Берроуз, который взорвался. Бит-поколение, постмодернизм, киберпанк и другие осколки

Название книги может ввести в заблуждение, так как люди ожидают биографию, а это скорее критический анализ с элементами портрета эпохи. Очень люблю эту книгу, купила в бумаге. Написано интересно, язык довольно простой, но текст содержательный.

Начиталась много хороших отзывов на книжном сайте на данную книгу. Написана в целом легкодоступным языком, слог у автора легкий. Мне фрагмент понравился, неплохая книга, чтобы почувствовать портрет эпохи.

Спорная книга для меня, сложно описать. Я рассчитывал на биографию с деталями. Хронологический принцип тут есть, факты указаны. Но это критическая работа, не жизнеописание.

Немного истории.

В 2014 году Дмитрий Хаустов окончил философский факультет РГГУ, темой своей квалификационной работы выбрав сложного писателя Джеймса Джойса. Почему Джойс? Потому что - каким-то образом - сложилось мнение, что именно чтение книг Джеймса Джойса служит пропуском из категории "специалист" в категорию "интеллектуал", и именно знание Джойса является показателем твоей зрелости для высоколобой публики, причем позиция самого Джойса в этой эволюции не рассматривается - он как был нечитабельным чудаком, таковым и остался. Путь от Джойса к первой изданной (в 2017 году) книги Хаустова достаточно прост: всего три года и Джойс становится не главной темой, темой - внезапно! - становятся битник. Хаустов пишет книгу под обезболивающим названием Битники. Великий отказ, или Путешествие в поисках Америки. Красивое название? Еще бы. Жаль, что несколько лет до этого, много лет до этого некий Хантер С. Томпсон не выпустил схожее произведение Страх и отвращение в Лас-Вегасе: Дикое путешествие в Сердце Американской Мечты. Почему так?

Потому что "новая журналистика", созданная в том числе Томом Вулфом (не путать с другим Томом Вулфов, автором "О времени и о реке") в некотором смысле разбавило строгий журналистский стиль, традиционный со времен Уильяма Рэндольфа Херста здравой долей отсебятины, полученному голему подарили имя, подарили стиль, и пустили в свободное плавание. Голем достиг берегов неведомой страны Гонзо - и вот с этого момента всем, кто хотел стать журналистом, но не знал, как писать, подарили великую возможность свободное словоизвержение называть Гонзо - журналистикой, и Хаустов написал свою первую книгу по лекалам Хантера С. Томпсона: взяв у последнего слишком много, превратитив доктора Гонзо и Рауля Дьюка в некие романические рамки Джека Керуака: страх и отвращение в Лас-Вегасе превратились в дороге в сладковатую патоку, потому что, оказавшись у камня с тремя стрелками (прямо пойдешь - себя найдешь, налево пойдешь - Гонзо найдешь, налево пойдешь - вторичность поймешь) выбирает левую половину карты: так книга, написанная под впечатлением от книг Керуака и Хантера Томспсона становится откровенно вторичной по причинам нежелания Хаустова оставаться в рамкам жанра, а смело разбавит и без того сладкую патоку ядрёной долей философии. И этого коктейля начали вымирать села - ни много, ни мало: в крайне индивидуальный стиль битников Хаустов вливает полученные в РГГУ знания, и тут стоит выдохнуть: куда бы не шел Хаустов, он невольно идет по кругу, и невольно упирается в ограничения, созданные самой постановкой вопрос: битники рассматриваются критиками буржуазного общества, потому что никак иначе Хаустов их не воспринимает, и не может - согласно марксисткой теории - их воспринимать. И первый провал - Хаустов то ли нарочно, то ли по глупости или невнимательности пропускает самого что ни на ест настоящего битника - поэта Лью Уэлча. Не, сама фамилия встречается в тексте: Здесь я буду ссылаться на поистине фундаментальный сборник, выпущенный у нас довольно давно легендарным издательством «Ультра. Культура» Ильи Кормильцева – я говорю об «Антологии поэзии битников», где, помимо Гинзберга, представлены прекрасные переводы из Ферлингетти, Корсо, Снайдера, Макклура, Ди Примы, Орловски, Уэлча, Ламантиа, Крили, Данкена, Амири Бараки, Кауфмана и, в дополнение, Керуака, который тоже писал что-то вроде стихов. Достать эту книгу в качестве вещи теперь едва ли возможно, да и кто будет ее переиздавать, но Интернет полнится чудесами, и не мне вам об этом рассказывать. Но один раз и без анализа, но именно Уэлч - своим жизнетворчеством немного портит общую картину. Легко рассуждать о битниках ориентируясь на Аллена Гинзберга, для этого ничего, буквально ничего, кроме чтения его "Вопля" читать и не стоит, но вот стоит выйти за рамки и столкнуться с чем-то чуждым, Хаустов теряется и ему ничего не остается делать, кроме как копировать статьи "Википедии". Именно так написана книга о Берроузе. Как огромная статья в "Википедии", и никак иначе, потому что - в отличии от поиска философских смыслов в общем бит-движении их пика в шестидесятых, медленного распада в семидесятых и полного согласия с буржуазными идеями в восьмидесятых, Берроуз - с его веществами, творчеством, убийствами, книгами, образом мысли и образом жизни оказался Хаустову элементарно не по зубам.

Как так?

Хаустов рассматривает жизнь Берроуза в той компетенции, что вполне соответствует а) Западному канону, б) Российскому стилю изложения в стиле "ЖЗЛ", в) абсолютно обезличено. "Западной канон" не имеет отношение к культовой книге Гарольда Блума, а создается благодаря книгам таких весельчаков как Дональд Рейфилд, Сэм Уэллер, Роб Уилкинс - это когда позиция автора не подразумевает личного отношения к герою повествования, и превращается в фиксацию суеты. Книга из серии "ЖЗЛ" может быть либо невероятной, как в случае Виктора Школовского и его биографии Льва Толстого, либо абсолютно обезличенной, как в случае биографии Паустовского. И обезличивание - это не только отсутствие личного взгляда героя на происходящие событие (зачастую что-то "личное" заменяется цитатой из письма), но и отсутствие позиции личного взгляда автора на героя биографии. И если говорит откровенно, то книга Д.Б. Воденникова о Бунине или эссе М.Ю. Елизарова об Аркадии Гайдаре читаются не просто как биография героя, но и как личное мнение автора, и в этом - большое спасение для серости, потому что не так важна биография Пушкина, ибо легионы их, сколько личная позиция автора по отношению к Пушкину (как в случает Синявского), к Гоголю (как в случае Набокова), и так далее. И ответом на вопрос: а насколько Хаустову интересен Берроуз будет вполне банальное: ни на сколько! Потому что Хаустов не пытается рассказать нам историю Берроуза - от рождения до смерти, а всего лишь рассматривает Берроуза как часть все той же пресловутой критики все того же американского образа все той же жизни. И никак иначе Хаустов написать не может, потому что выйти из шкафа - это выйти не к миру, это выйти в окоп, где пули и кровь, и крики. Хаустов прячет собственное безразличие за философией, за хронологией, за никчемными рассуждениями, и его задачи: как философа - описать систему взглядов Берроуза, его мироощущение, его мировоззрение, как биографа - рассказать о причинах тех или иных поступков Берроуза и следствия этих поступков, как хронограф - о том, в какие годы и что Берроуз делал. И Хаустов отлично - как и положено статье в "Википедии" справляется с последним, потому как ни о первой, ни тем более о втором Хаустов рассказать физически не способен, а все дело в том, что Хаустов - плохой описатель. Он не умеет зацепить ни героем, ни событием, и вся книга держится не столько на таланте Хаустова, сколько на таланте Берроуза, но стоит Берроуза убрать - и ничего, буквально ничего нет, и это отличный пример того, как человек, ни черта не смыслящий в биографии, пишет биографию - не открывая что-то новое, а бесконечно копируя чужие тексты. Для копирования ума не нужно. Поэтому книга Хаустова о Берроузе проигрывает: на ней впечатления от гонзо-возможностей закончились,на ней закончились и силы, на ней закончился и сам смысл писать. У Хаустова - в отличии от Поляринова (они ровесники) нет литературной репутации, но объединяет их одно: роман "Кадавры" и биография Берроуза являются - на данный момент - последними книгами, и оба в этом раунде проиграли: Поляринов написал откровенно слабый роман, Хаустов написал откровенно слабую биографию Берроуза, и если Поляринова спасает фамилия, то Хаустова спасти может только конвейер и ничего не остается, как копировать одни и те же книги, так что в 2026 году мы ждем его «Тёмные теории. Философия после постмодерна», потому что ничего, кроме постмодерна, прокормить не может. И это - тупик. Хаустов никогда не выйдет из нишевой литературы, чтобы он не писал, чтобы не говорил - он навсегда скован условностями однажды выбранного пути - вечный переход из "специалистов" в "интеллектуалы" под пристальным взглядом око Джойса.

На русском биографические монографии о Берроузе в принципе редки (насколько мне известно), но у Хаустова плюсом к этому – хорошая структура текста и библиография. Структура – классическая ЖЗЛовская, тем и хороша: книга поделена на временные периоды, в каждом – общий контекст эпохи, соответствующий этап биографии Берроуза и анализ творчества этого периода. То есть даже если вы ничего не знали про Берроуза, после чтения будете знать всё, что нужно. А ещё Хаустов даёт настолько развёрнутые примеры-цитаты и пересказы, что разобраться в этом явлении природы можно, без шуток, даже не читавши самого Берроуза (его романы – странный предмет: каждый из них в своём роде схождение во ад, поэтому читать о них иногда интереснее, чем читать сами тексты). Возможно, вы спрашиваете себя – да зачем вообще про него знать? Вот на этот вопрос книга и отвечает.

Дело, во-первых, в колоссальном и всестороннем влиянии, которое ядовитый старикан оказал на мировую культуру своего века и века нашего, XXI. А наследил он знатно: не относя себя к битникам, он, тем не менее, сделал битников такими, какими мы их знаем; стал папой и дедушкой для всякого рода контркультуры, от рок-н-ролла и панка до утопического и антиутопического киберпанка; Дэвид Боуи позаимствовал у него творческий метод; он записывал треки с Куртом Кобейном и вдохновлял Кроненберга на его странное кино; без него невозможно представить философию постструктурализма и литературу постмодернизма…

И всё это – благодаря формальному, а значит, и идейному новаторству Берроуза (в его случае форма выражает и отражает содержание), основательно перетряхнувшего инструментарий литературы. Анализу не только идей, но и творческих методов Берроуза –

рутин, нарезок, фрагментации текста, каталогизации и перечней, особого извода карнавализации, чёрного юмора, дистанцирования автора-рассказчика от автора-героя в автобиографическом тексте

– отведено много места, и это, пожалуй, наиболее ценная часть книги (и практически полезная для тех, кто не только читает, но и пишет сам). А понимание, откуда всё это взялось, даёт ключ к приёмам многих более поздних авторов – от монтажных склеек прозы Донны Тартт до натурализма и треш-иронии Сорокина.

Отдельный плюс, он же и минус монографии Хаустова – вовлечённость автора, который, увлекаясь предметом, порой пишет о своём герое в манере самого Берроуза – рвано, оценочно и страстно. Это не столько академический труд, сколько развёрнутая лекция о поколении битников, контркультуре ХХ века и её идоле, этой рептилии в шляпе и с пистолетом. И несмотря на обилие сносок и общую разговорность жанра, читателю-нефилологу всё равно предстоит некоторое гугление.

А чего иного, собственно, ждать – Берроуз вообще не очень удобоваримый и приятный персонаж. Но если научиться его слушать, можно услышать много полезного.