Czytaj książkę: «Позывной «Стеклодув»»
© Дмитрий Коптяев, текст, 2025
© Т8 Издательские технологии, оформление, 2025
От автора
В наше время из-за санкций с экранов кинотеатров исчезли американские боевики и приключенческие фильмы, приносящие кассовые сборы. Но, с другой стороны, это только к лучшему, поскольку такие фильмы делают героев из бандитов, террористов и прочих разрушителей, а вместо чистой и возвышенной романтической любви там сплошная пошлость. Действительно, когда эротика была под запретом, многие, но не все, смотрели американские фильмы, но зрителям надоели эти «охи-вздохи при луне». Зрителям хочется увидеть что-то злободневное, приключенческое и обязательно со счастливым концом.
И то, что вы сейчас начнёте читать, – на самом деле киносценарий. «Стеклодув» – это позывной главного героя картины, спецназовца со стажем. А Энигма – позывной его боевой подруги, выражаясь киношным языком, «супердевочки». Спецназовца все видят в камуфляжной форме с армейскими берцами на ногах, именно так он выглядит по сценарию. А его подружку почему-то представляют в виде девушки в латексном костюме, сапожках и каком-нибудь шлеме на голове, как во всех американских фильмах. Но картина полностью разрушает этот стереотип: героиня там обычная босоногая девчонка в красивом платье и с косичкой. Именно такие девушки, похожие на героиню картины Васнецова «Алёнушка», нравятся спецназовцам.
Однажды я находился в санатории вблизи Выборга, и из-за урагана санаторий на весь день остался без электричества – было невозможно как отдыхать, так и проводить лечебные процедуры. И тогда директор киноконцертного комплекса предложил Дмитрию, то есть мне, в прошлом киносценаристу и актёру, почитать свои сценарии отдыхающим в кинозале. Выбор пал на трагическую мелодраму про любовь парня Кости Ятоги из болгарского села Ботиево на Украине и девчонки из Ленинграда, которые были знакомы с подросткового возраста.
По сценарию отец Кости – талантливый инженер, которому предложили работу в Ленинграде в экспериментальной лаборатории, ионе семьёй переехал в Ленинград, продав за бесценок фамильный дом в селе. В подарок от отца Костя получает радиоуправляемую модель танка «Руди» из кинофильма «Четыре танкиста и собака», с которой идёт гулять в парк Лесотехнической академии, где и знакомится с босоногой девчонкой Энигмой в бирюзовом платье.
Костя и Энигма учатся в школе при санатории «Остров детства», главврач которого – Федор Иванович Ятога – дядюшка Кости. Энигма ездит на раритетном спорткаре, который ей подарил на Новый год отец-олигарх. В кино это несколько кадров: девчонка за рулём спорткара, напевая песню, едет из Комарова, где находится дача её отца, по газпромовскому мосту, мимо Ахматовского леса, в санаторий в городе Териоки.
Самое интересное приключение у наших героев случается летом, когда они через подземный ход проникают на остров Зелёный, находящийся посреди болота, и знакомятся со сказочником-провидцем по имени Кнут. Кнут предсказывает Косте, что он станет военным, будет тяжелоранен в двух войнах, а во время третьей погибнет, но… вернётся обратно в этот мир, и всё будет хорошо.
Предсказания начали сбываться. Константин – спецназовец с позывным Стеклодув – пережил две войны и два тяжёлых ранения, после чего решил заняться мирным бизнесом и любимым делом. Он открыл в городе Выборге собственный магазин, назвав его «Лавка стеклодува». За эти годы он забыл про Энигму, но она не забыла его… Они встречаются в Выборге, вспыхивает давняя любовь, но Энигма исчезает.
Константину в почтовый ящик в лавке приносят бесплатную газету «Новости Ленобласти» с заголовком «Убита дочь олигарха. Не смирившись со смертью, он вкладывает деньги в её воскрешение из мёртвых». Открыв газету, Константин пришёл в ужас и заплакал: с фотографии в газете на него смотрела его невеста, убитая террористами. В газете также сообщалось, что террористы угнали с «Ленфильма», где работала Энигма, киносъёмочный автобус вместе с реквизитом, и под видом работников киностудии забрали из санатория «Остров детства» детей вместе со старшим воспитателем. «Тело погибшей воспитательницы нашли в лесу недалеко от болота с Зелёным островом. Данные места пользуются дурной славой после гибели при загадочных обстоятельствах прорицателя-шведа по имени Кнут. После этого случая в здешних местах стали пропадать люди, и только случайно заблудившийся грибник нашёл труп. Автобус и дети пока не найдены. ФСБ ведёт следствие», – было написано в газете.
После этого случая Стеклодув твёрдо решил продолжить воевать, чтобы отомстить за гибель своей невесты. Во время реабилитации после очередного ранения Стеклодув посещает свой фамильный дом, который его отец продал за бесценок накануне переезда в Ленинград. Константин находит свои детские игрушки, предаётся воспоминаниям о детстве, и в этот самый момент в дом попадает снаряд, обрывая жизнь главного героя…
Отдыхающие в зале стали возмущаться таким трагическим концом сценария.
– Должен прийти добрый волшебник и воскресить главных героев из мёртвых, – закричал мальчик в зале. – Иначе как же они спасут детей от террористов?!
– Правильно! – отработанным командным голосом отрапортовал проходивший в санатории реабилитацию спецназовец в камуфляжной форме. – Меня тоже считали погибшим, но врачи реанимировали, и я выжил!
– Реанимировать! Воскресить! – хором кричал весь зал. И автору сценария пришлось импровизировать… Так, собственно, из небольшого киносценария-задумки и родилась эта повесть. Оставляю её на ваш суд.
Дмитрий Андреевич Коптяев, актёр ОАО «Киностудия „ЛЕНФИЛЬМ“», автор повести
Пролог
Журналист Контарев
Петербург – село Ботиево
– Уронили мишку на пол. Оторвали мишке лапу… – внезапно (более всего для самого себя) сказал Борис, наваливаясь грудью на редакторский стол и рассматривая перекидной металлический календарь времён СССР, украшавший рабочее место главного редактора еженедельника «Белые ночи».
Календарь был порядочный, латунный; в меру поцарапанный – эти ссадины времени явственно прочитывались на его чуть помятом корпусе. И наверняка начинку в нём поменять было невозможно. Там по-прежнему торчала цифра «1», месяц – январь, день недели – воскресенье. Год начинается с отдыха. Красота просто, забава.
Григорий Эммануилович побледнел; селёдочные щёки заливала белота, неспешно, как пена, подступающая к горлышку бутылки. Будто взяли пол-литра «Жигулёвского Барного», открыли и резко глотнули – и поползла к горлышку пена, какой бы свежести это пастеризованное пойло ни было… Да, впрочем, не суть важно.
– Ты что это… ты это как того… – осипшим голосом пробормотал главный редактор. – Девочке украинской бомбой ноги оторвало, а ты…
Борис очнулся, будто его схватили за волосы и встряхнули; писать до четырёх утра да под армянский коньяк – не самая хорошая идея, но что ж поделать, если только под него и идёт. «Ной». Хороший продукт. А ты не ной…
– Во-первых, не бомбой, а снарядом… – проговорил он. – Во-вторых, прилетел он с украинской стороны, но выпущен неким самостийным формированием, формально Киеву не подчиняющемуся. Они уже отбазарились. Гриша! Да не в этом дело!
– А в чём?!
– В том! – Борис встал; немилосердно хотелось бабахнуть по этому календарю, чтобы вечное первое число и январь сменились чем-то более современным; жаль было только вечного воскресенья. – В том, что на-до-е-ло. Писать про эти оторванные ноги, руки, про боль да страдания… Нет, я всё понимаю, там люди живут и гибнут. Но на большей части-то обстрелы прекратились, попрятались хохлы по углам-то! И наше дело – хоть кусочек, хоть кусошничек мирной жизни показать. Надежду дать. Позитивное настроение. Всё. Под обстрел не поеду, два раза был и не потому, что такой трусливый. Надоело. Жизни хочется, понимаешь, а не живописания смерти.
Григорий притих. Первый раз так ведущий журналист взбрыкнул, первый. Посмотрел на серые стеновые панели: пора менять, уныло как-то, даже гости морщатся. Поёрзал тощим задом в большом кожаном кресле.
– Ну, так напиши о жизни! – с вызовом сказал. – О мирной. Поезжай в… ну, в…
– Куда?
– Да не знаю! Посмотри, где уже… все того…
– Самого! Хорошо. Хорошо, блин! А давай вот… – Борис чуть зажмурился и выпалил: – В Ботиево поеду.
– Где такое? Это что?
– Село это. Приазовский район, Запорожская область. Украина. Там всё утихло.
– А что за…
– Село как село. Всё есть. Давно уже ничего не даёт и не разрывается. – Борис подумал и добавил: – Земля моя ридна. Вырос я там, если чё.
Главред вздохнул горестно. Перебрал бумаги на столе – для показа, что думает. Выдавил:
– Ну, поезжай…
– Правда! Да щас. Так. В бухгалтерию?
– О! Погоди… – Григорий зачертыхался, запаниковал. – Погоди, сколько! Ты же знаешь, что у нас сейчас…
– Штуку.
– Ты с ума сошёл.
– Гриша, Кобылкина с новостей поедет только за три и со своим бойфрендом, – деликатно пояснил Борис. – Савва поедет за пятьсот, но вляпается в нехорошую историю, ты его потом выкупать будешь. А ты не НТВ, дорого выйдет. Ещё примеры нужны?
– Боря, помилуй! Пятьсот.
– За пятьсот тебе в бане массаж сделают. Полный. Всем телом! Ну, я пошёл?
– Боря! Давай хотя бы…
– Полторы, пока ты меня не разозлил.
Сошлись на восьмистах единицах, в зелёных бумажках, с портретом Александра Гамильтона, который, хоть и был, в общем-то, достойным человеком, но президентом США не являлся. Бухгалтерия питерского еженедельника, конечно, таких бумажек не выдавала, но за неё эти проблемы успешно решал сын Гриши, начинающий бизнесмен и тот ещё жук.
Он попытался отжать из суммы полтинник.
– Боря! – вкрадчиво сказал он. – А моё лавэ?!
– Я тебе оттуда гранату привезу. Эр-га-дэ. Настоящую! – пообещал Борис.
От неожиданного обещания сын главреда выпустил доллары из рук, и они перекочевали в карман слегка засаленного вельветового пиджака Бориса.
– О-па… А она мне зачем?!
– Засунешь себе… Сказать, куда?! Вот и не надо. Бывай, старина. Мне ещё с транспортом мудохаться…
Заниматься этим, действительно, муторным делом, пришлось в крохотном кабинетике Светланы Черемисовой, менеджера по связям с общественностью, занимавшейся ещё и всеми транспортными проблемами. Черемисова, худая до черноты женщина под пятьдесят, куталась в коричневую кофту, обвисавшую на её плечах, курила сигарету за сигаретой и то с помощью обычного телефона, то через свой мобильный в потёртом футляре пыталась выстроить логистику путешествия до Ботиево. Ступни её непомерной величины – может быть, даже сорок пятого размера! – торчали из-под офисного стола, обтянутые кожаными мокасинами, в которых она ходила по редакции. Тоже поношенные и стёртые, мокасины обрисовывали все шишки на этих много где походивших ступнях.
– Вот припёрло же тебе, Борис! – с досадой сказала она, получив очередной отрицательно-уклончивый ответ. – Не мог куда поближе? В сам Донецк вон хоть через час можно уехать… С гуманитаркой…
– Не мог. Туда хочу. Родился я там.
Женщина впервые посмотрела на журналиста с интересом:
– Во как. А у меня тётка из Строгановки была…
– Тю! Так это ж станица. Казачка?
– Нет. Болгарка она, как половина вашего Ботиева. Муж у неё из казаков… Алло! Это Светлана из «Ночей». Алло, привет, мне тут человечка одного…
Очередной краткий диалог опять закончился ничем; Черемисова отложила телефон, затушила сигарету в пепельнице, уже полной окурков, зябко повела угловатыми плечами.
– Слушай, приоткрой окно… Сама, похоже, уже задыхаюсь.
– Согласен… А тётка у тебя там – жива?
Сказав это с небольшим усилием – сейчас такие вопросы были чреваты лишним расстройством – Борис подошёл к окну, с усилием открыл раму, старую, прилично рассохшуюся, с облупившейся краской. Сырой, щекочущий ноздри воздух питерской весны потёк в комнатёнку. Набирая новый номер, Черемисова ответила:
– Да нет, померла она лет пять назад… там дочка у неё живёт, осталась одна. Уже взрослая.
– A-а… Привет передать?
– Не надо. Она… – женщина почему-то помедлила. – Странная она. По углям босыми ногами ходит. Как это… нестеринарка!
– Так это же болгарское такое искусство… фокус то есть!
– Сам ты фокус. Говорю тебе, дикая она. С детства. Алло! Майора Малышева можно…
Из окна был виден уголок Нарвского парка, изрядно запущенного, и сияющий параллелепипед бизнес-центра на Ивана Черных. Борис и сам был не прочь закурить. Но табачные миазмы кабинета Черемисовой, похоже, заменяли сейчас курение. Он ещё хотел было порасспросить женщину про эту «дикую», получается – племянницу; для репортажа пригодится, это тебе и есть самая настоящая «мирная жизнь», да и с изюминкой, искоркой – босиком по углям, хорошая параллель, отличный подходец, можно выжать сантимент… Но телефонная трубка клацнула о рычажки аппарата, как вставная челюсть инвалида.
– Военно-транспортным полетишь! – заключила Черемисова устало. – Есть у меня один товарищ в Минобороны.
И прежде, чем коллега успел как-то отреагировать, сунула в широкий рот новую сигарету, отрезала:
– …сегодня в два ночи. Заедут за тобой, машину скажу.
Через четверть часа с лёгким посвистом, помахивая кожаным портфельчиком на ремешке, бабахая каблуками ковбойских ботинок по престарелой мраморной лестнице, Борис покинул здание дома Лялевича на Розенштейна, 39 – дома, признанного, безусловно, аварийным, в котором ютились, фактически бесплатно, всего несколько офисов: его редакция, компания по приёму лома да «качалка» для суровых мужиков с перебитыми носами, приезжавших туда на звероподобных джипах.
А ещё через час он вошёл в дверь своей двухкомнатной квартиры на каховского, 5, в одну из частей располовиненной коммуналки. Портфельчик уже раздувался от бумажного пакета с французским батоном, остроконечным и хрустящим, круга краковской колбасы и бутылки виски.
– Ирка! – весело проговорил Борис от дверей. – Вставай, пионерия!
С раскладного, кое-как застеленного дивана, раздалось покряхтывание и сонная возня. Ирка, двадцатипятилетнее создание с золотистыми вьющимися волосами, просыпалась; при этом она кокетливо показывала из-под спутанной, перекрученной простыни то голую ножку с пяточкой, розовой, как антоновское яблоко, то голую попку – спала, как обычно, почти голышом, в символическом топике…
Журналист, проходя мимо, ухватил эту пяточку, чмокнул, показал заспанной девушке бутылку:
– Вискарика тебе принёс. Подкрепиться после вчерашнего.
Вчера у его подруги был очередной «девишник» в сауне на Лиговском; она удачно «подписала» там двух новеньких, толкнула партию сетевой косметики Avon, заработала пятьсот баксов и выпила огромное количество шампанского – что и привело её почти в невменяемое состояние; домой буквально приползла, чуть не заснув в такси.
Поэтому и спала сегодня до двух дня…
– А! Круто! – откликнулась девушка, садясь на кровати в рыжем топике, едва прикрывавшем выпирающие грудки.
– А вискарик по случаю проводов.
– Кого?!
– Меня, конечно! В кои-то веки командировка не на войну…
– Блин… Да куда?! А надолго?!
– Далеко. И надолго, наверное… недели две. Так что временно расстаёмся.
Голубые ангельские глаза с пушистыми ресницами – от природы, собственными – распахнулись, хлопнули; пухлые губки на миг приоткрылись. Далее с девушкой произошла разительная перемена: она подскочила на диванчике и заверещала:
– Ты чё, ба-альной?! Придурок! Никуда я не уйду отсюда! У меня ещё два девишника на неделе! Езжай сам, куда хочешь. А меня оставь!
Сорвала топик, нырнула в халат. Нашарила тапочки чистенькими ножками и рванула в душ.
Борис на кухне засыпал в турку заранее намолотый кофе; не любил резкого звука старенькой кофемолки, молол сразу, впрок, весь пакет. Добавил пол-ложечки гвоздики, перца-горошка, щепотку соли, поставил медную посуду на конфорку плиты. Открыл виски, бросил туда две ледяных глыбы из морозилки, взболтнув и наслаждаясь их хрустальным позвякиванием да потрескиванием. Сел, стал смотреть на бугристую, пузырчатую кофейную корку, сразу же образовавшуюся в турке.
Ирка была из разряда тех, про которых он говорил: «Не люблю девушек по фамилии Толстожопко или Коротконошко», и роману их не суждено было бы быть, не случись он на почве его депрессии, выпитого на фуршете, промозглой питерской ночи и таджика-таксиста, безбожно путавшегося в информации навигатора. Жила она у него наездами уже чуть больше месяца; отец её работал в аппарате полпреда Полтавченко каким-то там советником, будучи отставным полковником авиации, крутенёк был, мать – в суде. Поэтому дома ей было менее комфортно, а Борис – молодой, холостой, без типично мужской ревности, свинства и склонностей к домашней тирании. Ему самому… что ж, Ирка к тому же умела быть абсолютно белой и пушистой, ласковой, как домашний кролик, а стервозность из неё лезла редко, но неожиданно, и фонтаном, как сегодня.
Нет, оставлять её дома нельзя.
Во-первых, замарает квартиру за это время основательно, это она умеет; чего ждать от девочки, привыкшей к горничным-садовникам и прочей прислуге? Пылесос-то в руках никогда не держала. Неряха, хоть и сама на вид гламурнее некуда. Во-вторых, наверняка будет таскать сюда «подписчиц», с которыми сейчас встречается в кофейнях, для экономии. А эти подписчицы… Ирка не скрывала, что на её «девишниках» царят довольно лёгкие нравы, многие ходят почти в неглиже – ещё бы, сауна, релаксирующая музыка, массаж друг дружке. Один раз привела домой двух таких, матёрых, лет под тридцать с гаком – и по их внешнему виду, по волчьим жадным взглядам, которыми они Ирку ощупывали, Борис понял – конченые развратницы. Ему даже стало страшновато: сейчас напьются, трахнут и Ирку, и его самого, чего доброго. Поэтому нажрался сам, достал их нелепыми мачистскими приставаниями – ах, девочки, можно ли я побрею ваши прелестные ножки?! – и всё-таки таким образом разогнал, покуда не случилось беды. Ирка осталась очень недовольна, она наверняка уже предвкушала интересный секс-эксперимент в своей маленькой глупенькой жизни и таки нехорошо обломалась.
Но в конце концов, не вышвыривать же в коридор, выламывая руки…
Кофе дошёл до кондиции, коричневый вулкан в турке изверг дымящуюся лаву, сама же турка была подхвачена вовремя и зависла над чашками. Борис ещё поболтал стеклянные кубики, превратившиеся уже в шарики, сделал глоток.
Тут из душа вышла Ирка, мелькая огромными пушистыми помпонами на мягких тапках. Дерзко подошла к столу, схватила налитую ей порцию виски, сделала солидный глоток… Припала губками к кофейной чашке, морщась от горячего.
Заявила:
– Никуда не уеду, всё равно! Ты езжай, а я тута… поживу. Мне вон вещи три дня собирать.
– Пятнадцать минут, – кротко подсказал мужчина. – Ну, полчаса максимум. В моей хате всего один платяной шкаф, детка.
– Нет! Оставляй мне ключи! Мне надо готовиться к проведению трансперсональных инициаций!
Это она так называла время, когда они там сидят, голые и тянут бесконечное «Ом-м-ммм…», а Ирка растирает очередную целлюлитную задницу очередным же чудодейственным кремом от Avon.
Борис выдохнул. Допил свой бокал. Вышел в комнату. Вернулся ровно через пятнадцать минут. В спортивную сумку уместились пару платьишек подруги, халатик, бельё; сгребённая с тумбочки в прихожей косметика и несколько пар обуви, где самыми дорогими были кроваво-красные лабутены.
Поставил у ног Ирки; та делала вид, что изучает телефон, сидела вся такая независимая, тапок со ступни скинула, покачивала ею, маленькой, с перламутровыми круглыми ноготками на детских пальчиках…
– Вот. Собрал.
– Отстань! Придурок, козлина дебильный! Еще чего захотел! Я остаюсь!
Когда Ирка злилась, то легко соскакивала с трансперсональных инициаций на обыкновенный площадной мат, который в её губках, надутых силиконом, казался пирожными с какашками.
Борис вздохнул ещё раз. Достал лабутены из пакета. Ирка взбеленилась:
– Чё, каз-зёл?! Себе хочешь оставить? Жаба задавила, да?! Я их на свои бабки покупала, в бутике на Невском!
– Боюсь, детка, на папины.
С этими словами он подошёл к окну, отворил его створку. Прямо под окном его квартиры располагались мусорные баки с призывно открытыми крышками. Во дворе старого, но ещё приличного дома было тихо, пустынно, разве что дворник Тахлы шаркал метлой по асфальту, сгоняя воду из луж в коллектор. Красные птицы лабутенов мягко шлёпнулись прямо на кучу мусора в одном из ящиков.
Ирка заорала так, будто ей вырывали ногти – накладные, острые, длиннющие, вместе с родными, маленькими и недоразвитыми. Вскочила:
– Ты чё, сука?!
– А ты беги, забирай… – флегматично предложил Борис. – Они, ручаюсь, ровно минут десять лежать будут. Потом либо Тахлы приберёт и продаст, либо бомжи.
Ирку как ветром вынесло из квартиры. Правда, на халатик она успела накинуть плащик с вешалки, сорвав его вместе с пластиковым крючком. Борис глотнул ещё виски, уже без льда, аккуратно вынес на не очень чистую лестничную площадку сумку, засунул туда пакет с обувью, телефон Ирки. Надо же, босиком упорхнула. Интересно, влезет она в лужу свежей кошачьей мочи на втором этаже или нет?
И плотно замкнул дверь, отключив домофон. Ручался – больше ни одной вещи её тут нет. Самое худое – если она устроит скандал на площадке, колотя в дверь. Не то чтобы он дядя самых строгих правил, но перед соседями неудобно. Даже шлюхи никогда так не поступали…
Но грохота и воплей не последовало. Смакуя виски, мужчина подошёл к окну. Его недавняя подруга тащилась с сумкой по двору, чтобы не ждать вызванного такси, а взять частника из числа дежуривших у супермаркета в переулке. Босая шла, бархатными пяточками своими по лужам: то ли от злости, то ли не смогла расстегнуть молнию на сумке – а лабутены несла в руках, понятно, что пачкать не хочет…
Значит, всё-таки наступила в лужу.
Да и пошла. Толстожопко или Коротконошко.
…Оставшись один, Борис съел два бутерброда с хрустящим хлебом и сочной краковской, запивая мелкими порциями виски. Подошёл к зеркалу, посмотрел внимательно в его амальгаму. Зеркало бесстрастно отражало человека лет тридцати с половиной, в меру полного, в меру худого – в общем, без живота; лицо с высоким лбом, определённо умное – хотя и скептическое, учитывая горькие складки у губ. Брови нависали грозно, морщины у глаз говорили о недурном жизненном опыте, в усах и обрамлявшей рот бородке прочитывалась седина.
Ничего, жить можно, и ещё баб клеить – и даже краше, чем Ирка. И главное, умнее.
Сел за ноутбук. Вот уже два года он писал киносценарий, или даже роман, в котором его давний друг Костя Ятога, хороший мужик, спецназовец с позывным Стеклодув, спасал с красивой девчонкой выдуманный фантастический мир – что-то типа рая, от чудовищ и вурдалаков. В романе присутствовал сам Костя, плечистый русский красавец с синими глазами, мечта его жизни – некая Катя, девочка из детства, очаровавшая его и… Анна Ахматова. Как там у них с Катей было, Борис не знал – Костя на эту тему говорил скупо и редко, не желая – и вполне справедливо – пускать даже его в лабиринты своей души, а вот про встречу в одном из музеев-заповедников в Ленобласти, в деревне Кобрино, рассказывал. Это был музей няни Пушкина, как туда Костю занесло, Борис не представлял; но по словам друга, его насмерть сразила дама-экскурсовод, гулявшая по свежей утренней росе босиком, в еловом строгом костюме и с туфлями в руках. Эти скромные туфли, её босые ступни с каплями росы, блестевшими на щиколотках и крупных ногтях, крашеных ещё советским, ярко-красным лаком, её негромкий голос, тяжёлая коса… Толи мать она ему напомнила, то ли что, но ей оказалось около пятидесяти и был у них короткий платонический роман; и вообще он потом полгода ходил пришибленный, приставал к знакомым бабам с просьбой «прогуляться босиком по росе», но закоренелые горожанки, как правило, отказывались, а одна, ссылаясь на всеведущий Интернет, убедительно доказала ему, что на траве можно нахватать паразитов, и поэтому босыми ногами можно только по песочку на пляже или по подогреваемому полу своей квартиры… Ну, не суть.
Роман-сценарий продвигался трудно. Особо не удавались диалоги, их глубина и осмысленность. Да и работал он урывками. Как вот сейчас, когда есть время. Время было – сейчас он прикончит, до полуночи, виски, потом рухнет спать, выспится до двенадцати, как обычно, и оставшееся время – ночной гон – он проведёт в военно-транспортном самолёте. Знает он эти алюминиевые гробы, там не поспишь толком один чёрт, так что прилетит в Ботиево под утро и отоспится в гостинице. Они там должны быть.
Как всем известно, употребление алкоголя мелкими порциями вернее всего вызывает опьянение – не сразу, а постепенно. Ближе к девяти вечера строчки начали путаться на экране, а тычки пальцев по клавиатуре рождали таких словарных чудовищ, что им позавидовал бы даже крепкий сон человеческого сознания. Борис сохранил всё в «Документах», выключил ноутбук. Отправился спать. Спал он и сидя, и даже, бывало, стоя, в питерском метро; внутренним будильником Бог не обидел, и он знал, что будет всё, как у Юлиана Семёнова: «…через двадцать минут Штирлиц проснётся и поедет в Берлин!». Проснётся от в двенадцать или около того, снова заварит кофе, соберёт немудрящий командировочный скарб и будет ждать машины от приятеля Черемисовой.
По его снам бродили какие-то фантомы. Потом начали приходить звери пострашнее: мысли. Почему он запал на Ирку? Потому, что казалась уютной, домашней, хоть и пустоголовой; после жёсткой и властной матери, следователя районной прокуратуры и грубоватой старшей сестры-спортсменки он хоть и инстинктивно тянулся к таким же, грубым и шершавым, но душа требовала этого уюта, мягкости. Чёрт с ним, даже этих тапочек с помпончиками. Сестра-то его, бравшая каждый месяц призы на баскетбольных соревнованиях, шарилась по дому в растянутых трико и грязноватой майке до колен. А порой и в одной такой майке, босая; ступни у неё были твёрдыми, как камень, с ороговевшим ободком широких пяток, пальцами-выдергами. Она редко мыла их, под широкими квадратными ногтями всегда виднелась каёмочка грязи – с огорода, со двора, где сестра тоже не обувалась. Она рано стала взрослой, с шестнадцати лет её трахал тренер на матах, Борису она тоже очень рано всё объяснила, просто приподняв край этой несвежей футболки и показав полный анатомический атлас. А когда как-то делала ему, малому, массаж ногами, по совету матери, то чуть не размолотила ему ребра этими наждачными подошвами голых ступней. И даже когда переехали в Зеленогорск, и даже когда потом в Питер, сестра продолжала этот образ жизни, могла запросто сплюнуть на пол кухни и растереть плевок наждачной подошвой голой ступни, раздавить насекомое-паразита…
А он? А он, пережив первую влюблённость, вторую, одно сожительство, которое чуть не привело его в психушку; второе, которое научило его хорошо, с достойной выдержкой, пить, так и остался… ни с чем. С такими вот Ирками… или с наглыми бабами из редакции, которые порой «давали» на корпоративе, только чтобы «по-быстрому» и потом «разойтись, как в море корабли».
И он снова искал несбыточное, несуществующее.
В конце концов горечь этих потайных мыслей протопила, прожгла хрупкую ткань сна, и Борис проснулся. Свет он вырубил, поэтому в темноте спустил ноги на пол, ощущая подошвами гладкость паркета – любил он этот паркет, это было что-то такое старорежимное, почти советское; протопал в кухню, включил свет там, обнаружил, что бутылку он не допил (какой же он после этого алкаш!) – осталось «на два пальца», можно и безо льда, набулькал, включил электроплитку, поднёс стакан ко рту и… замер.
На кухонной плитке отчётливо виднелись следы. Босых ног. Больших, отнюдь не маленьких. И самое странное – они были розовыми. Будто бы прошёл человек, засадивший в свою пятку как минимум зубастое донце пивной бутылки.
Охнув, осмотрел свои ноги. Да нет. Он не поранился. Да и осколков нигде… Бросился в прихожую, тоже осветил её. Следы, мокрые, вода виднелась явно, тянулись от входной двери и обрывались не середине кухни. Будто кто-то невидимый прошёл сквозь стальную входную дверь, поставленную год назад, и испарился напротив стола с бутылкой виски.
Оставалось метнуться обратно в кухню, выхватить из деревянного ящика стола самый большой нож и застыть с ним, ошалело глядя перед собой.
Следы. Они и в коридоре, но там тоже паркет и они там тёмные, крови должно быть больше. Но что ж за чертовщина это такая?! Как так может быть вообще? Куда звонить?! Ментам?! Простым или знакомым?! Знакомым в полночь не позвонишь точно.
У него возникло сильнейшее желание покурить не в квартире, а на площадке, где это делали добропорядочные соседи, изгоняемые жёнами из квартир. Как там у Шевчука? «Наполняются пеплом в подъездах стаканы. В непролазной грязи здесь живёт чистота». Выглотал виски, даже не ощутив привычного пряно-солоноватого вкуса, нож дрожащими руками пристроил в рукав куртки, напялил берцы, выбрел в подъезд.
Тут всё тихо… Пахнет пылью. Покрытая ею лампочка светила вполсилы. У высокого окна, выходившего на такой же длинный дом-корабль, он стоял с полчаса и рефлексировал. Дрожь из ног и рук ушла. В конце концов… Мистика. Об этом пишут в Сети. Но рецептов никто не даёт. Но не приглашать же попа с кадилом для освящения квартиры!
Может, всё оно и образуется? На телефоне торчала непрочитанная СМС от Черемисовой с номером автомобиля и временем – до приезда сорок минут. Он вернулся в квартиру и уже с порога понял, что всё образовалось. Само собой. Следы просто исчезли.
Как их влажность, так и «кровавое» наполнение. Его не было в прихожей, не было на сером кафеле пола. Он облазил его, он чуть ли не нюхал эти плитки, он нашёл потерянный три года назад консервный нож под холодильником, запонку – потеря годовой давности, трупики дохлых тараканов, но ни единого признака, что тут был полчаса назад кровавый след, не было! Возникла дикая мысль поскрести кафель ножичком, собрать прах в мешочек и… Да он даже не помнит, где скрести, где они были!
Машина, приехавшая за Борисом, оказалась уазиком широко известной в народе модели «буханка»; с обычным для вояк белобуквенным коротким номером и пятнами красных крестов на бортах. Водитель же – огромным мужиком в камуфляже, не помещающимся в пространство водительского сиденья. Всю дорогу он либо молчал, свесив крупный лоб над глазами, или хмыкал, рвя рычаги огромными руками так, будто бы он хотел эту машину разломать. Но, слава богу, доехали без приключений примерно до Сиверского в Гатчинском районе, а потом свернули, и Борис ориентацию потерял.
Сам аэродром тоже мало напоминал именно такое учреждение: ворота КПП распахнуты и заржавлены, проезжай – не хочу; только в свете фар мелькнула фигура в плащ-палатке, да ещё с отблеском металла «калашникова» в руках. На втором КПП всё-таки шлагбаум был, хоть и хилый – вышел некто, тоже в брезентовой хламиде, посмотрел в лобовое стекло, документов не спросил, зачем-то поскрёб кузов ногтем и махнул рукой – проезжайте. Потом потянулись ангары и заборы с колючей проволокой, потом водитель вылез из машины и сдал Бориса чумазому солдатику с коротким: «Он!» Солдатик бормотнул: «Братка, ща у нас загрузка, тама посиди!», подпихнул его к двери в кирпичиной стене и втолкнул журналиста в подобие караулки – судя по скамьям с наваленными бушлатами и пустой оружейной стойкой.
