Czytaj książkę: «Свой ноль»
Точка отсчёта — не место. Это договор о том, где ноль.
Двенадцатый
С аэродрома их везли в зелёном «Урале» с брезентовым тентом, через который ветер шёл, как через сито. Вера сидела с краю, у задней щели, и смотрела на убегающий назад чёрно-белый коридор соснового леса. Ноябрь в Архангельской области не имел никаких полутонов: снег был светлее белого, тени — чернее ночи, и между ними не оставалось ничего. Только редкие столбы линии электропередач, по которым шёл иней такой густой, что провисшие провода казались верёвочной лестницей в небо. В Москве в эту неделю шли тёплые дожди — третий ноябрь подряд, когда в столице снег ложился только к декабрю; Архангельская область пока держала старую зиму, но и тут, по словам водителя, в позапрошлом году в начале декабря неделю стояла оттепель, и с крыш капало.
Лаврентьев на другом конце скамейки рассказывал генералу анекдот, который Вера слышала уже три раза за полтора года. Генерал смеялся не самим анекдотом, а паузой перед концовкой — Лаврентьев умел держать эту паузу, как актёр в ТЮЗе. Анекдот заканчивался тем, что инженер всё-таки оказывался прав, но за это его переводили из Москвы в Кижи. Генерал хохотал. Вера достала из внутреннего кармана тулупа телефон, посмотрела время — без двадцати девяти. До старта оставалось пятьдесят минут.
— Глебовна, ты чего такая зелёная? — Лаврентьев перегнулся через двоих и хлопнул её ладонью по тулупу. — Первый раз, что ли?
— Замёрзла, Игорь Витальевич.
— А ты водку с собой возьми. На пуск без водки — как на свадьбу без невесты.
— Я не пью, вы знаете.
— Ну смотри. Помнишь, в шестнадцатом году… — он повернулся к генералу, и Вера снова осталась одна.
Она знала, что не первый раз. И знала, что зелёная не от холода. Двенадцатый «Перун» был последним в основном составе созвездия — после него начинался резерв и развёртывание системы в штатном режиме. Двенадцать спутников на трёх орбитальных плоскостях по четыре аппарата, среднеорбитальная зона, наклонение шестьдесят четыре и восемь, высота девятнадцать сто. Не двадцать тысяч, как у старой ГЛОНАСС, и не двадцать три, как у западных систем, а своё. Это «своё» Полонский в каждом докладе подчёркивал интонацией, как будто иначе никто не услышит.
Год назад «Перунов» было четыре. Полгода — восемь. Сейчас, через сорок минут, должно было стать двенадцать. И тогда лаборатория Веры — координатно-временного обеспечения, кво для своих — переходила из режима валидации в режим штатной эксплуатации. Это означало, что её, Веры, работа становилась рутиной: ежедневный мониторинг, недельные отчёты, квартальные акты. Из живого проекта — в систему. Она это понимала умом и не понимала собой. Шестнадцать лет в институте, восемь из них — на «Перуне» с момента, когда он был ещё шифром на одной странице. И вот — последний пуск.
«Урал» свернул с бетонки на грунтовую, дорогу прокатанную колёсами тягачей до состояния стиральной доски. Скамейку начало трясти так, что Вера прикусила язык. Лаврентьев перестал рассказывать. Генерал замолчал тоже. Только водитель в кабине ровно держал двадцать.
— Ну вот, — сказал Лаврентьев, когда тряска кончилась. — Дальше уже своими ногами.
Их выгрузили у двухэтажного бетонного куба смотровой площадки. На крыше торчала антенна и красный флаг, побелевший от инея до розового. Перед кубом — асфальтовая полоса, чищенная утром, и за ней — снежное поле, в дальнем конце которого, в шести с лишним километрах, поднималась стартовая ферма. Отсюда, без бинокля, ферма выглядела узкой серой палочкой с белой ракетой посередине, как карандаш, забытый в листе ватмана. Вера достала бинокль, который ей выдали на проходной. Линзы запотели. Она дунула, потёрла рукавом, навела.
«Союз-7М» в боковом ракурсе казался не тем, что показывают по телевизору. По телевизору ракета — это вертикальный хлыст, а здесь, через шесть километров и шестнадцать кратов, это был трудный, грузный, тяжёлый аппарат, со сваркой, заклёпками, паутиной шланга, из которого ещё шёл пар. Серый бок ракеты-носителя, белый головной обтекатель, зелёные манжеты на стыках ступеней. На обтекателе нарисован чёрный контур: круг с расходящимися от него лучами. Эмблема созвездия. Внутри обтекателя — две тонны металла, кварца, рубидия и мысли. Двенадцатый «Перун» и негласный тринадцатый, запасной, который полетит на ту же плоскость и тихо встанет в резерв.
— Идёт по программе, — сказал кто-то рядом. Это был стартовый расчёт, парень в шапке-ушанке с поднятым ухом. — За пять до зажигания дам сигнал.
— Спасибо, — сказала Вера.
— Замёрзли?
— Нет.
— Глаза слезятся.
— От ветра.
Парень понимающе кивнул и отошёл к своим. Вера убрала бинокль, повернулась спиной к стартовому столу, посмотрела на лес. Лес был скучный, серый, нескончаемый. Что-то в нём её успокаивало. Она представила, что сейчас, в этом лесу, тысячью километров южнее, где-то под Иркутском, на радиоастрономической обсерватории в Бадарах, дежурит сменный оператор и пьёт чай. На обсерватории включена двадцатиметровая антенна, и она прямо сейчас принимает сигналы от далёких квазаров. С одного из них — 3C 273, она помнила его шифр наизусть, — приходит та же микроволновая дрянь, которую с него же ловят антенны в Светлом, в Зеленчукской, в Эстонии, в Ондржейове под Прагой и в Верхневилюйске. Верхневилюйская тарелка стояла там с тридцать четвёртого года; её запустили после ухода Эстонии из общего европейского контура, и она держала восточное плечо сети одна. Из разностей фаз потом, через две недели, посчитают, на сколько миллиметров эти антенны сместились друг относительно друга. Это и есть то, что она знала и любила: жёсткая привязка точек на корке Земли через далёкую и холодную метку космоса. Земля — мягкая, плывёт, дышит. Квазар — твёрдая точка, такая твёрдая, что на пять миллиардов лет назад это уже неважно.
— Глебовна! — позвал Лаврентьев. — Двенадцать минут.
Она вернулась к остальным, встала у окна. В окно был виден тот же столбик ракеты, только теперь без бинокля, и на ракете заметно играли блики — отражение прожекторов с фермы. Лаврентьев налил из термоса сладкий чай. Генерал снимал шапку и вытирал лоб платком, хотя за окном было минус двадцать два.
— Артур, наверное, уже у мониторов, — сказала Вера в воздух.
— Ким сейчас в кво, — отозвался Лаврентьев. — Звонил утром. Просился на пуск, я не пустил. Тут двое лишних — это уже банкет.
— Я с ним по телефону потом свяжусь.
— Свяжешься. Только не сразу. Подожди двадцать минут после раскрытия. Ему так точнее.
— Я понимаю.
— Ты по сторонам не смотри, на ракету смотри. Одиннадцать минут.
Она посмотрела на ракету. Ракета стояла как стояла. Только пар вокруг неё стал гуще — система термостатирования сбрасывала тёплый азот.
В девять часов сорок две минуты по Москве, в одиннадцать сорок две по местному, по громкой связи прошёл голос:
— Готовность пять минут.
И потом, ровно по таймингу: четыре, три, две, одна. На отметке «минута» в окне начали слегка дрожать стёкла — пусть это дрожала ферма от ветра, а не от ракеты, всё равно дрожание дошло до них раньше звука. На «тридцать секунд» Вера автоматически сжала ремешок бинокля. На «пятнадцать» — отвела глаза от ракеты на колено генерала: на колене у него лежали лайковые перчатки, очень аккуратные, чёрные, с пробитыми кнопками.
— Зажигание, — сказал кто-то.
— Подъём, — сказал кто-то другой.
И тогда она снова посмотрела в окно.
Ракета поднималась медленно — это всегда так, в первые секунды. Было ощущение, что она не идёт вверх, а просто перестаёт стоять и зависает. Потом, на второй секунде, она вышла из факела, и факел стал виден как самостоятельная вещь: ярко-белый, ослепительный, с фиолетовой каймой. Снег вокруг стартового стола взорвался и осел. Через шесть секунд пришёл звук — толстый, давящий, грудной. Окно дрожало уже не от ветра. Внутри Веры тоже что-то дрожало, но это был не страх, это было привычное и хорошо знакомое ей чувство, что чёрт побери, всё-таки получилось. Получилось двенадцать раз.
Ракета прошла отметку «час» — это был сленг расчёта, означавший момент перекладки тангажа. На сорок второй секунде — отделение боковых блоков. Они медленно, как бутоны, разошлись в стороны и исчезли в свете. На сто девятой — отделение центрального блока. Ракета стала меньше, светлее и быстрее. Через двести секунд ушла за горизонт.
— Программа, — сказал стартовый расчёт.
Лаврентьев похлопал генерала по локтю. Генерал кивнул. Кто-то зашуршал бутылкой шампанского, но Полонский, не приехавший на пуск, заранее ввёл негласное правило: до выхода на орбиту — не пить. До отделения от разгонника — не пить. До раскрытия панелей и захвата сигнала — не пить. Поэтому шампанское так и осталось в сумке.
Вера отошла к окну с другой стороны куба, где было тихо. Достала телефон. Связи не было — обычное дело на полигоне в первые минуты после пуска, забивались каналы. Она ждала. В одиннадцать пятьдесят восемь местного — телефон оживился. На экране было сообщение от Артура Кима, длинное, с подсчётом разностей и с пометкой в конце: «телеметрия чистая, разгон по программе, ждём отделения».
И второе сообщение, отправленное на десять минут раньше, ещё до пуска:
«Глебовна, у меня по двенадцатой эпохе плывёт скаттер. Я перепроверил три раза. Менделеев молчит. Буду ждать вас».
Двенадцатая эпоха — это была не двенадцатая ракета. Это была двенадцатая еженедельная эпоха валидации сети, из которых одиннадцать прошли штатно. Эпоха — единица времени в их работе. Семь дней. Понедельник по понедельник. И вот в понедельник, две недели назад, что-то сошло с резьбы. «Менделеев» — это был институтский внутренний ИИ-помощник, поставленный на закрытый контур ещё в тридцать девятом году; он анализировал все нештатные сходимости автоматически и должен был сигналить, если что-то вылезало за паспортные коридоры. Артур писал «молчит» — значит, помощник не вытащил расхождение. Значит, оно лежало в зоне, которую институтские модели считали штатной. Это было хуже, чем если бы он его нашёл.
Вера не ответила. Сначала Артур должен был отчитаться по сегодняшнему пуску, потом она. Они увидятся завтра в институте.
Лаврентьев из-за её плеча сказал:
— Что там у нашего корейца?
— У нас же двенадцатый только полетел.
— Я имею в виду — что у тебя в телефоне новости. Ты так замерла, как будто катастрофа.
— Скаттер по эпохе плывёт.
— Скаттер у тебя в институте круглый год плывёт. Скажи лучше, успеем мы к четырнадцати на обед или в гарнизон.
— В гарнизон, наверное.
— Тогда забудь про скаттер. На пуске нельзя думать про дома.
— Я не думаю про дома. Я думаю про скаттер.
Лаврентьев посмотрел на неё, как на новогоднюю ёлку, у которой осыпаются иголки. И не стал отвечать. Он умел не отвечать, когда нечего было сказать.
В тринадцать двенадцать пришла новость: разгонный блок отработал штатно, оба аппарата отделены, телеметрия идёт. Открыли шампанское. Вера выпила двести граммов под чёрный хлеб с икрой, потому что не пить здесь и сейчас означало бы оскорбить расчёт. Вкус икры она помнила с детства: солёный, жирный, неприятный, вечный.
В семнадцать сорок их повезли на аэродром. В девятнадцать — взлёт. В двадцать один тридцать — Внуково-3. В двадцать два — служебная «Газель», которую институтский завгар держал у выхода на парковку, и в которой уже кто-то спал, накрывшись своим тулупом. На Ленинградке стояла привычная ноябрьская каша. Вера дремала, прислонившись виском к холодному стеклу, и в полусне слышала, как за стеклом гудят машины, идут колонны фур из Питера, проезжают спецтранспорты на синих маяках. Город дышал, как всегда дышал. Двенадцать спутников «Перун» висели над ним, над страной, над половиной планеты. И тринадцатый — тоже висел.
И ещё где-то висел этот скаттер, который плыл.
Скаттер
Институт стоял на Большой Грузинской. Пятиэтажное жёлтое здание середины пятидесятых, с колоннадой по фасаду и с двумя гипсовыми глобусами в нишах. Глобусы давно потеряли страны, обтекаемые контуры континентов размылись от московской копоти до состояния пятен на топографической карте. Вера каждое утро, поднимаясь по ступеням, бросала на левый глобус привычный взгляд — там, где должна была быть Гренландия, теперь располагалось узнаваемое пятно, формой похожее на грушу. На правом глобусе пятна не складывались ни во что. Это была её утренняя примета: если по левому глобусу читалась Гренландия — день будет рабочий, если нет — придётся напрягаться.
В понедельник, через три дня после пуска двенадцатого, Гренландии не было.
Лаборатория координатно-временного обеспечения занимала полуподвал и третий этаж. В полуподвале стояло железо: серверная стойка, климатика, шкафы с дисковыми массивами, бесперебойник на двести киловатт, два аварийных генератора у запасного выхода во двор. На третьем этаже — люди: четырнадцать человек, две комнаты с компьютерами, одна с демонстрационной доской и большим монитором, кабинет Лаврентьева, маленькая кухня с электрочайником и микроволновкой. В кухне всегда пахло растворимым кофе и чьим-то супом. Сегодня — гречневым, с тушёнкой.
Вера пришла без двадцати девять. Артур уже сидел за её столом, потому что у Артура свой стол был в углу, у окна, на проходе, и работать там было неудобно. За её столом — у глухой стены, спиной к двери, перед двумя гибкими OLED-панелями двадцать седьмого размера, из тех, которые институту выдали в тридцать восьмом году вместо старых стеклянных мониторов и которые с тех пор успели слегка пожелтеть по краям, — было тихо. Артур поднялся, освободил место.
— Доброе утро, Вера Глебовна.
— Доброе. Чай будешь?
— Я уже два.
— Ну тогда показывай.
Она положила сумку на пол, сняла куртку, повесила на спинку соседнего стула. Куртка была чёрная, длинная, до колен, с подкладкой; за восемь зим эта куртка проносилась на манжетах, и Вера каждую осень обещала себе купить новую, и каждую — не покупала. Под курткой — серый кашемировый свитер, стандартная её одежда на работе. Артур подождал, пока она сядет.
— Я выгрузил эпохи с двенадцатой по двадцатую. — Он показал на правый монитор. — Скаттер по высоте.
На мониторе была привычная картинка: горизонтальная ось — время, недели; вертикальная — высота приведённой опорной точки в метрах относительно среднего уровня. Поле графика расчерчено бледно-серой сеткой. По полю шёл не один график, а двенадцать — по числу спутников основного состава. Графики были разноцветные, тонкие, почти неразличимые. Все они колебались в коридоре плюс-минус десять сантиметров. Это было нормально. Это даже было хорошо.
Но на графиках было кое-что ещё. Поверх двенадцати тонких линий шла одна толстая, чёрная — средняя. И эта чёрная линия за последние девять недель ушла вверх на четырнадцать с половиной метров.
— Артур, — сказала Вера. — Это что у тебя за оси?
— Те же, что и были. Я ничего не менял.
— Ты приведение применял?
— ITRF-двадцать-восемь, последнее. Февральская версия.
— Покажи мне без приведения.
Артур кликнул пару раз, и чёрная линия исчезла. Остались только двенадцать тонких. Они колебались в плюс-минус десяти сантиметрах, как и положено, но только середина их облачка стояла не на нуле, а на четырнадцати с половиной метрах выше нуля.
— Вот, — сказал Артур. — Это в нашей системе координат. Без переприведения к ITRF.
— А когда переприводишь к ITRF?
— Тогда облачко сходит на ноль. Чёрная линия становится плоской. А в нашей системе она стоит на четырнадцати с половиной.
— То есть «Перун» в своём нулевом эллипсоиде даёт высоту на четырнадцать с половиной выше, чем тот же объект в ITRF.
— Да.
— И это держится девять недель.
— Девять. Стабильно. Скаттер по этой разности — три миллиметра в неделю.
— А Менделеев?
— Менделеев присвоил серии флаг «штатно». Я три раза перезапускал — три раза «штатно». У него в обучающей выборке нет случая, когда смещение по абсолютной высоте было бы значимым событием. В выборке только относительные сходимости в сети. Как только разность в сети — в пределах трёх сантиметров, у него всё зелёное. Что серединное облако ушло на четырнадцать метров — для него это просто «сместился сам ноль», и значит, он в эту тему вообще не лезет. Он тренирован не лезть.
Вера откинулась на спинку. Стул за её столом был старый, подаренный лет семь назад при переезде из соседнего корпуса, с прохудившейся обивкой и шатающимся подлокотником. Спинка под её тяжестью чуть подалась назад, и Вера оперлась о стену.
— Что мы делаем не так, — сказала она.
— Я думал, — сказал Артур. — Я перепроверил тропосферу. Не у нас. Я перепроверил ионосферу. Не у нас. Я переписал релятивистские поправки три раза, в разных подходах: и по Эддингтону, и по Шварцшильду, и тем поправочным методом, который Михайлов в две тысячи двадцать втором году. Ничего не меняется. Я перепроверил привязку к радиосети РСДБ — Бадары, Светлое, Зеленчукская, Верхневилюйск. Сходится. У наших антенн в РСДБ всё идеально.
— Ты к ним обращался?
— Нет, я взял публичные данные за последние шесть недель. Все они на наш ноль ложатся, на «перуновский».
— А на ITRF?
— На ITRF не ложатся. На четырнадцать метров уплывают. Те же четырнадцать метров.
Вера посмотрела на него. Артур был спокойный, бледный, сосредоточенный. У него было то лицо, какое бывает у людей, которые третий день думают над одной задачей и постепенно превращаются в эту задачу. Он не моргал лишний раз, не двигал руками без необходимости. Только поправлял очки указательным пальцем — длинным, тонким, бледным.
— Сядь, — сказала она.
Он сел.
— Артур. Если ты прав, то у нас одно из двух. Или вся наша сеть «Перун» имеет систематическую ошибку в четырнадцать метров. Или весь мир имеет систематическую ошибку в четырнадцать метров.
— Я понимаю.
— Что вероятнее, по твоему чистому здравому смыслу?
— Чисто по здравому — мы.
— Согласна. Поэтому делаем так. Сегодня и завтра ты идёшь по нашей цепочке. Ничего не пропускаешь. От бортовых часов до точки обработки. Меня интересует каждая константа, которую ты подставляешь. Я хочу видеть номер версии, дату, источник, имя ответственного. Это раз. Два — я беру РСДБ. Самостоятельно. По нашим первичным данным с антенн, не по обработанным. Это три дня. Берём ту же неделю, ту же эпоху, считаем независимо. Если у нас разойдётся с тобой — ищем у себя. Если не разойдётся — копаем дальше.
— А Лаврентьеву говорим?
— Пока нет.
Артур выдохнул. На секунду он стал моложе — лет на пять, на семь. Потом вернулся к тому возрасту, в каком был.
— Хорошо.
— И вот ещё что. Ты сейчас никому из соседних лабораторий не говоришь ни слова. Особенно — ребятам из эфемеридного отдела. Даже Поздняку. Ладно?
— Поздняку особенно?
— Поздняку особенно. Он добрый, он сразу к Лаврентьеву.
— Понял.
Артур ушёл к себе в угол. Вера осталась перед мониторами. Чёрная линия, которой больше не было на экране, осталась у неё перед глазами. Линия была ровная, спокойная, упорная. Никакой драмы. Никакого «вдруг». Сидела четырнадцать с половиной метров выше ноля и не сходила.
Вере вспомнилось, как в две тысячи двадцать первом она писала отчёт по диссертации, в котором обнаружила в данных одного из тогдашних спутников ГЛОНАСС странность по высотам — миллиметровый дрейф, не объяснимый известными ей моделями. Полтора месяца Вера билась над этим дрейфом, перепроверяла, считала и пересчитывала. В итоге выяснилось, что в одной из служебных программ при пересчёте координат был перепутан порядок матриц поворота. Ошибка стоила ей полутора месяцев и одной седой пряди. На защите диссертации научный руководитель спросил: «Что вы вынесли из этой истории?» Она тогда ответила: «Что виновата программа, а не природа.» Руководитель кивнул и сказал: «Это вы только теперь так говорите. До тех пор, пока вы не нашли матрицу, вы думали обратное.»
Вера думала про эти слова сейчас. Программа? Природа? Программа.
И всё-таки.
Она открыла внутреннюю переписку. В лаборатории кво шла отдельная закрытая тема, где обсуждались все нештатные сходимости. Она нашла письмо Артура от прошлого вторника — там, где он впервые написал «скаттер плывёт». Под письмом было два ответа. Первый — Поздняка из эфемеридного: «Артур, ты приведение делаешь? Делай приведение». Второй — самого Артура: «Делаю. Делается». На этом тогда закрыли. Вера тогда сама прочла письмо краем глаза, отметила про себя, и забыла. У неё была командировка в Юрьев-Польский на наземный калибровочный пункт, потом — двенадцатый «Перун» в Плесецке, и всё это неделю заслонило.
Сейчас она вернулась к этому письму. Перечитала. Поняла — нет, скаттер тогда плыл уже три недели. Артур писал в первый раз. Просто никто, в том числе она, не отнеслись всерьёз. И «Менделеев» тоже не отнёсся.
Вера встала, прошла на кухню. Налила в кружку кипятка из электрочайника, бросила пакетик «Гринфилд». Кружка была её собственная, с надписью «Аэрокосмические измерения, 2019, Звенигород» — память от семинара, на который её послали девять лет назад, когда она была ещё младшим научным. Кружка пережила два переезда лаборатории и одну её попытку выкинуть к чёрту весь институт.
У окна, у подоконника, на котором лежала жёлтая папка с бумажными распечатками, стоял Поздняк и ел йогурт ложкой из стакана. Поздняку было тридцать четыре, он был светловолосый, рослый, чуть полноватый, в свитере с растянутым воротом. Он работал в эфемеридном отделе уже шесть лет, считался добросовестным и негениальным, на семинарах задавал вопросы ровно те, которые от него ждали. Раз в полгода у него случался запой, после которого он на неделю исчезал, и Лаврентьев его покрывал; за это Поздняк был Лаврентьеву предан, как сторожевой пёс при чужой будке.
— Глебовна, — сказал он. — Слышал, в Плесецке была минус двадцать два?
— Минус двадцать два с ветром.
— У меня брат в Северодвинске, тоже жалуется. Говорит, в этом ноябре ещё ничего, в позапрошлом было минус двадцать восемь. — Он помолчал, поелозил ложкой по дну стакана. — Глебовна, а у Артура там что-то по двенадцатой эпохе?
— Какое там «что-то»?
— Ну, скаттер он писал. Я ему отвечал — приведение делай. Он ответил, что делает. Не закрылось, что ли?
— Закрылось. Просто график у него не сходится с прошлого месяца, мы добиваем.
— А я вот думаю, — Поздняк постучал пустой ложкой по стенке стакана, — у нас в эфемеридном такая же штука была в прошлом году, когда Менделеева подключали. Помните, у нас три недели всё плыло, потом выяснилось, что он коэффициенты приливной деформации брал в старой версии. Поправили, и встало.
— Помню, — сказала Вера. На самом деле она помнила другое: в эфемеридном тогда на трое суток встал расчёт, и Поздняк сначала во всём винил институтский кластер, потом Менделеева, и только на четвёртый день признал, что не обновил коэффициенты сам. — Я учту, спасибо.
— Если что — обращайся. Я в эту тему влез по-нормальному.
— Хорошо.
— Артур, — Поздняк понизил голос, будто Артур был рядом, хотя его не было, — он мне нравится, но он же ещё мальчик. Он у вас один в кво по молодёжи. Может, ему сложно, и он не говорит. Я бы заглянул, поговорил по-доброму.
— Не надо, Дима. Я сама с ним поговорю.
— Ну как скажешь.
Поздняк допил йогурт, выкинул стакан. Мимоходом тронул её локоть — лёгкое, доброжелательное прикосновение, после которого Вера отчётливо поняла, что молчать ему никак нельзя. Поздняк улыбнулся ей по-детски, открыто, и вышел.
В кухню зашёл Лаврентьев.
— Глебовна, ты здесь? Поедешь в Полонского после обеда? У нас секционное по двенадцатому.
— Поеду.
— Ну вот и хорошо. Поздняка возьму с собой. Пусть мальчик видит начальство.
— Игорь Витальевич, — сказала Вера. Она держала кружку у груди, как щит. — У нас по двенадцатой эпохе скаттер.
— Ну плывёт. У нас всегда что-нибудь плывёт.
— Не миллиметровый. Четырнадцать.
— Сантиметров?
— Метров.
Лаврентьев смотрел на неё с полминуты. Потом ровным голосом сказал:
— Сходимся в три, я тебе слово даю, разберёмся. До трёх занимайся своим делом и Полонскому ничего не говори.
— Хорошо.
— И Артуру скажи, чтобы помолчал.
— Уже сказала.
— Поздняк к тебе тут не подходил?
— Подходил. Спрашивал про скаттер.
— Что ты ему?
— Сказала «график не сходится».
— Молодец. — Лаврентьев прищурился. — Я с ним сегодня сам поговорю по-другому. Чтобы в следующие две недели у него своих гипотез не возникло.
Он развернулся и ушёл. Вера допила чай. Потом ещё минут двадцать стояла в коридоре, у окна, и смотрела на двор. Во дворе шёл мелкий мокрый снег — третий ноябрь, когда снег ложился позже обычного, — на полпути к земле обращавшийся в дождь. Двое из подвальной службы катили на тележке какой-то ящик, обвязанный плёнкой. Ящик был серый, ничем не примечательный. На плёнке — бумажка с номером накладной. Они катили его к боковой двери серверной. Вера смотрела на этот ящик и думала, что в нём, возможно, лежит новая железка для их же кво — какой-нибудь маршрутизатор, или резервный накопитель, или нейропроцессорная плата для бесперебойника. Эту железку поставят в стойку, она будет работать пять лет, потом её спишут, и катить её будут уже эти же двое из подвальной службы — но в обратную сторону, на свалку. Между этими двумя тележками — пять лет работы и три или четыре триллиона измерений, обработанных ею, Верой, и Артуром, и теми, кто будет здесь после них. Каждое измерение — с точностью до пяти сантиметров. Каждое — на четырнадцать метров неправильно. Или каждое — на четырнадцать метров правильно, а весь мир — не туда.
Она вернулась в кабинет, села за стол. На свежей закладке во внутренней почте лежало уведомление: ночной обзор отраслевой ленты, который ей готовил Менделеев каждый понедельник к десяти утра. Сегодня в обзоре первой строкой стояла странная новость, на которую Менделеев поставил флажок «низкий приоритет, для сведения». Заголовок был такой: «„Чанъэ-9“: расхождение в финальной фазе выхода на окололунную орбиту, миссия скорректирована вручную». Под заголовком — четыре строчки китайско-английского пресс-релиза CNSA. «При выполнении манёвра выхода на эллиптическую опорную орбиту ИСЛ зафиксировано расхождение прогнозируемой и фактической геоцентрической позиции на величину тысяча двести метров, превышающую расчётную трёхсигму. Манёвр выполнен по резервной баллистике с использованием ручного целеуказания. Аппарат на штатной орбите. Причина расхождения уточняется». Внизу — сухой комментарий аналитического агрегатора: «Техническое отклонение, нештатная ситуация уровня А-2. Не первая за последние тридцать шесть месяцев». И ссылка на список — три случая за три года, два из них с европейскими и индийским аппаратами, один с американским. Все списанные на «флуктуации эфемерид» и «неучтённые приливные эффекты».
Тысяча двести метров на лунном расстоянии. Если эту тысячу разложить по корню пути, получалось, что в начальном условии стояла ошибка порядка пары миллиметров в секунду по скорости. Что соответствует — она прикинула в уме, не вставая, — расхождению в начальной координате метров десять-пятнадцать.
Вера посмотрела на закладку. Потом — на закрытое окно, в котором не было больше графика, но за которым в её голове всё та же чёрная линия стояла на четырнадцати с половиной метрах. Совпадение, конечно. Совпадение раз. Совпадение два — это уже система. Совпадение три — это уже не совпадение.
Она открыла второе окно, нашла индекс ArXiv по геодезии за последний квартал, фильтр «ITRF / geocenter / discrepancy», добавила в подписку. Менделеев, ласково и услужливо, тут же предложил ей сводку из шести препринтов; пять — рутинные, шестой — ноябрьский, из Чжэцзянского университета, в соавторстве со Шэшаньской обсерваторией, под безупречно нейтральным заголовком «On the formal stability of geocenter realization in the era of regional reference networks». Авторы — Чжэн Ц., Лю В., Ли Чж. У Веры был тёплый, ровный знакомый по конференциям именно с третьим, Ли Чжаньхуном. Аннотация начиналась с фразы: «We discuss a hypothetical scenario in which a regional reference network operating with high precision would diverge systematically from ITRF».
«Hypothetical scenario». «Систематическое расхождение». Опубликовано двенадцать дней назад.
Вера добавила препринт в локальную папку. Закрыла Менделеева. Закрыла ArXiv. Посмотрела на левый монитор, на котором всё ещё стоял пустой график без чёрной линии. Чёрная линия снова возникла, незримо, у неё в голове. Двенадцать тонких поверх. Четырнадцать с половиной.
И где-то под Тибетом дрожало то, что нельзя было отсюда увидеть.
В три часа Лаврентьев заперся с ней и Артуром в маленькой комнате с демонстрационной доской. Артур развернул свой ноутбук, показал графики. Лаврентьев молча смотрел минут пятнадцать. Потом сказал:
— Артур, спасибо. Глебовна, запри тему. Поздняка из эфемеридного держим в стороне. Я Полонскому не докладываю, пока вы мне не скажете окончательно, у нас или не у нас. Сроки — две недели.
— Маловато, — сказала Вера.
— Меньше нельзя. Через две недели у Полонского доклад наверх по вводу системы в штатный режим. До этого момента «Перун» либо чистый, либо мы все молчим как рыбы. Я понятно говорю?
— Понятно, — сказал Артур.
— Понятно, — сказала Вера.
— Отлично. Я ничего не слышал, вы ничего не говорили. Идите.
Они вышли. В коридоре, у лестницы, Артур остановился.
— Две недели, — сказал он. — Это нормально?
— Это очень мало. Но это и не «выровнять под ITRF и забыть». Игорь Витальевич осторожный, но он не дурак. Он понимает, что если у нас есть ошибка, её надо найти. А если её нет — её надо доказать. Две недели у нас есть.
— А если за две недели не найдём?
— Тогда будет следующий разговор.
— Глебовна, я ещё одно. Я сегодня краем глаза прочитал у нас в ленте про «Чанъэ-9» — у них на выходе к Луне промах в тысячу двести метров.
— Я тоже прочитала.
— Это, по-видимому, не первый случай.
— Не первый.
— Но никто ничего не пишет.
— Никто ничего не пишет. Поэтому мы пишем сами. — Она помолчала. — Артур, не спеши. Мы ничего не пишем, пока я из Бадар не привезу подтверждение. Понимаешь?
— Понимаю.
Артур кивнул и пошёл к себе. Вера спустилась в полуподвал. В серверной было тепло — двадцать четыре градуса, как положено. В стойках мерно дышали процессоры. На одной из машин, на четвёртой полке снизу, шёл расчёт по её ночному заданию — независимое решение РСДБ за двенадцатую, тринадцатую и четырнадцатую эпохи. Расчёт обещал закончиться к утру среды.
Вера подошла к стойке, положила ладонь на алюминиевый бок шкафа. Шкаф был тёплый, гладкий, чуть-чуть вибрировал. Она постояла так минуту. Потом вышла.
