O książce
Дмитрий Сергеевич Лихачёв очень много завещал тем, кто изучает древнерусское наследие. Всем другим, без исключения, он оставил письма о том, как прожить жизнь, за которую не стыдно и времени которой не жаль. И оставил воспоминания, иллюстрирующие такую жизнь. Удивительная память сохранила многие эпизоды из быта дореволюционного Петербурга, пронзительные образы Петербурга блокадного, топографию петербургских дачных пригородов и Соловков, обиход Соловецкого лагеря. И множество имен и характеров.
«Стоит ли писать воспоминания?» – задает вопрос автор. И так отвечает на него: «Стоит – чтобы не забылись события, атмосфера прежних лет, а главное, чтобы остался след от людей, которых, может быть, никто больше никогда не вспомнит, о которых врут документы».
По этой самой причине воспоминания стоит читать.
Inne wersje
Opinie, 25 opinie25
Воспоминания читаются как художественное произведение. Очень трогательно передана атмосфера происходящих событий, погружение в которую доставляет истинное наслаждение. В предисловии Дмитрий Сергеевич говорит о том, что в мемуарах между строк всегда сквозят чувства и настроения автора, которые невозможно скрыть, будь то высокомерие, самодовольство либо нарочитое самоуничижение. Так вот в этих мемуарах между строк не сквозят, а льются неиссякаемым потоком доброта, любовь, мудрость и справедливость.
Лампомоб-2017 4/13 Кажется, мои впечатления от воспоминаний Лихачева уже немного отстоялись, унялся зуд пересказывания всем и вся самых ярких эпизодов книги, не так безнадежно сжимается сердце от боли, не так остро точит осознание недосказанности. Я не уверена, что смогу внятно объяснить, почему эта книга пропорола во мне такую глубокую борозду, и почему мне так сложно о ней говорить, но привычка писать рецензии на все флешмобовские книги (исключение за четыре года участия составляет ровно одна) не позволяет мне и в этот раз уклониться от взятого на себя обязательства. Так что попробую. Начну с того, что, в принципе, с частью воспоминаний Лихачева я была уже знакома. Нет, с книгой столкнулась впервые. Но где-то в 90-х на Петербургском тогда еще Пятом канале шел цикл передач, в которых сам Дмитрий Сергеевич рассказывал о некоторых обстоятельствах своей жизни, вспоминал блокаду, встреченных им в разное время интересных людей... И тогда я эти передачи смотрела с большим интересом. А вот теперь - книга. И градус повысился невероятно. Я специально читала воспоминания Лихачева медленно, небольшими порциями, потому что хотелось осмыслить прочитанное, пройтись по описанным улицам, подумать... Не знаю, другим ли было бы моё впечатление при чтении книги подряд, но, наверное, в таком случае было бы слишком тяжело. Впрочем, начало книги невероятно атмосферное и доброе. Конечно же, в основном потому, что это детство, и еще все вместе, и счастье, и надежды на будущее, и беззаботность... А еще и потому, что это Питер, да к тому же семья Лихачевых предпочитала жить в том самом районе, где живу я, "чтобы матери было удобно посещать ложу в Мариинском". Так мило... :))) Мне тоже это нравится, и удобно. И в школу он ходил неподалеку от нас... А еще и ездил летом на дачу в Куоккалу, потому что в Финляндии - дешевле. Не могу сказать, чтобы нынешнее Комарово считалось недорогим местом среди пригородов, но по удивительному совпадению мы тоже бываем там регулярно, и с удовольствием. Конечно, в те периоды, когда снег не идет в мае. :-/ Поэтому постепенно возникало такое чувство, как будто он рассказывает о близкой мне жизни. Школа, Университет, разговоры, встречи, занятное разделение по берегам искусств, набережные, прогулки... А потом - БАХ! - и Соловки, СЛОН. И первые испытания, и самые разные люди, и Вера - единственная опора, которая позволяла выжить, и не сломаться, и не возложить на себя ответственность за того другого, расстрелянного вместо тебя в 1929-м. Тут власть не советская, тут власть соловецкая! Казалось бы, повезло тем, кому дали три года, тогда как Дмитрий отхватил сразу пять, но нет... И так "научили", и так совпало, что пяти лет хватило, чтобы и язву заработать на всю жизнь, и развить в себе звериную осторожность, и упрямство, и стойкость, и ивяную уклончивость, несломимость. Кто бы мог подумать, что после пережитого в лагере, на воле ждут вещи куда более страшные, а оказалось именно так. Потому что после нескольких лет мытарств безработности и неприкаянности, когда немного наладилась жизнь, и появилась любимая, почти случайно возник институт, и даже родились две девочки - БАХ! - война. И почти сразу - блокада. А о блокаде он сказал очень резко, и, видимо, довольно точно. В блокаду люди могли быть либо героями, либо подонками, середина не существовала. Помню все эти страшные разговоры с блокадниками, запавшие в душу с юности... Никому не снилось такого кошмара, как эта первая зима. А ведь Лихачеву повезло - они успели что-то запасти еще летом, потратив все деньги. Они распродавали одежду, вещи, книги... (главный ужас в том, что были люди, которые всё это покупали - другой полюс человечества) Они не жалели мебель и паркеты, они выживали, варили столярный клей, и радовались тому, что перед блокадой успели купить горчицу и уксус. У них на подоконнике от голода умерла мышь... Я очень не советую читать эту книгу тем, кто верит в военные фотографии красивых женщин, высаживающих капусту на клумбе у Исаакия. Нет спору, были такие женщины. Они-то и покупали столы, кресла, редкие книги и диваны у голодающих, они делали срочные заказы на историко-патриотическую литературу человеку, для которого подняться на третий этаж было равносильно подъему на Джомолунгму. Истинное лицо города было уродливым, страшным. И Лихачев немного приподнимает нам завесу молчания. Я вот, например, не задумывалась, как в зимнем блокадном Ленинграде было темно. Мало того, что у нас и без того зимой Тьма египетская, а тут еще и уличное освещение отсутствует, и окна в домах фанерой заложены... И это только одна из немногих деталей. А еще мне дополнительно "повезло" читать кусок о блокаде в преддверии майских праздников, когда эта тема режет дополнительно. Хотя к чему лукавить? Сейчас вспоминаю, и ком в горле встает мгновенно. Дело не во времени прочтения, дело в содержании прочитанного. Фактически на выезде из Ленинграда летом 1942-го Дмитрий Сергеевич заканчивает свой рассказ о войне. Жизни эвакуированных в Казани там уделено совсем немного места - разве могла она всерьез запомниться после возвращения из Ада? Наверное, поэтому оставшаяся часть воспоминаний кажется совершенно обычной жизнью - несмотря на проработки, сходные с китайскими, описанными у Чжан Юн или Анчи Мин, хотя и менее кровожадные, несмотря на душившее вмешательство в жизнь, побои от случайных людей... После блокады это нельзя было назвать трагедией. Так, неприятные эпизоды. Впрочем, стоит перенести описанное на себя, и?.. С невероятной теплотой или непримиримой яростью описывает автор своих коллег, ученых и дельцов от науки, с которыми ему приходилось работать в разное время в Институте русского языка. Сама по себе эта тема книги невероятно ценна в качестве примера работы маститых ученых с их учениками, и, к сожалению, абсолютно актуальна сегодня, спустя тридцать лет после написания воспоминаний и куда большего периода после описанных событий. В общем, в моих пока еще не слишком глубоких отношениях с мемуарной литературой, эта книга заняла своё важное место. Она не просто о Лихачеве. Она о моей стране. Наверное, и обо мне. И я теперь знакома не просто с настоящим петербургским интеллигентом, достойным помещения в качестве эталона этого понятия в Палату мер и весов, я получила в свой багаж еще одну книгу, по которой я буду сверять "своих". А то, что читать её больно... Ну, что же поделать? Страданиями душа совершенствуется. Будем страдать. (С) Горин И мне будет больно вместе с теми, кто почувствует этого человека вместе со всеми недосказанностями и недоговоренностями, кто эту любовь к стране и боль за неё ощутит столь же явно, как он, открывший нам Слово о полку Игореве, и рассказавший нам правду о нас. И накрывший меня чувством сопричастности ко всей этой беде. А он ведь жил. Творил. Работал. И сохранил в себе подлинную историю, портрет эпохи. Чтобы мы когда-то узнали правду. Если хватит сил.
Книга известного ученого Дмитрия Сергеевича Лихачева будет интересна всем неравнодушным к истории нашей страны. Написанная спокойно и сдержано повествует об истории семьи автора, выдающихся людях, с которыми ему довелось встречаться и о трагических событиях выпавших на его долю.
Не чтение книги происходит а дыхание .Полное погружение в эпоху автора которую он описывает .Довольно интересно читать когда перед глазами проходит жизнь людей и этот опыт можно принять через слова .
Книга понравилась. Очень. Да и исполнение Терновского, как всегда, на высоте. С вашего позволения , я тезисно выскажу отдельные впечатления.
Во первых, книга написана прекрасным, чистым и не засоренным языком. Автор, интеллигент не в первом поколении и к тому же именитый филолог, ученый, историк. Это само по себе является знаком качества.
Во вторых, он сам не злоблив, смиренномудр, живущий по христианским заповедям. Поэтому в повествовании нет злобы, мстительности, а есть доброта и милосердие. И это при том, что большая часть книги посвящена лагерю на Соловках и блокаде.
В третьих эта книга наиболее объективное описание блокады - страшного периода в истории Питера. Я взрослый человек с устоявшейся психикой и слегка очерствевшей душой, но когда я слушал эти страницы, из глаз невольно текли слезы. О некоторых фактах блокады я не знал: я считал , например, что были разбомблены и сожжены все продовольственные склады, что и послужило причиной голода. Оказалось -нет. Часть складов вывезли в тыл. Чтобы не достались врагу((.
И в четвертых. Я люблю Питер. Мне он нравится своей особенной красотой, к которой я никак не мог подобрать эпитетов. Лихачев словно выстрелил определением прямо в яблочко: "Петербург красив своей трагической красотой.
Я рекомендую всем эту книгу. Чтобы знали и помнили. Я не буду ее перечитывать. Она и так оставила в моем сердце глубокий след...На всю оставшуюся жизнь...
Совершенствовать свой язык — громадное удовольствие, не меньшее, чем хорошо одеваться, только менее дорогое…
Таких случаев, как с Василием Леонидовичем, было много. Модзалевские уехали из Ленинграда, бросив умиравшую дочурку в больнице. Этим они спасли жизнь других своих детей. Эйхенбаумы кормили одну из дочек, так как иначе умерли бы обе. Салтыковы весной, уезжая из Ленинграда, оставили на перроне Финляндского вокзала свою мать привязанной к саночкам, так как ее не пропустил саннадзор. Оставляли умирающих: матерей, отцов, жен, детей; переставали кормить тех, кого «бесполезно» было кормить; выбирали, кого из детей спасти; покидали в стационарах, в больницах, на перроне, в промерзших квартирах, чтобы спастись самим; обирали умерших — искали у них золотые вещи; выдирали золотые зубы; отрезали пальцы, чтобы снять обручальные кольца у умерших — мужа или жены; раздевали трупы на улице, чтобы забрать у них теплые вещи для живых; отрезали остатки иссохшей кожи на трупах, чтобы сварить из нее суп для детей; готовы были отрезать мясо у себя для детей; покидаемые — оставались безмолвно, писали дневники и записки, чтобы после хоть кто-нибудь узнал о том, как умирали миллионы. Разве страшны были вновь начинавшиеся обстрелы и налеты немецкой авиации? Кого они могли напугать? Сытых ведь не было. Только умирающий от голода живет настоящей жизнью, может совершить величайшую подлость и величайшее самопожертвование, не боясь смерти. И мозг умирает последним: тогда, когда умерла совесть, страх, способность двигаться, чувствовать у одних и когда умер эгоизм, чувство самосохранения, трусость, боль — у других.
Петербург-Ленинград — город трагической красоты, единственный в мире. Если этого не понимать — нельзя полюбить Ленинград. Петропавловская крепость — символ трагедий, Зимний дворец на другом берегу — символ плененной красоты.
Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана. Из ленинградской блокады делают «сюсюк». «Пулковский меридиан» Веры Инбер — одесский сюсюк. Что-то похожее на правду есть в записках заведующего прозекторской больницы Эрисмана, напечатанных в «Звезде» (в 1944 или 1945 г.). Что-то похожее на правду есть и в немногих «закрытых» медицинских статьях о дистрофии. Совсем немного и совсем все «прилично»…
Виктор Карамзин в статье «Кто сочтет… (Ленинград. Блокада. Дети)» (ж. «Наш современник». 1986. № 8. С. 170) утверждает: «Умерло в блокаду 632 253 ленинградца». Какая чушь! Сосчитать до одного человека! На основании каких документов и кто считал?
Вот уж воистину «Кто сочтет…» — кто сочтет провалившихся под лед, подобранных на улицах и сразу отвезенных в морги и траншеи кладбищ? Кто сочтет сбежавшихся в Ленинград жителей пригородов, деревень Ленинградской области? А сколько было искавших спасения из Псковской, Новгородской областей? А всех прочих — бежавших часто без документов и погибавших без карточек в неотапливаемых помещениях, которые им были выделены, — в школах, высших учебных заведениях, техникумах, кинотеатрах?
Зачем преуменьшать, и явно — в таких гигантских размерах — в три, четыре раза. Г. Жуков в первом издании своих «Воспоминаний» указывал около миллиона умерших от голода, а в последующих изданиях эту цифру исключили под влиянием бешеных требований бывшего начальника снабжения Ленинграда.
А в августе 1942 г. во время совещания в Горисполкоме, по словам профессора Н. Н. Петрова, присутствовавшего на нем, было сказано, что только по документам (принятым при регистрации) к августу 1942 погибло около 1 миллиона 200 тысяч… Об этом у меня есть записи на книге этого мерзавца-снабженца.
Нет! голод несовместим ни с какой действительностью, ни с какой сытой жизнью. Они не могут существовать рядом. Одно из двух должно быть миражом: либо голод, либо сытая жизнь. Я думаю, что подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие — злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса.
Бог произнес: «Поелику ты не холоден и не горяч, изблюю тебя из уст моих» (кажется, так в Апокалипсисе).
Человеческий мозг умирал последним. Когда переставали действовать руки и ноги, пальцы не застегивали пуговицы, не было сил закрыть рот, кожа темнела и обтягивала зубы и на лице ясно проступал череп с обнажающимися, смеющимися зубами, мозг продолжал работать. Люди писали дневники, философские сочинения, научные работы, искренне, «от души» мыслили, проявляли необыкновенную твердость, не уступая давлению, не поддаваясь суете и тщеславию.