,

Напоминая о больной разлуке.

Как ты любил!

В неверном полукруге,

Заблудший в этой дикой синеве

И утонувший в жадном торжестве,

Ты помнил только о недуге,

Который никогда и не любил!

Сибирь

Ты чёрствая, холодная равнина,

Покрытая веками серебром,

С изгибами, корявая, застыла,

Пронизанная дымчатым столпом.

Ты больно бьёшь дыханьем и загадкой,

Щипаешь сердце мне и замедляешь тон

И коркой обволакиваешь гладкой

Всю жизнь мою, спуская в полусон.

Сибирь, ведь ты таинственное слово,

Упавшее всей тяжестью на дно,

На грудь Земли, громадная. Сурово

Ты воцарилась так, как было суждено.

А я твоё дитя, неугомонно

Бреду в пустыне с белою кухтой,

Но затихаю с видом однотонным,

Скрываясь с глаз за тенью голубой.

Меня ты упокоила. Забыла?

Как мачеха под кедром погребла,

А я ж тебя душою всей любила,

В тебя, как в мать родную, проросла!

И лёжа я тихонько засыпаю

Под гул таёжных северных степей,

Подобно миражам вдруг исчезаю,

И в этот миг я становлюсь теплей…

Безысходность

Тебе так страшно вразумить

себя. Как полон ты тревоги,

что подкосились ноги,

когда художник вздумал кисть молить.

Взмахом руки небрежно так казнить,

чтоб позабыли боги

тебя смешной в дороге,

в которой не с кем говорить.

И некуда теперь спешить

тебе. Ты отразишься в некрологе,

в таком пустом, в сплошном упрёке,

что будет мастера дразнить.