Czytaj książkę: «Восьмерки»

Czcionka:

Дизайн обложки и иллюстрация Натальи Савиных

* * *

Дарси, Джексону и Арчи

* * *

Любые серьезные изменения встречают сопротивление на своем пути, поскольку они подрывают сам фундамент привилегий.
Лукреция Мотт (1793–1880)

Многие были бы трусами, будь у них достаточно смелости.
Томас Фуллер (1608–1661)

Оксфордский университет, основанный в XI веке, – старейший англоязычный университет в мире. Первые мужские колледжи появились двести лет спустя. В 1602 году при университете открылась всемирно известная Бодлианская библиотека, и в течение следующих трех столетий Оксфорд приобрел известность как центр выдающихся мужских достижений в науке.

В конце 1800-х годов все больше женщин стали съезжаться в город, стремясь получить оксфордское образование. Появились четыре независимых женских колледжа, а также Общество домашних учениц.

Первое время женщины учились отдельно. Понадобились годы, чтобы добиться для них разрешения заниматься вместе с мужчинами, посещая лекции под присмотром сопровождающей. Они сдавали те же экзаменационные работы, однако получать ученые степени им не разрешалось, а мужчины-преподаватели могли отказаться их обучать. Их достижения оставались во многом невидимыми.

Все изменилось лишь после окончания Первой мировой войны, когда женщины получили право голоса. В 1920 году первые студентки приняли участие в старинной церемонии – так называемой матрикуляции, – сделавшись таким образом полноправными членами университета.

Это стало торжеством для одних и горьким разочарованием для других. До настоящего равенства было еще идти и идти.

Осенний Триместр

1

Четверг, 7 октября 1920 года (нулевая неделя)

УНИВЕРСИТЕТСКАЯ ФОРМА ОДЕЖДЫ

На лекциях и занятиях, а также при входе в любое здание университета студентки должны быть одеты в студенческую мантию и шапочку утвержденного образца. Это касается и университетской церкви, и библиотек.

Также студенткам надлежит носить университетскую форму, когда они выходят в город после ужина, если только они не идут по приглашению в частный дом.

На экзамены следует надевать под мантию специальную одежду, а именно: темный жакет, юбку и белую блузку с черным галстуком. Туфли и чулки должны быть черными.

В иных случаях под мантию рекомендуется надевать либо темный жакет и юбку, либо темное платье. Яркие и светлые цвета не допускаются.

Студентки должны оставаться в шапочках, даже когда студенты-мужчины их снимают, – например, во время университетских церемоний.

Шапочки и мантии можно заказать у оксфордских портных, а также в фирме господ Эде и Равенскрофта, Лондон, Чансери-роуд, 93–94. Студентки, имеющие ученое звание, должны носить не студенческие, а профессорские мантии.

Мисс Э. Ф. Журден, директор

Ну и чудная же штука эта шерстяная шапочка. Мягкая, но заостренная со всех четырех углов, без полей – только толстая фетровая лента, пристегнутая на пуговицы по обеим сторонам. Где должна быть эта лента – спереди или сзади? Поди знай. Ясно одно: в этой шапочке она смахивает на какого-то щекастого придворного эпохи Тюдоров с портрета Ганса Гольбейна¹, и это явно не то впечатление, на которое был расчет.

Но, несмотря на чудную шапочку, Беатрис Спаркс все еще с трудом верится, что она проснулась не в захламленном особняке в Блумсбери, где провела до этого двадцать один год, а в совсем новом месте. Прощаясь накануне вечером с отцом, она чувствовала себя листком бумаги, который сложили пополам и небрежно разорвали по сгибу. Получились две маленькие странички – две уменьшенные Беатрис, и обе с неровными, обмахрившимися краями. Первый день в Сент-Хью – это ее шанс переписать одну из страничек заново.

Зеркало на стене в спальне такое маленькое, что Беатрис приходится пятиться в другой конец комнаты, чтобы увидеть себя целиком. Мантия, выписанная по почте, облегает ее талию, а не бедра, как предписано правилами, да еще и в плечах жмет. Видимо, придется купить новую, мужского размера. Но Беатрис уже привыкла к тому, что вещи ей вечно не подходят. Вот и ночью, когда она пыталась заснуть, ноги то и дело застревали между холодными металлическими перекладинами кроватной спинки. В самом деле, заурядной женщиной Беатрис никак нельзя назвать: от отца она унаследовала шестифутовый рост, а от матери – горячую страсть к политике.

Быть дочерью бывшей студентки колледжа – это, пожалуй, уже нечто особенное. Мать Беатрис – дама весьма известная: воинствующая суфражистка, последовательница миссис Панкхёрст², участница голодовки-протеста и сторонница равноправия женщин в сфере образования. Поэтому само собой разумелось, что Беатрис будет подавать заявление в Оксфорд, независимо от того, удастся ли ей пройти матрикуляцию. К счастью – и к радости матери, – сбылось и то и другое. Большинство женщин (да и мужчин) побаиваются Эдит Спаркс, и, как Беатрис знает по собственному опыту, угодить ей трудно. Благодарение Богу, ее муж после двадцати лет брака все еще без ума от нее.

Сегодня необычный день. Вообще-то Беатрис не из тех, кто способен войти в историю. Она, правда, была свидетельницей того, как история творится, – мама об этом позаботилась, – но чаще лишь наблюдала со стороны. Да, Беатрис свободно владеет древнегреческим языком, да, она разводила орхидеи в собственной теплице, присутствовала на дебатах в палате общин и отстукивала на машинке письма в защиту сербских сирот, но жить бок о бок с другими девушками ей до сих пор не приходилось. Она единственный ребенок в семье и совершенный уникум в одном – у нее никогда не было подруг-ровесниц. Все, что она знает о дружбе, почерпнуто из наблюдений за отношениями ее матери с другими людьми. И кажется, эти отношения схожи с какао: то слишком крепкие, то слишком слабые, то портятся, если о них забыть. А иные могут и язык обжечь.

Выглянув из своего окна на первом этаже, Беатрис видит одинокого лесного голубя: он мерит шагами лужайку, будто что-то потерял, и его пурпурно-серое оперение отчетливо выделяется на фоне мокрой травы. Глотая холодный тост с яйцом, оставленный служительницей в качестве завтрака, Беатрис слышит приглушенную возню в соседних комнатах. Очевидно, другие обитательницы коридора номер восемь тоже с трудом пропихивают кусочки тостов в пересохшее горло, застегивают пуговицы на тесных белых блузках, поправляют черные галстуки и разглаживают складки на студенческих мантиях. Они, так же как и Беатрис, сейчас отправятся в самое сердце города, в Школу богословия, где в десять часов утра станут первыми женщинами, прошедшими матрикуляцию в Оксфордском университете.

– Доброе утро. Меня зовут Беатрис Спаркс, – говорит Беатрис своему отражению.

Затем делает глубокий вдох и протягивает руку к шапочке.

* * *

В соседней комнате Марианна Грей раздумывает, как ей сказать директору колледжа Сент-Хью, что она уже на второй день решила бросить учебу.

Несмотря на то что здание колледжа построено специально для студентов, причем всего лишь четыре года назад, угловая комната Марианны с двумя внешними стенами явно продувается насквозь. Ночью матрас, словно недовольный тем, что на нем лежат, выдыхал холод всякий раз, когда она ворочалась и металась, а на указательном пальце ее левой руки уже зловеще зудит красное пятнышко. К сожалению, ее именная стипендия – двадцать фунтов в год – хотя и весьма радует, однако не позволяет раскошелиться на лишнее ведерко угля, так что придется довольствоваться теплом от огня, который служительницы разжигают дважды в день, – если она решит остаться, конечно. Вот такой перед ней стоит выбор: учиться в колледже Сент-Хью, продвигаясь к цели всей своей жизни и продолжая громоздить одну ложь на другую, либо отказаться от этой дурацкой затеи, вернуться в дом отца – приходского священника, и еще три года упражнять мозги, преподавая в воскресной школе и составляя приходской информационный бюллетень. Интересно, что сейчас делает отец? Может, готовит проповедь или завтракает пончиками, щедро намазанными кислым-прекислым крыжовниковым вареньем, которое Марианна варила летом. Миссис Уорд, у которой по четвергам выходной, наверное, поехала с внучкой к друзьям в Абингдон.

Марианна бросает взгляд на одинокую открытку, стоящую на каминной полке. На ней изображена Прозерпина кисти Габриэля Россетти³, стыдливо склонившая голову над зажатым в руке надкушенным гранатом. Она, Марианна, в точности как эта богиня подземного мира, поддалась искушению (в ее случае – соблазну трехлетней учебы) и теперь должна заплатить за это разлукой с домом на целых полгода. Впрочем, на этом сходство между ними и заканчивается. Марианна прекрасно понимает, что никакая она не богиня и не романтическая героиня. Пусть ее и окрестили в честь Марианны из романа Джейн Остин, но той страсти и энергии, что у тезки, в ней и в помине нет. Увы, у нее гораздо больше общего с Марианой Теннисона⁴ – той несчастной, что сидела под замком в башне, сходя с ума от страсти и ожидания. И уж конечно, ни одной из этих героинь не приходилось беспокоиться о цене на уголь… или об обмороженных пальцах.

Глядя в зеркало, Марианна видит ничем не примечательную девушку с тяжелыми веками, плоской грудью и волосами цвета жидкого чая. Девушку в подержанной студенческой мантии, в туфлях, которые ей не совсем по ноге, вступающую в жизнь… не вполне свою.

* * *

В комнате напротив Марианниной Теодора Гринвуд, которую родные и друзья ласково называют Дорой, мысленно поздравляет себя с тем, что ее одежда полностью соответствует требованиям к студенческой парадной форме Оксфорда, хотя внимательный глаз мог бы заметить искусно завязанную на шее черную ленту и приколотую к лацкану серебряную брошь с бриллиантовой крошкой. Длинные, по пояс, волосы туго заколоты, ни одна прядь не выбивается из прически.

Как легко и просто жилось бы на свете, размышляет Дора, будь у нее и внутри все в таком же образцовом порядке. Если бы брат мог видеть ее сейчас, он посмеялся бы над ее квадратной шапочкой, назвал бы ее старой девой и надвинул шапочку ей на глаза. Бедный Джордж! Сейчас он уже окончил бы Джезус⁵ и управлял типографией вместе с отцом. Но если бы Джордж пережил битву при Камбре⁶ и все последующие смертельные опасности, она здесь вообще не оказалась бы: отец бы ни за что этого не допустил. Другая, провинциальная Дора, вероятно, день за днем разливала бы чай, играла в вист или демонстрировала наряды в церкви (и ни слова о романах, Дора!).

Но Джордж не пережил битву при Камбре, и Дора осталась единственной хранительницей их детства, игр, глупых записочек, эгоистичных ссор. Даже сейчас, через три года, ей все еще трудно смириться с тем, что Джорджа с его неуемной бравадой больше нет на свете. Что он, как тысячи других, день за днем встречал грудью шквал раскаленного свинца, клинков и снарядов, пока его не разнесло на куски. Как это может быть, что ее брата – красавца и баловня, от которого пахло травой, потом и сигаретами, который каждый раз клялся и божился, что ее мяч пролетел мимо, хотя он совершенно точно попал в цель, который за всю жизнь написал ей всего одно письмо, – нет и уже никогда не будет?

Впрочем, писем у нее, к сожалению, довольно – есть над чем поплакать. Страницы, исписанные корявыми буквами, расплывшимися от слез, письма, уже столько раз раскрытые и сложенные снова, что истерлись на сгибах в пыль. Все от Чарльза – от того, кто был бы сейчас ее мужем, не окажись жизнь такой подлой и жестокой. От Чарльза, который сейчас изучал бы юриспруденцию в Куинз-колледже. Самого видного курсанта в гарнизоне, выбравшего ее (ее!) из всех девушек в городе. Того самого Чарльза, который уводил Дору в заросли папоротника, где она чувствовала себя такой живой, такой обостренно чуткой, такой открытой и готовой к тому, что простой, привычный, знакомый мир вот-вот сделается блистающим и пьянящим. Она до сих пор хранит в памяти сладкий фруктовый привкус его губ, теплое дыхание, щекочущее шею. Будь Чарльз жив, у нее никогда не возникло бы желания учиться в Оксфорде. Даже в голову бы не пришло.

Так зачем же она здесь? По многим причинам. Чтобы быть ближе к Джорджу и Чарльзу. Чтобы убежать от безысходного горя матери и своей зависимости от нее. Чтобы читать, учиться, заниматься спортом – будто снова вернулась в школу, в те дни, когда мир еще не рухнул. И потому что не торчать же дома, превращаясь в одинокую старую деву из хартфордширского ярмарочного городка, даже не пытаясь начать встречаться с кем-то еще, – хотя она все равно не в силах отыскать в себе ни капли интереса ни к одному мужчине, кроме того, которого уже никогда не будет рядом.

Чувствуя, как от горя ломит виски и перехватывает горло, Дора закрывает крышку измятой жестянки из-под сигарет, где у нее хранятся шпильки, и принимается расставлять в шкафу теннисные туфли и хоккейные ботинки. Складывает в комод пояса, чулки, комбинации, панталоны и сорочки, а завернутый в папиросную бумагу корсет (прощальный подарок матери) засовывает под одеяло в глубине шкафа. Затем размещает в алфавитном порядке романы на полке, вспоминая, с каким удовольствием разбирала, сортировала и переставляла книги в библиотеке, где работала волонтером во время войны. Воссоздавала порядок из хаоса, как в шекспировской пьесе.

На часах уже восемь, и в окно Дора видит, что девушки собираются у входа в резиденцию директора. Бросив взгляд на Чарльза и Джорджа, она торопливо выходит в оживленный центральный проход, соединяющий западное крыло колледжа с восточным. Шагающая прямо перед ней высокая широкоплечая девушка что-то тихонько напевает себе под нос и время от времени останавливается, чтобы поправить сбившуюся на плече мантию. Дора невольно думает о том, бьется ли у этой девушки сердце так же отчаянно, как у нее самой, и не затем ли она здесь, чтобы тоже начать новую жизнь.

* * *

В отличие от остальных, Оттолайн Уоллес-Керр провела ночь не в колледже, а в доме своей тети в районе Норхэма, вместе с сестрой Герти. Вечером они переоделись к ужину, выпили коктейли, поиграли в нарды – словом, повеселились напоследок перед матрикуляцией. Герти вечно норовит скинуть детей на няню, и Отто, глядя на такое пренебрежение своим долгом, то и дело массирует переносицу, чтобы унять головную боль. Родственники Отто понятия не имеют, зачем она ввязывается в историю с учебой, когда в этом нет никакой необходимости. Мать, разгневанная из-за того, что Отто отвергла предложение Тедди, ни разу даже не спросила об Оксфорде. Отец называет ее «мой Синий Чулок Бисмарк»⁷ и не относится к ее затее всерьез. Родители видят в Отто дочь, которая всегда готова сама посмеяться над собой и которая первой скажет: «Давайте сходим куда-нибудь». Чего они не видят, так это мертвого груза на ее груди, от которого в Лондоне никак не избавиться. Отто кажется, что, останься она дома, эта тяжесть утянет ее на дно Темзы, сколько бы она ни барахталась. Оксфорд – ее спасательный круг.

Утро выдалось туманное, и Герти настаивает на том, чтобы отвезти Отто на Сент-Маргарет-роуд. Намерения у сестры добрые, но манера вождения на любителя. Даже ее муж Гарри приходит в ужас, а он как-никак Сомму прошел.

– Ну вот и приехали, сестричка, – говорит Герти, подъезжая к воротам. – Боже, да это тюрьма какая-то! Я уже готова похитить тебя и отвезти обратно в Мейфэр.

Некоторые из собравшихся во дворе девушек оглядываются на них.

– Ой, да ладно тебе, Герт, – отмахивается Отто, выпрыгивая из машины. – Ты просто завидуешь.

– Еще как завидую. Просто умираю от зависти при виде твоей очаровательной шапочки. Подари мне такую на Рождество.

– До встречи за обедом!

Отто посылает сестре воздушный поцелуй, входит в ворота и оглядывается в поисках кого-нибудь старшего. Ей не привыкать ходить куда-то в одиночку, однако среди этих серьезных дев она ощущает необъяснимую нервозность. Остановившись в сторонке, она поглаживает пальцами лежащую в кармане вещицу, подаренную Герти на прощание: портсигар с выгравированной на нем бегущей во весь опор гончей. Намек на слова их бывшей директрисы – та часто говорила, что Отто находится в состоянии непрерывного движения. «Оттолайн редко подолгу сидит на месте, разве что за какими-нибудь сложными вычислениями, и справляется с ними с поразительной легкостью и завидной точностью: вы только взгляните на ее табель!»

Математика в самом деле дарит Отто моменты отрешенности и спокойствия, которые ничто другое дать не в состоянии. Даже во сне ее преследует чувство, что она должна бы сейчас быть где-то еще (или с кем-то другим). В математике ее восхищают ясность и четкая определенность: ответ либо верен, либо нет. Никакого там бу-бу-бу о различных интерпретациях, никаких эссе, переливающих из пустого в порожнее.

Поскольку она родилась в восьмой день восьмого месяца, ее любимое число, конечно же, восемь. И вот теперь, спустя два года после того, как Отто впервые задумалась об учебе в Сент-Хью, ей выделили комнату в восьмом коридоре. Очень хороший знак.

2

Четверг, 7 октября 1920 года (нулевая неделя)

ПЕРВЫЙ КУРС – КОЛЛЕДЖ СЕНТ-ХЬЮ, 1920

Мисс Флоренс Олдерман – современная история.

Мисс Жозефина Боствик – английский язык.

Мисс Патриция Клаф – современные языки.

Мисс Сильвия Доддс – современная история.

Мисс Джоан Эванс – современные языки.

Мисс Элизабет Фуллертон-Саммерс – современная история.

Мисс Теодора Гринвуд – английский язык.

Мисс Марианна Грей – английский язык.

Мисс Ивонн Хоутон-Смит – юриспруденция.

Мисс Эстер Джонсон – современные языки.

Мисс Филлис Найт – английский язык.

Мисс Кэтрин Ллойд – современные языки.

Мисс Айви Найтингейл – гуманитарные науки.

Мисс Розалинда Отли-Берроуз – современные языки.

Мисс Беатрис Спаркс – ФПЭ.

Мисс Нора Сперлинг – современная история.

Мисс Селия Томпсон-Солт – английский язык.

Мисс Темперанс Андерхилл – английский язык.

Мисс Оттолайн Уоллес-Керр – математика.

Мисс Этель Уилкинсон – современная история.

Мисс Э. Ф. Журден, директор

Дора поглядывает на девушек, собравшихся во дворе. Особенно продуманным видом никто не выделяется, группа представляет собой эклектичную смесь поношенных пальто и костюмов от дорогих портных, непричесанных волос и тщательно уложенных локонов. В воздухе успокаивающе пахнет грушевым мылом и лавандовой водой. Дора думает о том, что чувствовал ее брат Джордж в день своей матрикуляции. Он-то наверняка к тому времени уже свел дружбу со всеми и мучился головной болью, перебрав вина накануне вечером.

–Поздравляю вас всех с этим знаменательным днем,– говорит тьютор⁸ с водянистыми глазами и дребезжащим голосом, представившаяся как мисс Ламб. – Я буду сопровождать вас в здание факультета богословия. Мы построимся парами и выйдем пораньше. Там наверняка соберутся зеваки и пресса, поэтому директор, мисс Журден, хочет, чтобы мы пришли как можно скорее.

Стайка старшекурсниц за спиной мисс Ламб перешептывается, словно театральная публика в нетерпеливом ожидании спектакля.

– Прошу вас разбиться по коридорам, – говорит мисс Ламб, указывая на разные углы двора. – Четвертый и пятый коридоры строятся здесь, шестой здесь, седьмой здесь, и «восьмерки» вон там. В ближайшие несколько недель, пока вы не освоитесь, ваши соседки по коридору будут сопровождать вас, когда вы идете куда-то или едете на велосипеде.

Дора оказывается между двумя девушками, которые представляются как Беатрис Спаркс и Марианна Грей. Беатрис, та самая девушка, за которой Дора шла по главному коридору, энергично пожимает ей руку. Помимо великанского роста, у Беатрис есть и другие примечательные черты: мягко очерченный подбородок, любопытные глаза и румянец на щеках. А еще пальцы, перепачканные чернилами. У Марианны, напротив, длинная шея и бледное веснушчатое лицо. Она кажется хрупкой и почти невесомой, будто носовой платок, вытершийся до того, что ткань превратилась в тонкую сквозную сеточку. Странно думать, что с этими людьми Доре предстоит проводить каждый день в ближайшие восемь недель.

К ним присоединяется миниатюрная девушка с умело подкрашенными губами. Волосы у нее цвета мокрой терракоты, а ростом она ниже Беатрис по меньшей мере на фут. Она словно сошла прямиком со страниц светской хроники какого-нибудь из Дориных журналов.

– Привет, соседки! – говорит рыжеволосая, протягивая вялую ладонь. Изо рта у нее торчит сигарета, и Дора удивляется такой дерзости – курить на людях. – Оттолайн Уоллес-Керр. Но вы можете звать меня Отто.

Дора вспоминает, что именно эта фамилия указана на табличке, прикрепленной к соседней двери. Выходит, вот они – обитательницы четырех комнат восьмого коридора.

– Доброе утро, – радостно отвечает Беатрис. – Меня зовут Беатрис Спаркс. А это Дора и Марианна.

– Спаркс? Мне нравится. Такое имя подходит умной девушке. – Отто пускает струйку дыма через плечо Беатрис и, окинув оценивающим взглядом остальных девушек во дворе, выгибает подрисованную карандашом бровь. – Ну что же, двигаем, значит.

И процессия выходит из ворот на Сент-Маргарет-роуд. «Восьмерки» замыкают шествие.

Вокруг них высятся здания Оксфорда. На Бэнбери-роуд омнибусы с фырканьем проносятся к Корнмаркету, мимо с дребезжанием катят велосипеды, двери отелей распахиваются, пропуская постояльцев и тюки с бельем. На Сент-Джайлс студенты-мужчины выходят из зданий, построенных из песчаника, и вливаются в толпу, движущуюся на юг. Дора завороженно смотрит, как кивают в такт шагам их магистерские шапочки, как раскачиваются шелковые кисточки. Она замечает, что девушки в шерстяных шапочках, шагающие парами за мисс Ламб, удивительно напоминают школьниц на прогулке.

Вокруг стоит гул оживленных разговоров, и приходится изо всех сил напрягать голос, чтобы тебя услышали. Некоторые мужчины улыбаются и галантно уступают дорогу, другие приветствуют друг друга, перекрикиваясь через головы девушек, словно их тут и нет. Беатрис, идущая рядом с Дорой, то и дело теребит ее за руку, показывая достопримечательности: музей Эшмола⁹ (уже знакомый Доре) и паб «Лэмб энд флэг» (а вот он незнаком), где Харди¹⁰ писал главы своего романа «Джуд Незаметный». Отто идет впереди, то и дело запинаясь о брусчатку атласными ботинками с бриллиантовыми пряжками, а у Марианны в задник туфли уже засунут сложенный газетный лист. Ни та ни другая не произносят ни слова.

На углу Брод-стрит Отто решает прикурить очередную сигарету, и все четыре девушки останавливаются, а процессия продолжает свой путь без них. Пользуясь случаем, Дора поправляет шляпку и засовывает выскользнувшие шпильки поглубже в упругую копну волос. Несколько проходящих мимо мужчин засматриваются на нее, а один даже осмеливается сказать «доброе утро», отчего Дора, потупившись, краснеет. Когда же она наконец снова поднимает взгляд, у нее перехватывает дыхание. Уж не с ума ли она сходит? В двадцати футах перед ней – ее жених, Чарльз. Вот он, смеется в толпе молодых людей, идущих по Брод-стрит, – это его густые каштановые волосы и подбородок с ямочкой! Все плывет у Доры перед глазами. Она хочет окликнуть Чарльза, броситься к нему через улицу, пробиться сквозь заслон тел, но от потрясения не в силах сдвинуться с места. Тут как раз мужчина оборачивается, чтобы сказать что-то приятелю, и Дора с ужасом понимает, что он нисколько не похож на Чарльза. Этот незнакомец старше, он усат и бледнолиц. Конечно это не Чарльз. Ее жених, навсегда оставшийся восемнадцатилетним, лежит где-то во Франции в безымянной могиле… она же знает. И все-таки по какой-то необъяснимой причине он упорно видится ей всюду, куда бы она ни пошла.

Как будто мало ей странностей для одного утра. Еще три дня назад Дора жила в ярмарочном городке, отбивала мячи в теннисном клубе вместе с близнецами, слушала мамины сетования на судомойку, вздумавшую уйти от них на консервную фабрику. И вот она здесь – идет на матрикуляцию в Оксфордский университет. Творит историю в мире, где, как ей кажется, другие уже натворили более чем достаточно.

* * *

Отто делает долгую затяжку, затем кивает в сторону Бодлианской библиотеки, и они вновь пускаются в путь, вливаясь в общий поток. Марианна подумывает о том, не ускользнуть ли потихоньку, чтобы успеть на последний утренний поезд до Калхэма, но затем скрепя сердце отказывается от этой затеи. Если она исчезнет вот так, молча, это вызовет ужасный переполох, а ей не хочется портить остальным столь важный день. Делать нечего, придется потерпеть до конца церемонии.

Их процессия ушла вперед ярдов на пятьдесят, не меньше, и, прежде чем «восьмерки» успевают ее нагнать, путь им преграждает большая группа студентов, высыпавшая из дверей Баллиол-колледжа. Атмосфера здесь царит оживленная. Из окна над входом два студента отпускают в мегафон язвительные насмешки над внешним видом тех, что внизу, не умеющих пить как следует.

Марианна сразу понимает, что молодые люди, заполнившие тротуар, – первокурсники. Во-первых, мантии у них как у первокурсников, а во-вторых, они в большинстве своем так молоды, что не успели толком отпустить усы. И уж конечно, они не могли воевать во Франции. Приятно смотреть на это новое, ничем не запятнанное поколение, вступающее в жизнь. Они напоминают Марианне сорочий молодняк, собирающийся на лужайке в Калхэме: и собой красавцы, и вышагивают важно, и умом не обделены, а все же от стаи им отрываться пока рано.

– Глядите-ка, ребята, у нас тут амазонки! – вдруг раздается из мегафона, и студенты Баллиола начинают с любопытством поглядывать на девушек. – Боже правый, что это такое у них на головах?

Почуяв забаву, мужчины радостно хохочут, окружают Марианну и ее спутниц. Марианна оглядывается, но вокруг видит лишь недобро ухмыляющиеся лица и белые галстуки. Сердце в груди начинает бешено колотиться. Они в ловушке.

– Теперь вас, леди, никто замуж не возьмет! – кричит кто-то из первокурсников, и толпа встречает это бурными аплодисментами.

В голове у Марианны всплывает давнее воспоминание: деревенские мальчишки загоняют в угол дрожащую от страха полевую мышку и забивают палками до смерти. Она впивается ногтями в ладони, чтобы не схватиться за медальон, спрятанный под блузкой.

– Не надо ли кому-нибудь пуговицу пришить?

–Этак они и в Союз¹¹ проберутся!

– От такого все парни в Кембридж сбегут.

И еще, и еще – мужчины улюлюкают, свистят, пихают друг друга локтями, довольные собой. Марианна озирается в поисках кого-нибудь, кто мог бы вступиться за них,– проктора¹² или хотя бы привратника, – но никто не приходит на помощь. Ее спутницы, очевидно, тоже ошеломлены и растеряны. Гудят клаксоны, визжат велосипедные тормоза, и земля продолжает вертеться как ни в чем не бывало.

Первой решается действовать Беатрис.

– Не обращайте внимания, – говорит она, и ее круглое лицо заливается румянцем. Она проталкивается сквозь толпу к краю тротуара, Отто за ней.

– Идем, – шепчет Дора Марианне.

Но не успевает та сделать и шага, как мегафон вновь оживает.

– О, пожалуйста, не покидайте нас, – взывает он к Беатрис. – Такая рослая девица пригодится нам в лодочных гонках.

Отто останавливается.

– Погодите минутку, – говорит она и шагает обратно в центр толпы. Поворачивается на месте вокруг своей оси, всматриваясь в лица студентов долгим взглядом насмешливо прищуренных глаз. – Так вот что у мужчин в Баллиоле считается развлечением? – Она указывает на окно. – Оскорблять женщин, которые, скорее всего, легко обойдут вас на старших курсах в Оксфорде? Какие же вы убогие зануды. – Отто бросает окурок, пунцовый от помады, к ногам насмешников. – Я непременно передам ваши замечания магистру, когда буду обедать с его семьей на следующей неделе. Его дочери – мои близкие подруги.

Отто прекрасно понимает, какое впечатление производит своим угловатым накрашенным лицом. Ее слова повисают в воздухе вместе с ароматом гардении. Мужчины неловко переглядываются. Марианна же просто ошеломлена ее смелостью. Какое-то время никто не произносит ни слова, а затем чары Отто разрушает один из первокурсников. Уставившись на них с глупым видом и пошатываясь, он подходит ближе и запинается о край тротуара. Взмахивает руками, пытаясь удержать равновесие, а затем, падая, хватается за юбку Марианны. И дергает с такой силой, что на поясе расходятся швы. Марианна тяжело грохается на колени и заваливается набок, едва успев выставить вперед руки, чтобы не удариться головой о бордюр.

– Кажется, она не смогла перед ним устоять! – гремит мегафон.

В толпе раздается улюлюканье. Марианна в оцепенении лежит на грязном тротуаре среди окурков и сухих листьев, окруженная стеной ног в брюках и начищенных до блеска тяжелых ботинках. Она пытается встать, но не в силах даже пошевелиться – ноги запутались в юбке. Тут кто-то (а именно Беатрис) хватает ее за руку и поднимает. Ладони у Марианны облеплены грязью из сточной канавы. Смех не стихает, и щеки у нее пылают от стыда.

– Ну ты и шут, – заявляет Отто, уничтожающе глядя на виновника происшествия.

– Тысяча извинений, – бормочет тот заплетающимся языком, вскакивает на ноги и исчезает в толпе.

Дора подходит ближе.

– Вы же Марианна, да? Ушиблись? – Она берет Марианну за руку и отряхивает ее платье. – Боюсь, юбку придется стирать. Вот, держите вашу шапочку.

– Все в порядке, – говорит Марианна, хотя чувствует, как горит ободранная ладонь, и жалеет, что тут не на что опереться.

Не таким она представляла себе Оксфорд – не думала, что здесь издеваются над женщинами, высмеивая их желание учиться. Она пытается надеть шапочку, но несколько выбившихся из-под заколок прядей облепили шею. Колени саднят, юбка покрыта мокрыми пятнами – кажется, от конского навоза. К счастью, мегафон умолк, и заскучавшие первокурсники побрели по дороге в своих развевающихся мантиях.

– Мне так жаль, Марианна, – говорит Беатрис. – Как вы себя чувствуете?

Отто зевает.

– Глупые, глупые желторотые мальчишки.

Колокол бьет девять. К счастью, до начала церемонии еще целый час. В суматохе девушки потеряли из виду мисс Ламб и группу студенток Сент-Хью. Они ждут, пока Марианна приведет себя в порядок. А она размышляет, заметно ли остальным, как дрожат у нее руки.

– Позвольте спросить: вы и в самом деле знакомы с магистром Баллиола? – интересуется Беатрис у Отто.

– В глаза его никогда не видела, – усмехается та.

– Что ж, отличная выдумка. – Беатрис поворачивается к Доре и Марианне. – Магистр Баллиола – А. Л. Смит. – Они смотрят на нее непонимающе. – Сторонник реформы образования. Он считает, что Оксфорд должен быть открыт для всех.

Отто вновь обращает взгляд на Марианну.

– Не обижайтесь, но вы стали почти прозрачной, а призраков к матрикуляции наверняка не допускают. Вам нужно выпить чая. Сладкого чая. Я угощаю, и не смейте спорить.

1.Ганс Гольбейн Младший (1497–1543) – немецкий рисовальщик, гравер, придворный живописец короля Генриха VIII. Здесь и далее прим. ред.

2.Эммелин Панкхёрст (1858–1928) – британская общественная и политическая деятельница, лидер движения суфражисток. В борьбе за избирательные права женщин она и ее сторонники организовывали митинги и марши протеста, попадали под арест, устраивали голодовки.

3.«Прозерпина» – картина, написанная английским художником и поэтом Данте Габриэлем Россетти в 1874 году. Прекрасную Прозерпину похитил и сделал своей женой бог царства мертвых. Вернуться в царство живых она могла при условии, что не принимала никакой пищи в подземном мире. Однако Прозерпина успела съесть шесть зернышек граната, символизирующего брак. С тех пор она проводит шесть месяцев на земле – и тогда мир согревается и расцветает в солнечных лучах, и шесть месяцев с мужем – и тогда на земле воцаряются печаль и холод.

4.Имеются в виду Марианна Дэшвуд – героиня романа английской писательницы Джейн Остин «Разум и чувства» (1811) и Мариана – героиня одноименного стихотворения 1830 года английского поэта Альфреда Теннисона.

5.Джезус, или Колледж Иисуса (Jesus College), – один из колледжей Оксфордского университета, основанный королевой Елизаветой I в 1571 году.

6.Битва у французского города Камбре, продлившаяся с 20 ноября по 7 декабря 1917 года, – крупномасштабное столкновение британских и германских войск во время Первой мировой войны, в котором с обеих сторон погибло около 20 тысяч человек.

7.Отто фон Бисмарк (1815–1898) – германский государственный и политический деятель, дипломат, первый канцлер Германской империи.

8.Тьютор – преподаватель, занимающийся со студентами индивидуально или в небольших группах.

9.Музей искусства и археологии Эшмола – музей, в основе которого лежит коллекция редкостей, завещанная Оксфордскому университету английским антикваром, алхимиком и астрологом Элиасом Эшмолом. Первый в мире университетский музей и один из четырех действующих при Оксфорде.

10.Томас Харди (1840–1928) – крупнейший английский писатель и поэт.

11.Союз, или Оксфордский союз (Oxford Union Society), – дискуссионное общество Оксфордского университета, студенческое сообщество дебатов, членами которого становятся в основном студенты университета. Основанный в 1823 году, Союз является одним из старейших студенческих сообществ Великобритании и одним из самых престижных частных студенческих сообществ в мире.

12.Проктор – ответственный за дисциплину студентов в университете.