Czytaj książkę: «Болезненный»

Болезненный

Болезненный. За островами

В архипелаговой пыли

Покрылся язвами и рвами –

На смерть гнилую обрекли.

Изрезанный. Сто раз избитый

В святой, нетоптаной земле,

Один лишь раз навек забытый

На безымянной глубине.

Корявый. Но ещё с корнями,

Проросшими в сосуд страны,

Той, что топтала сапогами

Сынов, тянущихся к груди.

Обледенелый. Не от вьюги,

Не от мороза и пурги.

От ненависти в крови руки,

Что слово задушить смогли.

Нетленный. Всё-таки нетленный,

Застывший в воздухе мой вдох

Болезненный, но сохранённый

У безымянных берегов.

2015г

Гармония

Гармония

засыпала у меня на ладонях,

но громом её разбудили,

ударом молнии,

грозою крестили

да рвали бездомную,

надломленную волокли,

над площадью

подкидывали,

кормили волков

тощею,

в святых мощи нет,

копотью

всё небо затянуто…

Стойкостью,

веками хороненной гордостью,

не мёртвая,

не с мнимой духовностью,

себя обретёшь непорочною.

Уснёшь, моя милая.

Повесть мы

поведаем миру,

мерилам всем,

что живо в тебе

слово истины,

оно вас поило бесчисленно…

Чайки

Чайки снова кричат в порту,

Я из жизни своей выпал,

Уже весь океан выпил,

Не уйму всё никак тошноту.

Блик от солнца зажат, стиснут,

Под прибоем скулит берег,

Весь уставший от волн истерик,

И меня покидают мысли.

Всё не сохну. Сижу, смотрю

На скалистую чернь заката,

Остаётся у ног вата,

Шторм частенько так рвёт фату.

Они смогут ещё. Я жду.

Только этот пассаж чрезмерен,

Помолюсь лишь одной Венере.

Руки сохнут пусть на ветру.

Уповай

Уповай. Уповай.

Что ещё тебе осталось?

Только веры спорной малость,

Да признания гроши.

Сколько б в шторме ни плескалась,

Твоя совесть нахлебалась

Всеобъемлющей любви?

Цену знай. И жизнь узнай.

Ведь она тебя стеснялась,

Лишь на миг стыдом пробралась,

Закатилась в камыши.

Старый мир плыл, не меняясь,

Не жалел тебя, играясь,

Что ж, в могилу поспеши.

О, молодость небрежная

О, молодость небрежная

угла медвежьего

забилась… после прилегла

да притаилась.

О, тоска,

то беспросветная тоска

по слову,

по дыханью,

ждёт прыжка.

Смердящий старый тост

средь гнёзд

сиди и слушай,

кушай,

что тебе старший говорит,

уж он тебя досушит,

смеётся, глупый,

над Кассандрой,

давайте, ну же,

прикарманьте

пророка естество,

вам не в первой сие родство.

Ныне мертво.

К чему ж горделивые отцы

в сухом остатке всё ж пришли? –

Отечества вдовство.

Бесовщина

От повсеместного унынья

отныне я

устав,

начну писать и свой устав,

насыщенный до покаянья

«надеждой», стынущей в устах,

когда ж ещё на небесах

будут сиять сквозь боль и страх

всё ненасытные те бесы,

они слагают жизни пьесы,

но закрывают занавес,

исчез ведь их черёд,

когда их чёрт возьмёт

и спляшет, спляшет…

Надо ли?

Скажи мне честно!

Прятали?

Ведь прятали,

всё прятали,

что на душе цветёт:

и похоть в лицах пятнами,

и свадьбы в чревах сватаны,

и в плесени нутро…

Утром,

не станет легче утром,

оно пропахнет трупом

сквозь Петрево стекло…

Нудно,

читать всё это нудно,

ведь думать всё-таки нужно,

а не глядеть в окно,

снаружи не так душно,

и всё же эти души

даны. Иль всё сдано?

Послушай.

Пусть иссушат,

пусть пепла мир откушает

сквозь вязь и кружево.

Без этого так скучно ведь,

а пульс в висках всё стукает

и бьёт камнем о дно.