Czytaj książkę: «Eruption. Беседы с Эдди Ван Халеном», strona 3

Сотрудничество группы с Симмонсом обернулось горьким опытом. И хотя записывать демо было увлекательно – парни работали в студии Джими Хендрикса Electric Lady в Нью-Йорке, а также в Village Recorders в Западном Лос-Анджелесе, где Rolling Stones записали альбом Goats Head Soup, а Эрик Клэптон записывал партии к песне «After Midnight» – результатом парни остались недовольны. Еще больше Van Halen расстроились, когда менеджер KISS, Билл Окойн, не разделил энтузиазма Симмонса по отношению к группе, предложив подписать контракт с группой Piper, фронтменом которой был Билли Сквайер.

В конце 1976 года Van Halen снова стали давать концерты в Голливуде в клубах The Starwood и Whisky a Go Go, где как раз все стали снова исполнять живую музыку после того, как за полтора года до этого там были кабаре-эстрада и театральные постановки вроде «Let My People Go». Van Halen также выбили себе несколько выступлений на разогреве, включая шоу в канун Нового года в Санта-Монике, отыграв перед Sparks, и 30 января 1977 года на Long Beach Arena, где хедлайнером был Карлос Сантана. Но самыми успешными выступлениями были те, которые группа организовывала и продвигала сама, в Pasadena Civic Auditorium, куда приходили тысячи местных фанатов.

В середине 1977 года настойчивое желание Van Halen играть собственные песни в голливудских ночных клубах наконец принесло свои плоды. Группе потребовалось больше времени, чем следовало бы, чтобы добиться подписания контракта с крупным звукозаписывающим лейблом, но как только у них это получилось, выступления в клубах остались в прошлом: вместо них группа стала выступать на стадионах и концертных площадках по всей стране и за ее пределами. Этот переход произошел легко и гладко, отчасти благодаря полученному опыту выступлений в одних и тех же клубах.

* * *

– Кто вдохновил тебя на исполнение музыки?

– Отец. Он был душевным парнем. Профессиональным музыкантом и играл на саксофоне и кларнете как сумасшедший. Но музыкой прокормить семью он не мог, поэтому приходилось мыть посуду и убирать помещения. Маме тоже приходилось работать весь день. Она была горничной. Никогда не забуду, как помогал папе натирать воском полы в «Масонском храме» в Пасадене. Я научился управляться с натиркой полов и помогал маме с уборкой.

Но всех нас спасла именно музыка. В доме постоянно играла музыка, и все вокруг было с ней связано. Музыка была для папы смыслом жизни, а потом стала и смыслом моей жизни. Не знаю, что повлияло: гены или просто обстановка… а может быть, и то, и другое. Мама не была профессиональным музыкантом, но у нее имелся огромный оргáн с ритм-боксом внутри. На праздники мама с папой исполняли старые популярные музыкальные произведения, она на органе, а отец – на саксофоне.

Музыка помогала мне сбежать от реальности. Каждую неделю к нам в дом приезжала полиция, потому что мама гонялась за папой и била сковородкой по башке. Они любили друг друга, но и ругались много. И чтобы не видеть этого, я играл на пианино либо сидел в своей комнате и бренчал на гитаре.

Отец умер в 66 лет, потому что был алкоголиком, но прожил полноценную жизнь. Маме было 80, и она ничего не делала. Я пытаюсь найти баланс. Не хочу быть как мама и бесцельно дожить до 80 лет. Но и в 66 лет, как отец, умереть тоже не хочу.

– Какой была твоя первая электрическая гитара?

– Модель Teisco. Это иронично, потому что в ней было аж четыре звукоснимателя, а все знают, что обычно я использую только один. Первыми песнями, которые я научился играть на той гитаре, были «Pipeline», «Wipeout» и «Walk, Don’t Run» группы The Ventures. У меня, кстати, есть кадры, снятые на кинокамеру Super 8¹⁵, где я в 6 классе выступаю на шоу талантов. Звука, правда, нет. После этого я стал играть песни Cream, а потом Grand Funk Railroad и Black Sabbath. Я уже давно продал свою первую гитару Teisco, но нашел точно такую же.

– Как ты учился играть на гитаре?

– Слушал песни либо радио и подбирал мелодии на слух. В молодости я был очень стеснительным. Часто молчал, из-за чего одноклассники считали меня придурком. Пить я начал в 12 лет – папа дал стопку водки и сигарету после того, как меня укусила немецкая овчарка, – и продолжил, потому что постоянно стеснялся и нервничал. Еще пил каждый раз, чтобы успокоить нервы, когда мы выступали с группой отца.

Когда я напивался, мог всякое ляпнуть, хотя это были пьяные бредни, и трезвый я бы такое не сказал. В школе было непросто, девочки вечно прикалывались надо мной и использовали, а среди качков и спортсменов я не вписывался, поэтому просто оставался дома и часами играл на гитаре. Почти все старшие классы я запирался у себя в комнате и говорил себе: «Послушай, гитара никогда тебя не предаст и не сделает больно, как очередная телочка». Чем больше усилий и внимания я прилагал к игре на гитаре, тем больше чувствовал отдачу.

– Когда ты начал играть в группах?

– Когда я научился играть на гитаре, были только мы с Алексом. Мы долгое время играли вместе. В самом начале басиста не было. Я играл чертовски громко, и его все равно не было бы слышно. Мы с Алексом выступали в группе отца: в загородных клубах, на свадьбах, церемониях, бар-мицвах. Папа каждый воскресный вечер выступал в клубе Continental, а мы ему аккомпанировали. Мы выступали в загородном клубе La Mirada, а он играл в местечке The Alpine Haus в долине Сан-Фернандо, и на нас была национальная одежда баварцев. Те песни в стиле «полька» очень странные. У всех ритм I–IV–V, но они напоминают кантри. Алекс сидел и играл с ними на барабанах, потом выходил я и играл на гитаре с Алексом. Когда группа делала перерыв, мы с Алексом играли вдвоем для публики, а папа ходил со шляпой, пытаясь собрать деньги. Занятное было время.

Все группы, которые играли в клубах Голливуда после нас, упускали важную деталь. Прежде чем перейти в клубы, они не выступали на свадьбах, бар-мицвах и польках, как это делали мы. Я не говорю, что нужно обязательно играть по клубам, но ты учишься понимать, как угодить разного рода публике.

– Van Halen действительно не звучали, как любая другая группа, игравшая в клубе в 1970-е, тогда как многие коллективы, выступавшие в клубах Голливуда в 1980-е, звучали как Van Halen.

– Раньше звукозаписывающие компании, по сути, определяли тренды и моду. Когда появились панк и Новая волна, лейблы подписали несколько панк-групп и коллективы Новой волны и продвигали их. То же самое было с появлением Nirvana и Pearl Jam, и сразу же каждому лейблу пришлось подписать гранжевую группу. Спустя какое-то время все приедается, и ты выжимаешь максимум, поэтому все циклично. Но главный элемент – это простота рок-н-ролла. Когда мы начинали, никто не думал о славе. Мы просто играли музыку.

– Я хорошо помню объявления в 1980-х о поиске музыкантов: «Обязательно длинные волосы». Было ощущение, что куда больше всех интересовал твой внешний вид, а не то, как ты играешь.

– Напоминало плохую службу знакомств. После нас были хорошие группы, которые играли по клубам, но спустя какое-то время музыка превратилась в индустрию, и всех стал интересовать исключительно внешний вид.

Сегодня у каждого второго дома есть рабочие станции, профессиональные студии, они могут слепить песню из кусочков, сделать что угодно, но живьем сыграть это не могут. Могут танцевать и открывать рот под музыку, однако исполнить ее они не в состоянии. Музыку исполняли живьем задолго до того, как появились технологии, способные ее записать. Думаешь, Бетховен или Моцарт стали бы тратить свое время на сочинение музыки, если бы у них под рукой была студия звукозаписи на 24 канала или Pro Tools? Просто представь, сколько они всего могли сочинить.

– Как от исполнения чужих песен вы перешли к своим?

– Когда мы играли по клубам, то учили ровно столько песен из «топ-40», сколько требовалось для выступления. Но нужно было играть 45-минутные концерты. Даже если ты знал тридцать песен, этого хватало лишь на два концерта по 45 минут, потому что большинство песен «топ-40» длятся всего три минуты. Мы решили, что можем исполнять собственный материал, и пока звучит ритм, всем плевать, чья это песня.

Однажды в Ковине мы выступали в клубе Posh. Никогда этого не забуду. Все свои песни «топ-40» мы сыграли и приступили к исполнению собственного материала. Владелец клуба подходит к нам, пока мы играли, и говорит: «Погодите! Я вас брал исполнять песни „топ-40“. А это еще что за дерьмо?!» Он велел нам проваливать и даже аппаратуру забрать не разрешил. Пришлось вернуться на следующей неделе и все забрать. И так было всегда. Либо гитарист слишком громко играет, либо играет чересчур психоделическую музыку. Все всегда жаловались именно на меня.

Забавно, но как бы сильно я ни старался звучать как на пластинках – а я старался, – все равно звучал по-своему. Мы раньше исполняли песню The Isley Brothers «It’s Your Thing», но все считали, что это песня Black Sabbath, потому что я играл ее через усилитель Marshall. Это был фанк в стиле Black Sabbath! Мы исполняли «Get Down Tonight» группы KC and the Sunshine Band, все в этом духе. Но мне ближе всего были песни Black Sabbath. Однако мне повезло. Если постоянно играть, спустя какое-то время понимаешь свою сущность.

– В самом начале пути Van Halen вы хотели назвать группу Rat Salad («Крысиный салат»). Вы явно были большими фанатами Black Sabbath.

– Мы исполняли почти каждую песню Black Sabbath. Я раньше вообще пел в каждой песне Black Sabbath, которую мы играли, песни вроде «Into the Void», «Paranoid» и «Lord of This World». Я вырос, слушая Тони Айомми, но, если он носил крест и играл левой рукой, это отнюдь не означало, что мне нужно делать точно так же. Если у Клэптона была африканская прическа, это отнюдь не значило, что и у меня должна быть. Мне просто нравилась музыка. Дэвид Ли Рот любил говорить, и это было забавной правдой, что нужно просто знать, куда смотреть. Дело не во внешнем виде. Я никогда никого не копировал и не считал, что, если буду одеваться так же, у меня все получится. Или если напишу такую же песню, у меня все получится. Я просто слушал, как играют другие, чтобы и самому уметь сыграть.

Я считал Тони Айомми из Black Sabbath мастером риффов. Они мне нравились. Я не критикую Оззи за его пение, но послушай «Into the Void». Рифф охренительный. Это было за пределами серф-музыки¹⁶ и джаза. Не похоже ни на что, что я когда-либо слышал прежде. Чертовски тяжелая музыка. Я ставлю ее в один ряд с (напевает вступление на четырех нотах в Пятой симфонии Бетховена). Что можно спеть поверх такой музыки? Послушай основной рифф, где Тони играет на шестой струне. Она звучит, словно обрушивается кирпичная стена, внушает страх. Каждая группа на планете до сих пор так делает. Таков шаблон рок-н-ролла.

– Ты также упомянул, что на тебя оказал влияние Эрик Клэптон.

– Да, оказал. Я снял несколько его гитарных соло нота в ноту, но дальше этого дело не пошло. Мне нравились концертные записи Cream. Мне кажется, там и зародился фирменный стиль Клэптона. Он был единственным парнем, кто в то время играл такие соло. Его концертные импровизации также помогли мне обрести собственный гитарный голос, потому что в плане оборудования я был ограничен. В 1968 году на тех концертных треках с альбомов Wheels of Fire и Goodbye Эрик использовал естественный перегруз со стеков Marshall. Денег у меня не было, и я не мог себе позволить купить фузз¹⁷ или «квакушку», или что там еще было у Хендрикса. Я просто подключался напрямую через усилитель и врубал на полную мощность. Чтобы добиться иного и уникального звучания, приходилось использовать пальцы и воображение.

Я с уважением отношусь ко всему, что делал Клэптон, но мне также нравилась ритм-секция Cream. Послушай песню «I’m So Glad» на альбоме Goodbye и сделай баланс на правом канале – Джек Брюс и Джинджер Бейкер играли джаз через перегруженные стеки Marshall. Джек обалденный музыкант. Он играет всю песню, переходя с шестой ноты на пятую, но мне нравится, как он играет с этими двумя аккордами, отчего они звучат еще интереснее. Бас звучит безумно и необычно, с кучей сбивок и смен темпа, а всего два аккорда. Так необычно, но великолепно. Клэптон звучит отстраненно.

– Как ты начал искать на гитаре собственное звучание?

– Во многом это связано с тем, что я никогда не брал уроки, а это тоже сказалось на моей игре. Одну из своих первых гитар я купил в магазине Lafayette Electronics, который был как компания RadioShack¹⁸. У них была 12-струнная гитара Univox, которая мне очень нравилась, но 12 струн мне были не нужны. Я хотел шесть. Я спросил продавца, можно ли снять шесть струн, и он сказал: «Нет». Я спросил: «Почему? Я хочу купить эту гитару. Вообще мог бы мне и скидку сделать, раз я снимаю шесть струн!»

– Какой была твоя первая достойная гитара?

– Я накопил денег и купил золотистый Les Paul 1969 года с синглами¹⁹ P90. Это была первая настоящая гитара, но мне не нравились звукосниматели, которые на ней стояли. Я хотел с двумя катушками. Где-то нашел, вставил в гитару и заменил звукосниматель на бридже.

Когда мы играли в клубах Starwood и Whisky, публика кайфовала от звуков, которые я издавал на гитаре. Все, кто меня слышал, задавались вопросом, как мне удается добиться такого звука с помощью одной катушки. Они же не знали, что я поставил туда хамбакер, потому что правой рукой я закрывал датчик. Они думали, что такой звук у меня получается на длинном узком звукоснимателе. Я не пытался никого надурить, но именно этот звук мне и был нужен. Еще мне не нравился золотой цвет, поэтому я перекрасил гитару в черный. Я всегда любил возиться с этим дерьмом. После покупки постоянно все менял. Примерно в 87 % случаев я добивался успеха. В 13 % я все портил, но все равно в процессе многому учился.

– А каким был твой первый нормальный усилитель?

– У меня был стек Marshall мощностью 100 Ватт, и этот усилитель я использовал на первых шести альбомах.

Я работал в музыкальном магазине Berry & Grassmueck в Пасадене, и однажды в магазин привезли усилитель Marshall, который принадлежал «Дворцу роз». «Дворец роз» – это бетонное здание, где строили повозки для «Парада роз», а раньше там проходили концерты, выступали группы вроде Iron Butterfly и Джими Хендрикса. Когда там перестали давать концерты [последний прошел 17 января 1970 года, при участии группы Eric Burdon and War и Элиса Купера], этот Marshall оказался в нашем магазине. Я никогда прежде не видел Marshall, только на фотографиях и картинках. Я сказал сотрудникам магазина, что мне плевать, как долго придется отрабатывать, но я хотел этот усилитель. Ничто другое меня не интересовало.

Как только я его подключил, он сразу же сгорел. Когда подключаешь усилитель прямо в стену, он издает звук «пшик!» Когда мне его починили, он стал слишком громким. Помню, как-то раз выступал с ним, пока он все еще работал, и я взглянул на него и увидел, как плавятся лампы! Было очень жарко!

Я любил сидеть у себя в комнате и часами смотреть на усилитель. Никак не мог поверить, что теперь он у меня есть. В конечном счете я потом познакомился с чуваком, который работал в «Дворце роз», и он сказал, что усилитель штатный. Вероятно, на нем только ленивый не поиграл. Он всю жизнь был в работе, но прекрасно сохранился.

Когда я впервые вскрыл свой Marshall, то последовал совету одного парня, который об электронике знал еще меньше, чем я, но я его все равно послушал. Он все повторял: «Усилитель-выпрямитель. Усилитель-выпрямитель». Я спросил отца, что значит выпрямитель, и он показал мне большую старую квадратную штуку, которая вообще была не от усилителя. Я покопался в усилителе, пытаясь понять, где находится этот выпрямитель. Конечно же, полез куда не надо, меня здорово шарахнуло током, и я перелетел через всю комнату. По крайней мере, я нашел этот чертов выпрямитель! Но всегда задавался вопросом: «А что случится, если я сделаю вот так?»

Вот так я и наткнулся на Variac [регулируемый трансформатор при напряжении в розетке от 0 до 130 или выше вольт]. Я купил вторую «голову» Marshall, но не знал, что это британская модель, а не американский экспорт, которая у меня уже и так есть. Британские модели заточены под 240 вольт, а американские – под 120 вольт. Когда я впервые подключил Marshall, он не издал никакого звука, потому что напряжение было наполовину меньше, чем требовалось. Я на несколько часов оставил его включенным, думая, что ему просто нужно нагреться, и когда я снова на нем поиграл, его едва ли было слышно. Он звучал искаженно, будто Marshall на максимальной громкости, но очень-очень тихий. Позже я узнал, что британский Marshall может работать при напряжении 240 вольт.

И мне стало интересно, будет ли мой первый Marshall работать, если уменьшить напряжение. Я подумал: может, он даст мне тот же звук, как если бы я включил усилитель на полную мощность, но только звучание будет тише. Начал я с регулятора мощности. Подключил к домашнему электричеству, начал смотреть. И подумал: «Есть какой-то более адекватный способ». Затем я отправился в Dow Radio и купил себе Variac. И все получилось. Фактически благодаря Variac мой усилитель прослужил еще много лет. Я использовал Variac, чтобы понизить напряжение примерно на 89 вольт, чтобы можно было сделать усилитель громче, но при этом не сжечь. Лампочки Sylvania 6CA7 звучат в нем замечательно, но лучший набор лампочек, который у меня когда-либо был в этом усилителе, – это комплект фирмы Telefunken.

– Ты до сих пор используешь Variac?

– Нет. Я использовал его для того, чтобы в клубах гитара звучала еще мощнее. Я стремился получить свой звук, но чуть тише. Мой Marshall работал у меня, только когда громкость и мощность были на максимум. В клубе такое контролировать невозможно. Было бы слишком громко и фонило. Я раньше использовал его для записи, еще до того, как сам стал сидеть за микшерным пультом и контролировать процесс. Я всегда переслушиваю запись здесь [сидя за микшерным пультом в студии «5150»]. Алекс – единственный, кто играет в отдельной комнате. Я играю здесь, чтобы пропитаться атмосферой. Ненавижу сидеть в наушниках. Раньше, когда мы записывались, я играл за стеклом и в наушниках. Я находился слишком близко к усилителю, поэтому начинало фонить, и я понижал громкость с помощью трансформатора Variac. Я еще в 1983 году перестал это делать, когда построил свою студию.

– На фотографиях раннего периода группы у тебя на сцене светлая «голова» Fender.

– Это был Fender Bandmaster. Я использовал этот усилитель многие годы двумя способами. У меня уже был Marshall, но я еще не открыл для себя Variac, поэтому использовал Bandmaster с кабинетом Marshall, когда мы выступали в клубах вроде Gazzarri’s, потому что Marshall был слишком громким. В маленьком доме в Пасадене, где я вырос, мама терпеть не могла «громкие жуткие завывания» – другими словами, мои соло. Она всегда говорила: «Зачем тебе эти громкие жуткие завывания?»

Я понял, что могу подключить колонку во внешнее гнездо Bandmaster, а не в обычное, и звук был очень тихим. Можно все выкрутить на максимум, что я и так всегда делал, и было небольшое количество тока, из-за чего звучало, как на максимальной мощности, только очень тихо. Все говорят, что так делать нельзя, потому что трансформатор сгорит, но усилитель ни разу не сгорел. Звук был очень тихим, мама меня не слышала, но звучало превосходно.

Знал бы ты, сколько я песен так сочинил. В этом его прелесть. Все ранние песни Van Halen с первых трех альбомов я написал через него, сидя в своей комнате. Мой пес Монти сидел рядом, и ему нравилось то, что он слышал. Когда я сочинил вступление к песне «Women in Love», Монти сидел, навострив уши, как собака из компании RCA Victor. Bandmaster был для меня важнее, чем «голова» Marshall, потому все песни я писал с Bandmaster.

– Расскажи про свои самые первые эксперименты с гитарами.

– Я купил гитару Gibson ES-335, которая раньше была моей любимой из-за тонкого грифа и низкого расположения струн. Играть на ней было очень легко, но парням из группы ужасно не нравилось, как она выглядела. У нее был рычаг²⁰ Maestro Vibrola с загнутым металлическим концом, как в модели SG. Мне нравилось, но гитара вечно была расстроенной. Я стал копаться в ней, пытаясь понять причину. Не знаю, может ли кто-нибудь ответить на вопрос, почему так происходит.

Поскольку из-за рычага вибрато гитара постоянно была расстроена, я прикинул: может быть, стоит плотно натянуть первые три струны, а три нижних задевать рычагом, поэтому я распилил согнутую стальную пружину пополам. Сообразил, как натянуть три нижние струны, но никак не мог понять, как вкрутить рычаг в дерево. Просверлил отверстие и вкрутил туда винт, и вроде бы получилось, но спустя время дерево не выдержало.

С этой гитарой [Gibson ES-335] чего я только ни делал. Шлифовал ее на станке, когда хотел стереть покрытие и перекрасить в белый, но не подумал, что верхняя дека у нее выгнута, и в итоге проделал в дереве большую дыру. Я испортил много гитар, но меня это совершенно не беспокоило. Мне важно было, чтобы гитара отвечала моим требованиям.

– Есть фотографии клубного периода, где ты играешь на «Стратокастере» с хамбакером на бридже.

– Я играл на нем некоторое время, пока не собрал свой «Франкенштейн». Поставил туда хамбакер и почти добился нужного звука, но все равно еще было над чем работать. Звук получился каким-то слишком тонким и слабым – возможно, это из-за дерева, из которого выполнен корпус гитары.

Разобрав тот «Страт» на запчасти, я понятия не имел, куда девать провода. Я присобачил датчик к кнопке громкости и остался доволен результатом, поэтому менять ничего не стал. Это все, что мне было нужно. И много лет на всех гитарах, которые я собирал самостоятельно, стоял всего один звукосниматель. А все из-за банального незнания.

– Как вы продвигали Van Halen в годы становления?

– Многие группы делают демозаписи. Мы тоже так сделали. В 1976 году отправились в Нью-Йорк вместе с Джином Симмонсом из KISS. Он увидел нас в каком-то клубе и спросил: «Вы, парни, на лейбле или как? Менеджер у вас есть?», и мы ему ответили: «Нет». А он сказал: «Ого, а вы крутые, я бы хотел с вами поработать». Мы его спросили: «Ты что имеешь в виду?» Оказалось, Джин хотел попробовать себя в роли продюсера рок-группы, и мы, конечно же, согласились, потому что он за все платил.

Мы прилетели в Нью-Йорк, записали самое дорогое демо в мире, но в итоге его не использовали. Даже несмотря на то, что у нас было демо, мы понятия не имели, кому, черт возьми, его отдавать и что с ним делать. Мы ведь никого не знали.

Как правило, группы относят демо в звукозаписывающую компанию, где на диване сидит какой-нибудь клоун и, покуривая, слушает твою запись, а потом говорит, что ему не нравится. Мы просто продолжили выступать в Лос-Анджелесе и его окрестностях. В Пасадене мы сами устраивали себе концерты и легко собирали 3000 человек, продавая билеты по 4 доллара. Это было задолго до того, как мы подписали контракт с Warner Bros. Мы просто обрастали армией поклонников, и постепенно заработало сарафанное радио.

– Что ты извлек для себя после записи демо с Джином Симмонсом?

– Понял, что мне не нравится наложение звука. Джин естественным образом предположил, что я знал, что записывается все именно так, но я сказал: «Э, нет, я так не могу». Хотелось придерживаться своего обычного стиля игры, когда между аккордами я запиливал ноты. Вместо этого приходилось заполнять эти места на записи после того, как я уже записал ритм-партии, поэтому было крайне неудобно.

– Чего тебе больше всего не хватает, вспоминая выступления в клубах?

– Ощущения загадочности и неизвестности. Многое раньше было неизведанным. Не хватает элемента мистики. Не было ни интернета, ни YouTube, и мы умудрялись справляться с разными ситуациями, с которыми сегодняшние группы не справились бы. Очень легко было создать вокруг себя ажиотаж, разрекламировать себя и добиться нужной репутации. Посмотри на Led Zeppelin. Они же с ног до головы были окутаны ореолом таинственности и мистики. И половины того бреда, который все про них несли, никогда не происходило, но, если бы тогда существовал YouTube, люди бы знали, кто они на самом деле.

Необычные гитары Эдди

Гитара: Gibson Les Paul Junior 1955 года

Использовалась: в клубах Голливуда

Черно-белый «супер Страт» «Франкенштейн» Эда стал настоящей звездой в гитарном мире, когда Эдди появился с этим инструментом на обложке дебютного альбома Van Halen. Однако есть несколько фотографий с той же фотосессии, где Эд держит в руках совершенно другую гитару – видавший виды Gibson Les Paul Junior 1955 года, на котором он время от времени играл еще в клубах. И хотя на альбоме Эд не играл на «Джуниоре», история могла бы сложиться совсем иначе, если бы на обложке альбома появилось одно из неопубликованных фото с гитарой.

«Я хотел содрать краску, чтобы сделать другое покрытие, поэтому нанес растворитель, – вспоминал Эд. – Краска все никак не сходила, однако выглядеть корпус стал весьма интересно, поэтому я решил оставить так. Выглядело необычно. Сделал я это сразу же после того, как уничтожил свою ES-335 на ленточном шлифовальном станке, пытаясь содрать краску с гитары. Я не учел толщину корпуса и проделал дыру прямо в дереве! „Джуниора“ надо было шлифовать, потому что у этой гитары плоская поверхность, но в хозяйственном магазине мне предложили попробовать растворитель».

Эта гитара, наряду с первым «Франкенштейном» Эда и Ibanez Destroyer, была одним из нескольких инструментов с клубных времен Van Halen, которые сохранились в личной коллекции гитариста.